Кот на дереве (сборник)

Я не хотел прощать Илью, будь он хоть классиком трех столетий.

— Во-первых, — сказал я, — в аннотации указан один автор, во-вторых, наши друзья не могут работать в соавторстве…

Я уверен, что это так. А случись иначе, герою рукописи не позавидуешь.

В самой первой главе, пиши ее мой друг, Эдик вполне бы мог выменять за пару матрешек и десяток химических карандашей самый большой, самый красивый минарет знаменитой стамбульской мечети Ени Валиде, известной еще под именем новой мечети Султанши-матери, но во второй главе, пиши ее новгородец, Эдик непременно бы раскаялся и все оставшееся до возвращения домой время провел в корабельной библиотеке, занявшись, скажем, проблемой славян на Крите; в третьей главе, пиши ее мой друг, Эдик Пугаев в грозном приступе рецидива получил бы в свои нечистые руки знаменитый и таинственный фестский диск, но тут же бы обменял его на килограмм дешевого белого золота и бочонок вина, которое он, Эдик, в четвертой главе, пиши ее новгородец, без всякого душевного смятения слил бы в лазурные воды Средиземного моря, спасая в себе уже почти погибшего человека…

— Мне тоже не нравятся подсказки, — пыхтел Илья. — Моя рукопись в работе, я собирался закончить ее в этом году, но теперь мне трудно сказать об этом определенно. Слишком грандиозную фигуру следует писать, слишком большая ответственность ложится на исполнителя.

Он спросил сам себя:

— Смогу ли я?..

В зале воцарилась тишина.

Председатель поднял голову. Он больше не улыбался. Волевая синева затопила его глаза.

— Не будем спешить, коллеги, — сказал он. — И не надо думать, что наш эксперимент принес только отрицательные результаты. А праздничная атмосфера Будущего? Разве вы ее не ощутили? А это убедительное торжество над эдиком? А возрождение видов, к гибели которых мы сами имели причастность?.. Доверимся времени. Будем работать еще более тщательно, еще более кропотливо, тем более что с данного момента все маршруты МВ закрываются полностью и вплоть до две тысячи одиннадцатого года, когда выйдет в свет… — он поколебался, но все же произнес: — …книга Ильи Петрова.

И замолчал.

Сидел, полузакрыв глаза, счастливый, но усталый, весь уйдя в сложные размышления. А мне почему-то казалось: думает он об одном — кто все-таки написал ту книгу?

12

Вы вправе задать этот вопрос и мне, хотя я, как и Председатель, не могу на него ответить.

Ответить могут только сами Петровы — результатом своего труда. А времени они не теряют. Мы не видим их новых произведений, но они над ними работают, мы не держим в руках их новых книг, но они над ними думают. Им действительно есть над чем подумать, им есть что искать. Им нужны очень верные, очень емкие слова, такие слова, чтобы даже люди Будущего, прочитав их, могли их понять, им поверить. А так должно произойти, я это знаю. Я ведь видел праздник возрожденного куличка, дышал счастливым воздухом Будущего.

Итак, я уполномочен сообщить следующее:

Все слухи об уходе от практической литературной деятельности как Ильи Петрова (новосибирского), так и Ильи Петрова (новгородского) основаны на недоразумении. Оба писателя живы и здоровы, оба активно занимаются любимым делом, оба с удовольствием шлют свои наилучшие пожелания всем участникам нашего форума!

Каждое утро за стеной, в квартире моего друга, гремит будильник, каждое утро за стеной, в квартире моего друга, стучит пишущая машинка. Иногда заходит ко мне сам Петров. Он ходит из угла в угол, проборматывая вслух приходящие в голову фразы, а то вдруг начинает показывает фотографии, полученные из Новгорода. «Смотри! — пыхтит он недовольно. — Я работаю, а этот чертов Илья из Новгорода благополучно лысеет. Если дело и дальше так пойдет, я начну наголо бриться!»

Однажды он рассказал мне притчу о лисе и коте.

Хитрая лиса знала тысячи самых разных уловок, простодушный кот — только одну: при первой опасности он сразу взбирался на высокое дерево.

Лиса посмеивалась над котом, но когда однажды рядом завыли, зарыдали злобные охотничьи псы, лиса на мгновение растерялась: какой, собственно, воспользоваться уловкой?

А кот — он уже сидел на дереве.

Если считать работу единственной достойной уловкой, то оба Петрова давно сидят на дереве.

Вы возразите: две тысячи одиннадцатый год! Мы хотели бы видеть книги Петровых сейчас!

Но любовь к шедеврам подразумевает терпение.

Человек, заглянувший в Будущее, спешить никогда не будет. Время течет быстрей, чем нам кажется, оно течет медленней, чем хотелось бы Петровым. Но человек, побывавший в Будущем, действительно теряет право на спешку. Может, он и не подглядел там ответов на свои многочисленные вопросы, но спешить он уже не будет.

Это сближает.

ПЕРЕПРЫГНУТЬ ПРОПАСТЬ

1

Мир уцелел потому, что смеялся.

Биофизик Петров не понимал народной мудрости.

Когда от Петрова ушла третья жена, он вообще забыл о юморе.

В своей экспериментальной лаборатории, в этой чудовищной железобетонной чаше, полностью изолированной от внешнего мира и тщательно имитирующей условия панэремии — всеобщей первобытной пустыни, какая властвовала на нашей планете в первый миллиард лет своего развития, Петров работал так прилежно, так всерьез, с такой серьезностью, он так жестоко выжигал сумасшедшими молниями глинистые и горные породы, так ожесточенно травил их разнообразными естественными кислотами и умопомрачительными атмосферами, что я иногда начинал сомневаться — работает Петров над проблемой самозарождения жизни или же его цель — убить всякие ее зачатки?

Впрочем, теория абиогенеза, разрабатываемая Петровым, выглядела весьма перспективной.

Шеф к нему благоволил.

Мы тоже многое ему прощали.

Поэтому я и утверждаю: Петров не врет.

Пасся черный бык под его окном, и телевизор у него не работает, и стены в квартире безнадежно испорчены. Короче, случившееся той ночью в Академгородке — вовсе не выдумка.

Они, утверждает Петров, явились, когда он спал.

Ну, понятно, квартира прокурена. Бутылки со стола не убраны. В кофейных чашках мокли окурки. Крепкий сон в такой атмосфере невозможен, к тому же в глаза ударил свет. Наверное, решил Петров, кто-то из ребят, забегавших с вечера, задержался, уснул где-то в углу, а теперь шарашится, пытаясь понять, где находится?

На всякий случай Петров сказал:

— Оставь мне пару сигарет.

И открыл глаза.

2

Их было двое.

Нормальные ребята.

Правда, незнакомые, но оба в хороших кожаных пиджаках.

Длинный, например, был при галстуке. В таких галстуках ходили в годы юности Петрова. Эй, чувак, не пей из унитаза. Ты умрешь, ведь там одна зараза. И все такое прочее. Длинный бесцеремонно устраивался в единственном кресле, не зная, что оно может развалиться под ним в любой момент. А Коротышка копался в книгах, горой сваленных под наполовину разобранным стеллажом. Время от времени он с гордостью приговаривал:

— Я же говорил, что мы его найдем. Вот и нашли!

На что Длинный удовлетворенно кивал:

— Ухоженное местечко.

Не похоже, чтобы он льстил.

Скорее, констатировал тот факт, что ухоженным местечком можно называть и свалку под городом. Однокомнатная квартира Петрова так и выглядела. Наполовину разобранный стеллаж, кое-где застекленный (Светкина выдумка). Беспорядочные груды книг, фотоальбомов, пластинок (Ирка любила музыку). Белье, разбросанное по углам (Сонька так и не приучила Петрова к порядку). На пыльном экране неработающего телевизора затейливо расписался кто-то из приятелей, наверное, Славка Сербин. Ну, понятно, немытые чашки, окурки, шахматные фигурки, бутылки, черт знает что — куча мала, барахло, никому не нужное.

Ухоженное местечко.

Может, оно и было таким. Но не теперь, когда от Петрова ушла его третья жена — Сонька. Если ребята в кожаных пиджаках, подумал он, явились как представители некоего Союза женщин, когда-то обиженных им, то Соньке будет чему порадоваться. Ведь ясно, что создание такого антигуманного Союза могло быть делом только ее рук.

Уж никак не Светки и не Ирки.

Ирка вообще была тихоня. Уходя, не забрала ничего, кроме горьких воспоминаний и неизлечимых обид. Петров даже справку выдал ей о перенесенных страданиях. В течение почти десяти лет он тайком вел дневник, в котором аккуратно отмечал все семейные ссоры. Он во всем оставался ученым. Если подвести правильную теоретическую базу под факты, приведенные в дневнике, считал он, семейная жизнь станет прозрачной. Можно сделать некоторые выводы. Около семнадцати тысяч мелких и крупных ссор, около семидесяти тысяч мелких размолвок — есть над чем поломать головы социологам. Что бы они ни утверждали, но семейная жизнь людей до сих пор полна странных тайн, постижимых не более, чем онтогения. Можно до мельчайших подробностей проследить сложнейший путь превращения зачатка оплодотворенной материи в семейного человека, суть проблемы от этого не ясней. Государство теряло и продолжает терять ежедневно миллионы рабочих часов только потому, что особи, должные работать качественно и умело, работают некачественно и неумело, потому что страдают от неразделенной любви или от семейных раздоров.

Пытаясь понять, что, собственно, происходит, кто эти гости, Петров, как всегда в трудные минуты жизни, поднял взгляд г о ре — к портрету знаменитого Академика, несколько косо висящему на стене.

Бородка клинышком.

Ясный взгляд, галстук-бабочка.

Петров считал Академика своим учителем.

К сожалению он только один раз удостоился чести зреть своего кумира.

На торжественном заседании, посвященном восьмидесятилетию со дня рождения Академика и пятидесятилетию его знаменитой работы «Происхождение жизни на Земле (естественным путем)», Академик, сидя в высоком кресле, поставленном рядом с трибуной, не по возрасту живо реагировал на все доклады и замечания. Петров просто залюбовался стариком, страшно жалея, что изящным научным построениям Академика так и не суждено было оформиться в современную физико-химическую модель. Что же касается собственных научных воззрений Петрова, довести их до Академика он не успел. Когда в перерыве протолкался к креслу, среди окруживших Академика дам и секретарей вдруг пронесся панический шепоток: «Где шоколадка? Где шоколадка Академика?» Видимо, пора было кормить старика. И Петрова оттерли в сторону.

Но эти двое, подумал Петров, вряд ли имеют отношение к Академику.

Скорее, к Соньке. Это она их подослала. За утюгом. Или за швейной машинкой. Или за висящим на стене живым деревом. А то, что время выбрано неурочное, так именно это и подтверждает Сонькину причастность к делу.

3

— Ухоженное местечко, — повторил Длинный.

— Ты спроси, спроси его, — обрадовался Коротышка. — Спроси его, где Листки?

— Лимит наших прав исчерпан, — помрачнел Длинный. — Придется искать самим.

— Да знаю, — недовольно откликнулся Коротышка. — Но ты спроси. У него такой вид, что он ответит.

Петров вздохнул.

Дверь он никогда не запирал и все же…

Третий час ночи… Утром в лабораторию… Подготовлена серия сложных экспериментов…

Вот если бы неожиданные гости могли подсказать, почему обычный минерал до определенного момента остается лишь обычным минералом, а потом вдруг превращается в информационную матрицу, вот если бы они могли подсказать, как происходит волшебная, в сущности, перекодировка минерала в белковый код (чего не удалось решить даже Академику), вот если бы они подсказали, что именно является решающим в этом переходе — колебания магнитного поля, тепловой фон, газовый состав атмосферы или еще какое-то невероятное или наоборот вполне вероятное стечение обстоятельств, тогда бы он с удовольствием встал, сварил крепкий кофе и, забыв о Соньке, или кто там еще их послал, неплохо бы потрепался с ними.

Коротышка тем временем решил поиграть в самостоятельность.

Не глядя на Длинного, он резко повернулся к Петрову и протянул длинную руку:

— Листки!

Он сделал это так решительно, что Петров испугался.

Семейный дневник, который, он, понятно, вел от всех втайне, вполне можно было назвать Листками, но о нем же никто не знал — ни Сонька, ни Светка, ни Ирка. Поэтому Петров закрыл глаза и притворился спящим.

— Лимит наших прав исчерпан, — Длинный в паре был, несомненно, главным. — Надо искать самим.

Он с большим сомнением обвел взглядом захламленную квартиру, а Коротышка, вздохнув, вернулся к книгам, альбомам и пластинкам, просматривая их и затейливо меня местоположение.

После такого досмотра, подумал Петров, я вообще ничего не найду.

Он не одобрял действий Коротышки и Длинного, к тому же его неприятно поразила мысль о том, что рано или поздно они доберутся до грязного белья.

Несколько минут он провел в раздумье.

Дневник лежал под подушкой. Он чувствовал его щекой.

Забрали бы утюг или живое дерево, и убирались бы. Кустик живого дерева, взращенный Сонькой, висел в горшке на стене и действовал Петрову на нервы. Живое дерево никак не могло примириться с тем, что после ухода Соньки его постоянно забывают поливать и выносить на свет. Стоило Петрову уйти на работу, как живое дерево, корчась, выдиралось из горшка и, распластываясь по стене, пыталось добраться до форточки. Оно и сейчас, уверенное, что Петров спит, роняло с корней мелкие комочки сухой земли.

Всю сознательную жизнь Петров занимался беспорядком, ибо что может выглядеть более беспорядочным, чем планета в первый миллиард лет ее существования? Далеко не все коллеги Петрова поддерживали достаточно сумасшедшую гипотезу перекодировки геохимической информации через минералы в белковый код, даже шеф лишь допускал взгляд на жизнь как на некое латентное, до поры до времени скрытое свойство материи, но…

Петрову стало обидно.

Ведь не уйди от него Сонька к бритому, как мусульманин, химику Д., он не искал бы каждое утро чайную ложку в груде постельного белья. Ведь не уйди от него Ирка, он не находил бы засохшую копченую колбасу среди разбросанных по полу книг. А не уйди Светка, по ночам его не будили бы незнакомцы.

При более тщательном рассмотрении Петрову страшно не понравились глаза Коротышки. Близко поставленные, они все время смотрели немного не туда, куда следует смотреть человеку, когда он листает книгу. И оба гостя все время мелко подрагивали, как подрагивает изображение на экране плохо работающего телевизора.

— Спроси, спроси его, — торопил Коротышка. — А то придет нКва, тогда Листки уплывут.

— Ищи!

Почему-то слова Длинного ободрили Петрова.

Он, наконец, привстал. Он дотянулся до халата. Он якобы даже прикрикнул на Коротышку. И тот обрадовался:

— Вот видишь, он заговорил сам. Спроси его, где Листки?

Длинный покачал головой и Петров не без злорадства понял, что, кажется, лимит их прав действительно исчерпан. Он не знал, о каких правах шла речь, но сильно обрадовался удаче. Когда Коротышка случайно задел портрет Академика, Петров совсем осмелел.

— Ты там поосторожнее.

— А чего такого? Не упал же.

— Ты даже не знаешь, кто изображен на портрете.

Коротышка ухмыльнулся. Он ко всему был готов.