Болотный Тигр

– Вы давно живете на мельнице?

Она еле поспевала за ним.

– Шесть лет.

– А куда делись Талфорды?

– Не знаю. Дядя купил мельницу у старой супружеской четы – вот все, что мне известно.

– Чем вы занимаетесь? Земледелием?

– Нет. У нас очень мало земли – какой-нибудь акр. Ближние земли в основном принадлежат мистеру Брауну. Мы делаем ювелирные украшения.

– Что? – он замедлил шаг и обернулся.

Розамунда с достоинством уточнила:

– Папа был серебряных дел мастером… и сейчас еще…

– Странное занятие для здешних мест.

– Это почему же?

– Я всегда считал, что этим лучше заниматься в большом городе.

– Прежде, чем что-то продать, нужно произвести. Мы делаем украшения. ("Делали", – уныло поправилась она про себя.)

Они вышли из леса и увидели, как серебрится в лунном свете водная гладь. Дойдя до переправы, спутник Розамунды окинул скептическим взглядом красную плоскодонку.

– Еще одно новшество! А где прежний ялик?

– Откуда я знаю? – огрызнулась девушка, проклиная себя за то, что позволила этому человеку задеть ее за живое.

– Должно быть, валяется вверх дном где-нибудь вверх по течению.

– Да.

– А говорили, что не знаете.

– Я и не знала, что раньше его использовали как паром. На излучине действительно лежит старая шаланда.

– Она прослужила бы еще лет тридцать – при надлежащем уходе. Это была добрая лодка! Я заботился о ней, когда был мальчишкой.

Розамунде не потребовалось уточнять, жил ли он здесь в детские годы. До них доходили слухи о хозяине Торнби-Хауза; он родился и вырос в этих местах и покинул их двенадцать лет назад.

Когда они переправились, он не помог ей выйти из лодки, а вскарабкался по склону и подождал, разглядывая мельницу.

– Скоро понадобятся подборки. С тех пор, как я был здесь в последний раз, уровень воды повысился на добрый фут. Вы пристроили еще одну ступеньку?

– Нет, – Розамунда прошмыгнула мимо него. – Когда мы приехали, она уже была. Я лучше пойду вперед, предупрежу сестру.

Она легко преодолела пять крутых ступеней и вбежала в дом.

– Дженнифер! Дженнифер!

– Да? – Дженнифер выскочила из своей спальни с лампой в руке. – Ты так быстро обернулась! Что…

– Некогда объяснять. Я случайно встретила мистера Брэдшоу из Торнби-Хауза. Он только что вернулся и захотел взглянуть на отца.

– Мистер… Но где же…

– Тихо! Потом расскажу.

В этот самый момент в прихожую шагнул мистер Брэдшоу. Именно шагнул: сделал шаг и замер, глядя куда-то поверх головы Розамунды. Она усмехнулась про себя. Ясно: на него, как бывало всегда, произвела впечатление Дженнифер – с рассыпанными по плечам льняными волосами, в халате и выглядывающей из-под него ночной рубашке, воплощение красоты и женственности. Огромные голубые глаза, губки бантиком, слегка вздернутый носик, матовая кожа – свет от лампы создавал вокруг нее оранжевый ореол. "Мадонна с лампой," – без тени зависти подумала Розамунда. Полная противоположность сестре, она, тем не менее, нежно любила Дженнифер и гордилась ею. Вот и сейчас ее красота сразила даже этого чурбана.

– Мистер Брэдшоу… Моя сестра… – представление сопровождалось нетерпеливым мановением руки – Ну что, он пришел в себя?

– Нет.

Странный посетитель последовал за Розамундой по лестнице. Дженнифер проводила его взглядом.

Розамунда с минуту вглядывалась в отца, а затем подняла глаза на гостя.

– Кажется, ему лучше. Дыхание стало более глубоким и ровным.

Брэдшоу приподнял веки лежавшего на полу мужчины. Приложил ухо к груди. И наконец, впился загадочным взглядом в его лицо.

– С ним все в порядке? – пролепетала Розамунда.

– Да. Я бы сказал, да. Дайте ему отоспаться. Позвольте, я подниму его.

Розамунда отпрянула. Брэдшоу нагнулся и без видимого усилия отделил от пола отяжелевшее тело ее отца.

– Где его комната?

– Несите сюда.

Розамунда схватила со стола фонарь и поспешила в свою спальню. Там она поставила фонарь на комод, отвернула мятое покрывало и отошла в сторонку, давая дорогу Брэдшоу с его ношей.

– Ничего с ним не случится. Укройте его.

Розамунду покоробил этот пренебрежительный тон.

Можно подумать, не произошло ничего особенного.

– Я все же сбегаю за врачом.

– Напрасная трата времени. Вряд ли врач скажет вам спасибо.

– Что это значит? – послышался от двери голос Дженнифер.

Мистер Брэдшоу обернулся и, прежде чем ответить, с минуту молча разглядывал девушку, чья красота хоть и поразила его, но не настолько, чтобы смягчить его манеры.

– Он в стельку пьян.

Ошеломленная, Дженнифер не нашла, что сказать. Зато Розамунда не растерялась.

– Но это невозможно!

Он метнул на нее взгляд через плечо.

– К сожалению, это факт.

– Да нет же, он наглотался дыма!

На этот раз Брэдшоу целиком повернулся к ней и смерил скептическим взглядом ее маленькую фигурку.

– Оставайтесь при своем мнении, но смерть от удушья ему не грозит, – он приподнял изогнутую бровь. – Вас это удивляет? Неужто не знакомы с запахом виски?

Знаком ли ей запах виски? Да она ненавидит его всю свою сознательную жизнь! Ведь это из-за него они оказались погребенными – по выражению Дженнифер – в этой болотистой глуши. Однако, когда они стаскивали отца с кровати, от него ничуть не пахло! Три месяца он не брал в рот ни капли спиртного и до вчерашнего дня не отлучался из дому. А вчера они все трое поехали в Или. Они с Дженнифер по очереди неотлучно находились при отце. И все-таки не уследили! Как бы ни был груб этот человек, Розамунда почувствовала: он говорит правду. Должно быть, его обоняние тоньше… но не только это. Он взял в расчет и другие признаки. Розамунда не в первый раз видела отца в таком состоянии и должна была бы сразу определить причину… не возникни паника из-за начинавшегося пожара. Ей и в голову не пришло, что отец напился. Стыд – как будто это случилось по ее вине – заставил девушку понуриться. Однако уже в следующий момент Розамунда резко вскинула голову и чопорно заявила:

– Большое спасибо за помощь.

Он по-прежнему молча смотрел на нее. "Наверное, считает меня круглой идиоткой, которая по ночам носится по болотам в поисках врача для горького пьяницы. Убить меня мало!"

Так и не проронив ни слова, Брэдшоу вышел из комнаты. Розамунда чувствовала себя раздавленной.

А что Дженнифер? Сестра тоже смотрела на нее, прижав ладони к пылающим щекам. Только после того, как хлопнула входная дверь, она осмелилась открыть рот: – Ужас! Какое унижение! Дернула же тебя нелегкая притащить сюда этого типа! Окажись на его месте Эндрю, было бы не так стыдно. Но я не верю. Откуда у отца виски? Ты вчера не оставляла его одного?

Розамунда покачала головой.

– Я – нет. С тем же успехом я могу адресовать этот вопрос тебе. Ты никуда не отлучалась?

– Нет, разумеется. Вот только…

– Что?

– Когда мы сидели в кафе – ты ходила в лавку за припоем и всем прочим, – он ненадолго отлучился в туалет; помнишь, там, возле двери, за перегородкой? Ох! – Дженнифер поднесла ладонь ко рту. – Вот когда он и улизнул – в соседний магазинчик. Да! Там как раз торгуют бакалеей и алкогольными напитками. Ему хватило нескольких минут! Ох, Рози!

– Ладно, сделанного не поправишь. Но как же мы не почувствовали запаха? А он, – девушка кивнула в ту сторону, где недавно стоял их гость, – почувствовал!

Она перевела взгляд на побагровевшее лицо отца. Тот прерывисто сопел. Как же она не догадалась?.. Розамунда вышла из комнаты и направилась в его спальню. Там она, встав на четвереньки, заглянула под кровать. Где же бутылка? Она поискала в шкафу – с тем же результатом. Дженнифер тем временем обследовала комод.

– Пусто, – сказала Розамунда. – Просто ума не приложу…

– Слушай, Рози, он ведь мог и не заходить в магазин – это всего лишь предположение. Наверное, тот тип ткнул пальцем в небо.

– Нет, он знал наверняка – так же, как мы с тобой. Я бы и сама сообразила, если бы не паника из-за пожара. Ладно. Здесь мы ничего не нашли – значит, он припрятал ее в другом месте. Стоп! – Розамунда приставила к шкафу стул и, забравшись на него, открыла верхний ящик, где хранилось постельное белье. Она пошарила внутри и тотчас нашла то, что искала, – и даже не одну, а четыре плоских бутылки.

– Целых четыре! – Дженнифер брезгливо рассматривала находку. – А ведь обещал! А, что толку!..

– Ты права – что толку?

– Но как клялся!

– Раньше тоже клялся. Ладно. Идем, выпьем чаю.

– Не понимаю, как ты можешь оставаться такой спокойной, – упрекнула Дженнифер, следуя за сестрой вниз по лестнице. – А завтра нас ждет отвратительный спектакль – так называемое раскаяние.

– И мы, как обычно, простим.

– Я – ни за что. Сказала в прошлый раз – больше не прощу!

– Тогда выходи замуж за Эндрю – единственное спасение.

– Не издевайся, Рози.

Розамунда резко остановилась на пороге кухни.

– По-твоему, я издеваюсь?

– Извини, но так получается. Ведешь себя так, словно ничего не случилось.

– А как надо? Рвать на себе волосы? С этим покончено – много лет назад.

Можно было подумать, что Розамунде не двадцать два, а шестьдесят два года. Она и впрямь никогда не чувствовала себя молоденькой девушкой. Какая молодость, если она с юных лет тащила на себе бремя ответственности за отца – слабохарактерного, и все же родного выпивоху.

Она подсела к камину и подбросила дров. Зажгла масляную лампу. Поставила чайник.

Дженнифер сидела за столом, подперев рукой подбородок. Розамунда устроилась в кресле возле камина. Обе молчали.

В разговорах об отце рано или поздно наступал момент, когда атмосфера накалялась до такой степени, что любое слово грозило взрывом.

Розамунда живо вспомнила первый такой случай – тогда еще была жива мама. Розамунде исполнилось девять, и Дженнифер – одиннадцать лет. "Не ходи к папе, – сказала мама. – Ему нездоровится, у него болит голова." Как раз в это время Дженнифер вернулась с урока танцев – не вошла, а ворвалась, громко хлопая дверьми, с балетными туфлями в руке. Розамунда стала упрекать ее за то, что она шумит, когда папе плохо. В ответ Дженнифер накричала на нее:

– Хватит нести чепуху, не то получишь затрещину! Меня тошнит от такого лицемерия! Болен? Как бы не так! Надрался, вот и вся болезнь!

– Как ты можешь, Дженнифер? Папа вовсе не пьян!

– Не будь дурой, – теперь голос сестры звучал тихо и отрешенно.

Девочки сели рядом на кровать, и в доме воцарилась неестественная, страшная тишина. Розамунда поняла: Дженнифер говорит правду. Она вспомнила прежние «недомогания» отца, и у нее прояснилось в голове. Многое стало понятным: например, почему мамины родные не желали с ними знаться. Мать была урожденная Монктон; даже отец время от времени приговаривал: "Ваша мамочка – из Монктонов, фу-ты, ну-ты!" Его «недомогания» были странным образом связаны с этим обстоятельством. Потребовалось некоторое время, чтобы Розамунда поняла истинный смысл того, что прежде считала беззлобным подтруниванием. Оказалось, что Генри Морли не столько гордится, сколько попрекает жену ее происхождением. В то же время они искренне любили друг друга – до самой смерти матери. Случались, конечно, размолвки и даже рвущие сердце скандалы, за которыми, как правило, следовал переезд в другой город, где отец надеялся начать новую жизнь и работать за двоих – на кого-то, кто оценит это по достоинству. Для этого у него были все основания, потому что Генри Морли был ювелиром милостью Божьей. Еще подростком он поступил к Монктонам, обучался у одного из их лучших мастеров.

Монктоны были старинным родом, из которого вышло немало непревзойденных ювелиров. Они охотно передавали опыт тем, кого считали достойными – в их числе оказался и Генри Морли, у него были золотые руки и верный глаз. Уже в тридцать лет ему доверили руководить мастерской. Сообщая ему эту новость, Арнольд Монктон позволил себе минимальную долю снисходительности. Спустя три дня, все еще чувствуя крылья за спиной, Генри Морли познакомился с его дочерью Дженнифер. Видеть-то он ее и раньше видел, а разговорился впервые. Их взгляды встретились, соприкоснулись руки, и будто молния пронзила обоих. Исход оказался плачевным. Арнольд Монктон не стал разыгрывать благородного отца, а поставил дочь перед выбором: либо он, либо "этот выскочка Морли".

"Выскочка Морли" решил доказать, что обойдется и без его поддержки, – не тут-то было. Орешек оказался крепче, нежели он ожидал, опьяненный любовью и первыми успехами. Работы хватало, но только рядовой. Те, кто достиг в этом деле высокого положения, не собирались уступать его либо держать подчиненных, возомнивших, будто они мастерством превосходят хозяев. После пяти лет работы в трех разных фирмах и отчаянных попыток самоутвердиться, Генри Морли ощутил потребность в допинге. Постепенно у него вошло в привычку перехватывать рюмочку-другую – главным образом виски.

На шестом году их брака Дженнифер подарила ему дочь, которую назвали в честь матери. Еще через два года родилась вторая девочка – Розамунда.