НЕПРОЧИТАННАЯ ТЕТРАДЬ (Записки психиатра)

Причин много.

Не можем пока еще сделать человека таким, как хочется: неподвластным глупости, слабости и болезням. Не можем победить наследственность, исправлять гены. Не можем сказать как нужно о том, что получается из нашей слабости, нашей глупости. Не умеем внести человеку в душу необходимую информацию даже тем способом, которым пользуемся тысячи лет, имя которому — воспитание! Не можем научить ответственности — за свою и чужую судьбу. Перед собой, перед близкими, перед будущим…

Я ставлю на место старинный том. Быть может, его и не сдадут в макулатуру мои дети? Как знать…

Кажется, я начинаю злиться. Злиться порой полезно — естественно входишь в рабочее состояние… Вот сейчас я заварю кофе и запишу, наконец, все, что созрело в уме, потому что главное — это тетрадь. Тетрадь, пролежавшая в столе двадцать лет…

Я иду на кухню. Зажигаю газ. На миг задерживаюсь у окна, щурясь от нестерпимо яркого света. Отсюда я вижу город — Оперный театр и парк, спускающийся к реке. Он так разросся после войны, так похорошел за последние годы. И это — добрый знак.

Сколько пришлось повидать в юности! Разрушенные маёнтки в Западной Белоруссии… Скелеты мертвых деревьев, гниющие в бурьяне, в зарослях одичавшей сирени…

Это добрый знак, когда хорошеют парки. Каждый год я радостно наблюдаю, как расцветает Купаловский парк. Благостное возрождение весны! Дружно раскрываются почки на липах, зеленеет вновь посеянная трава…

Я люблю этот вид из своего окошка. Рад, что разменял с сыном неуютную большую квартиру и опять живу в доме, где начинал жизнь. Встречал солнце в подвальном окне, глядел на ноги прохожих… Теперь смотрю с высоты…

Я беру чашку с обжигающим кофе, несу туда, где привык работать, — ставлю на стол у машинки. И снова жмурюсь от яркого света… Такая свежая зелень на тополях!.. Безумно радуются воробьи…

Больная девочка уже сидит в кресле. Поднимает голову от книжки… Мимо шествует толстая уборщица с полными сумками продуктов. Девочка улыбается, что—то спрашивает. Та отвечает улыбкой, кивает на свои сумки.

Это — для меня. Давняя история с минским хлебом… Я не сразу разгадал хитрость ребенка.

А началось все с первого дня знакомства… Я шел через двор за хлебом — в маленький гастроном у суворовского училища. Девочка провожала меня глазами, с болью отводя взгляд, точно сама волочила мою больную ногу.

Я привык ощущать такие взгляды. Встречать сочувствие… Но не пятилетних детей!

Возвращался я на сей раз без любимого ситного, и мы разговорились. А потом она — всегда абсолютно точно — подсказывала мне, в какую булочную завезли минский хлеб, а куда — свежий кефир…

Уж и впрямь, подумал я грешным делом, не проснулось ли ясновидение в больном ребенке? Секрет мне раскрыла бабушка — оказавшаяся, кстати, прабабушкой, окончившей, как и мой отец, учительскую семинарию в Молодечно.

Тайна? Ее не было. Ребенок собирал информацию у каждой встречной хозяйки, чтобы мне потом с раненой больной ногой зря не болтаться по магазинам.

Сверхъестественные способности?.. Что они по сравнению с чудом пробуждения доброты?! Мы не избалованы сейчас такими чудесами.

Слава богу, у меня тоже три внука… Как пробудить это чудо в каждом? Ум, доброту…

Воздействовать на детей методом Шурика и Ольшевского? Освоить открытие — и выпустить из бутылки джинна? Ведь можно переделывать и в рабов, в безвольных, готовых на все убийц, послушных, как автоматы.

Стоит ли играть с огнем? Не обязательно. Просто детей надо воспитывать по—другому…

Один мой ученик, молодой психоневролог, работавший на осмотрах подростков, как—то признался: «Знаете, боюсь спрашивать таблицу умножения. Лучше не спрашивать. Они ее не знают… Иногда, — продолжал он, видя мое удивление, — чувствуешь: вроде нормальный парень, не олигофрен. А что посложнее — спросить боишься. Не развито абстрактное мышление, глубинное постижение смысла…»

Тот же ученик поделился и другими собственными наблюдениями.

Олигофрены, люди с умственной отсталостью первой степени, к тридцати годам, когда начинают вести обычный установившийся образ жизни — семья, дом, работа, — уже ничем не отличаются от окружающих…

Девочка в инвалидном кресле за год освоила программу двух классов — с помощью бабушки, которой пришлось вспомнить профессию своей молодости. Учительница из соседней школы приходила редко — сперва раз в неделю, а потом — только выставляла отметки за четверть. Бабушка освоила школьные учебники и взяла на вооружение всю библиотеку сына. Довольно странную, на первый взгляд, библиотеку… Я узнал об этом случайно.

Обходя апрельскую лужу, я приблизился к ним с бабушкой и невольно прислушался к их беседе. Те следили за раненой птицей. Скворец с перевязанной лапкой, слетевший с чьего—то балкона, семенил по мокрому асфальту, пытался подняться в воздух…

— И все—таки правильно, что дракона выпустили из артефакта… — сказала девочка и вздохнула.

— Откуда выпустили? — невольно вырвалось у меня.

— Из артефакта.

— А что это за артефакт?

— Такой камень — черный и самый прочный на свете, в котором сидел дракончик.

— И кто же его туда посадил? — удивился я еще больше.

— Гоблины.

— Кто—кто? — искренне не понял я.

— Нечистики! — шепнула мне на ухо бабушка. — Сколько в детстве слыхали сказок! А теперь… своих написать — не могут: ихние читаем… — и пояснила, кивнув в неопределенность: — Саймак. Американский фантаст…

Я ждал объяснения от ребенка.

— Гоблины или тролли, — продолжала тем временем девочка. — А может быть, их создатели… Те, кто прислал к нам всех этих роботов, когда человека еще не было на Земле…

Пристыженный, я попросил почитать книжку. И проглотил ее с удовольствием.

Хорошая сказка для взрослых. А я вот и не додумался бы прочесть ее внукам. Хоть знаю, что развивать фантазию, интеллект, доброту имеет смысл только в таком возрасте. Позднее, как ни горько, это почти бессмысленное занятие. Девочке было тогда пять лет…

Теперь она выросла — ей уже семь. Вчера бабушка читала ей приключения Синдбада—морехода. Х—м… Мне и самому читали это вслух до школы. Бабушка читала. А сейчас — радио, телевидение…

Но не слишком ли мы разжевываем? Не ошибаемся ли, когда боимся, что чего—то дети не поймут? Дети вовсе не должны понимать все. Непонимание стимулирует любознательность и мыслительные способности. Информация, не пробуждающая вопросов, — пустой труд писателей и режиссеров…

«Разум создан для неповторимого, — читал я у П. Валери. — Разум повторения не выносит. Увидев однообразие — он отворачивается…» Разум этой несчастной девочки уже никогда не отвернется от нового. От трудного. От чужой боли.

Она готова принять открытие, сделанное Шуриком. Только ради нее я не сжег тетрадь! Да, я хотел сжечь. Никто не посмел бы меня осудить. Преждевременные открытия так же вредны, как преждевременные роды.

И все же я не смог этого сделать. Каждый раз, когда рука тянулась к тетради, вспоминался тот последний разговор с Шуриком: он умолял сберечь тетрадь для сына… Глупец! Просил сохранить не сына — тетрадь! Сына я ему не сохранил. Его сына — моего внука — воспитала Татьяна: в нем нет ничего ни от Шурика, ни от меня.

Татьяна — моя дочь. Слишком скоро она поселила у нас Шурика в качестве зятя. Я был рассержен и… огорчен за способного ученика. Но — счастье дочери!..

Вначале мы жили вместе. Потом пришлось строить кооперативную квартиру. Перед тем ужасным походом Татьяна как раз собиралась подать на развод. Ее будущий второй муж, человек уже тогда с очень выгодным положением и окладом, неожиданно потерял жену. Я умолял подождать…

В тот день пришел Шурик.

— Сохраните это, профессор… — сказал он и положил на стол коричневую тетрадь. — Помните желтые рододендроны? У них такой сумасшедший запах…? Он наклонился и долго нюхал стоявшую на столе сирень. — В прошлом году мы с Лидой сделали это открытие. Тогда я чуть не погиб в Карпатах. Сдуру полез за цветами. Сорвался. Повис над обрывом. Кричать было бесполезно — шум реки заглушал звуки. Голова кружилась не только от высоты… я вспомнил уже потом — одуряющий, сильный запах. Сил продержаться хватило бы ненадолго. Я мысленно простился с жизнью… И Лида услышала мои мысли. Прибежала, бросила со скалы веревку. С тех пор мы знали мысли друг друга…

— Постоянный контакт? — спросил я не без некоторого удивления.

— Не зависящий от расстояния, — кивнул Шурик. — Методику мы выработали потом. Обучить можно каждого человека. Все записано в тетради. Единственное, что нужно, — особый запах. Возможно, он как—то стимулирует восприятие. Только вам… не советовал бы читать. — И болезненная улыбка омрачила его лицо.

Я почувствовал его боль. Мальчишка! Переживает…

Пора бы знать: в моем возрасте научишься читать мысли и без методики. И поймешь: телепатии — этого дара — не пожелал бы и своему врагу…

Он глянул совсем по—новому:

— Неужели?

Вот тут—то мне и открылось…

— Кажется, поздно! — сказал я, убивая его надежду. — Ведь ты подарил мне тогда букет? Верно? А я—то думал, что до шел сам…

— Нет—нет! — замахал он руками — Что вы! Это были просто цветы… Я не знал, что получится без методики!

Почему это пришло мне в голову только теперь? Дурманящий, тонкий запах желтых цветов? Значит, все дело в нем? Активируются центры древнего обонятельного мозга… Методику вырабатывает жизненный опыт…

Та весна… Мы шли по бело—розовой пене лепестков. Это была последняя такая весна в моей жизни.

Боль, ужас, глупость человеческих мыслей… Тайные, запрятанные в подсознание грешки… Радость, тщеславие, самодовольство… Скудность человеческих душ. Все это обрушилось на меня с той минуты, окутало, оглушило, не давало радоваться даже весне. Не оттого ли я так критически воспринимаю родных детей?

— Я все знаю о ваших детях. — Шурик прикрыл глаза. — И о дочери, и о сыне…

Сын — моя вторая боль. О такой боли лучше всего молчать. Он и его жена… Тоже врач. Врач—гинеколог. Каждый день приносила в дом коробки конфет. Конфеты… Может быть, я старомоден, но простите мне мою старомодность! Это самые обыкновенные взятки.

— Поверьте, я не хотел бы знать… Кому хочется…

— …вынести столько боли, — закончил я мысль за него. — Телепатия — это ноша. Тяжкое и радостное бремя. Ясновидящий должен вынести боль всех людей.

— Поэтому она не дается нам от природы. Прежде надо выработать защиту… Противоядие.

— Иммунитет! — подсказал я. — Он тоже вырабатывается в течение жизни.

— Вот и не отговаривайте меня от похода! Мы идем вырабатывать иммунитет… — Он сжал голову в ладонях. — Все не так просто… Лида меня любит.

— Что? — удивился я, подумав с ужасом, что он поймет сейчас мои мысли.

Я думал не о Татьяне. Но он только покачал головой.

— Любовь — частный случай того, что мы всегда искали… Это и есть ясновидение, одна из его разновидностей, доступная в принципе каждому…

Теперь я подумал и о Татьяне…

— Но как же семья? Сын?

— Все это ужасно, — кивнув, согласился Шурик. — Но вы тоже знаете все… И что это такое — разрыв телепатического контакта…

Я знал. Это я знал… Он встал и, протягивая мне тетрадь, сказал совсем не то, что следовало:

— Сохраните ее для сына…

Жизнь наказывает за все. Но иногда она наказывает слишком жестоко. Слишком жестоко. В том числе и тех, кого следовало бы пощадить… Но жизнь есть жизнь. Я всегда чувствовал, что впереди — трагедия. И когда он ушел, не попрощавшись. И в отпуске — когда не было от них никаких вестей из похода.

В Крым мы взяли Татьяну с сыном. Ехала она неохотно. Я упросил отложить развод… Мы собирали ракушки в Мисхорском парке.

Солнечный парк с горячим запахом южных сосен… Благоухание цветущих магнолий. Прогулки в горы. Теплые вечера — песни цикад, ароматы ночных растений. Дикий пляж с прибрежными валунами.

Море…

Татьяна даже не беспокоилась, что нет телеграммы от Шурика. Потом были и телеграммы… Хлопоты с вертолетом, который пришлось оплачивать институту…

Все это не было, как положено, зарегистрировано. Нашли только лодку и кое—какие вещи.

Впрочем, я не уверен — были ли это их вещи. Так и не выбрался в те места. Думал: это рядом — Свердловск, Катунь… На защиту летел с надеждой. Оставалась еще иллюзия. Думал, как—нибудь доберусь — вездеходом, на лошади. Привлеку местных спасателей.

Садился в самолет — еще была злость… А после — вечная радость взлета.

И, глядя сверху на уменьшенный земной макет — на все, что нас окружает, упрощенное до схемы искусственного макета, — с игрушечными машинками на лентах дорог, лениво вращающими игрушечные колеса, с кубиками домиков и четкими прямоугольниками полей, я думал: «Если бы все—таки был бог и смотрел на Землю вот так, с высоты, ведь он бы ни черта не разбирался в нашей жизни! Как это просто все, если глядеть сверху! Уныло, запрограммированно, однозначно. Ведь даже не предположить, что там, на четкой цветной схеме, в каждой коробке дома, столько сложности, столько боли! Что там — люди, в душе которых — сложность на несколько порядков высшая, чем сложность природы, того просто—напросто умело сделанного макета, если смотреть с высоты…»

Много лет я тешил себя надеждой: они живы, они заблудились в тайге! Они найдутся. Ведь там граница — думал я, изучив карты. Может быть, они потеряли ориентировку? И тайга сверху выглядит, как макет. Не все так страшно…

Они не вернулись. До сих пор я не открыл тетрадь… Что мне делать с ней, я не знаю.

Нужна ли она? Нужно ли нам само открытие? В нем заключено неслыханное могущество переделывать человека. А это решило бы так много проблем: проблему ясновидения, проблему преступности, проблему пьянства. Тогда бы психиатрия стала царицей наук! Она могла бы создать гениев, воспитывать и пробуждать таланты!

Но если бы все было так просто!.. Подчиненной энергией атома можно сжечь и можно обогреть планету — любое открытие имеет две стороны. Две и не более. У открытия Шурика есть третья… Об этом я молчал до сих пор. Методика телепатического контакта…

«Все записано в той тетради. Обучить можно каждого человека», — сказал, уходя, Шурик.

Только позже я понял, что это значит. Когда его не стало. Когда он заново поселился во мне… Нет, это не литературный прием! В этом — главная сторона открытия! Если методикой владеют два человека, происходит двухсторонний контакт — полный обмен информацией, памятью: обмен личностями.

Шурик…

Он — это я; я помню всю его жизнь. Подробности детства всплыли откуда—то в моей памяти… Мама в белом платке. Русская деревня, не похожая на мою. Косьба. Экзамены в институт. Любовь… Лида. Я вспомнил себя глазами трех первокурсников в маленькой ординаторской на первом заседании кружка… Шурик, Лидочка и Ольшевский — три человека, которые живут во мне.

Быть может, древняя мечта человечества о братском и вечном единстве — не такая уж наивная утопия? Но способны ли мы к этому теперь? Способны ли принять в себя других и с чистой совестью поделиться душою с кем—то? Нужно ли нам это открытие сегодня?

Может быть, это следующее достижение эволюции. Эволюцию не остановишь. Но это — тысячи, миллионы лет. За такой срок люди переменятся сами собой. Как еще изменить людей? Возможен ли третий путь? Пока мы не властны даже над генами, над наследственностью. Нам остается влиять на людей через их души — через сознание. Это есть воспитание! Люди воспитываются из детей!

А детей уже сегодня мало воспитывать так, чтобы получившиеся из них взрослые захотели себя менять: совершенствовать. Воспитывать шире, смелей, искусней! Кого же воспитывать?! Тех, кто к тридцати годам будет готов прочитать тетрадь, лежащую в верхнем ящике моего стола.