Приватная жизнь профессора механики

- 'Рача!' - упрямо повторяла тётя Надя.

Не выдержав преподавательского труда, дядя Саша сбежал от тёти Нади к некоей Нюрке, с которой уехал куда-то в глубинку России, где и сгинул :

Но я был прирождённым преподавателем - я выучил таки жену английскому лучше, чем она знала немецкий, который изучала и в школе, и в ВУЗе. Я просто прекратил говорить с ней по-русски: Но нервы-то тратились, и я всё чаще стремился уйти из дома куда-нибудь подальше. Мечтал, конечно, о Москве, о Насте - днём, и ночью - во снах. Иногда называл жену Настей, ну и получал за это. Никому не советую жениться на силовых спортсменках - штангистках, боксёрках и тому подобных. Напомню, что Лиля была спортивной гимнасткой, а это тоже очень даже силовой вид спорта!

Но один важный вывод я при этом сделал - если одновременно 'встречаешься' с несколькими дамами, то позаботься, чтобы их звали одинаково. Это же так легко сделать! Ну, не выбирай себе в подруги Гертруду, Степаниду или Домну, а - Машу, Настю, Олю или Тамару. Кстати, забегая вперёд, доложу, что в годы моего сексуального расцвета имя 'Тамара' было очень даже популярно. И я избрал его в качестве эталонного. Многие годы подряд у меня были одни только Тамары, и параллельно и последовательно. Друзья даже прозвали меня 'Тамароведом'. Я даже и сейчас обвенчан с Тамарой.

Но это всё пришло гораздо позже, а пока наступила летняя сессия, после которой - летняя производственная практика в ЦНИИСе. И хотя ребят нашей специальности и так на практику направляли в ЦНИИС, я, не рассчитывая на случай, запасся соответствующим письмом оттуда. Жена же осталась на практике в Тбилиси, поближе к дому.

Но, наконец, прошла сессия, всё сдано на 'отлично', и я еду в Москву! Со мной вместе едут студенты - мои целинные приятели - 'старик' Серож Калашян, комсорг Левон Абрамян, весёлый парень-музыкант Толик Лукьянов, 'Крисли' Сехниашвили - сын проректора, проводившего со мной собеседование. Все мы направлены на летнюю практику в ЦНИИС, и нас впятером поселяют в знакомое общежитие МИИТа в большую комнату на 2-м этаже.

Я в Тбилиси тайком откладывал деньги в 'заначку', и по дороге в общежитие зашёл в ювелирный отдел Марьинского Мосторга и купил для Насти обручальное кольцо.

Я едва дождался вечера и, увидев с улицы, что в заветной комнате зажёгся свет, бегом взлетел на четвёртый этаж и, еле сдерживая удары сердца, постучал в эту заветную комнату. Крик: 'Да!'. Открываю дверь - Настя с Зиной сидят вдвоём и пьют чай с баранками.

Увидев меня, девушки и не приподнялись со своих мест, только как-то странно переглянулись. Зина со словами 'третий лишний' выпорхнула в коридор, а я, поцеловав Настю, сел на её место. Меня удивило, насколько холодной была наша встреча. 'Стыдится Зины, наверное', - подумал я и протянул Насте коробку с кольцом.

- Что это? - недоверчиво спросила она, - но раскрыв коробку даже ахнула. Она быстро примерила кольцо, потом сняла его, посмотрела на внутреннюю сторону, убедилась, что оно золотое, и снова надела его, любуясь обновкой.

- Оно моё? - как-то загадочно спросила Настя, и, получив утвердительный ответ, сказала, - мне оно так нравится, я не верну его тебе! - и продолжила, - ты знаешь, я тебе изменила! Густо покраснев и потупив, как обычно, глаза, она продолжила: - я познакомилась с парнем, который неженат, который никуда не уезжает и который меня любит! Конечно, кольца золотые он мне не дарит, - и Настя снова залюбовалась колечком на руке, - парень он простой, не спортсмен, не изобретатель, но мне он нравится. Настя в упор посмотрела мне в глаза, - и я хочу остаться с ним! Ты меня понял? - спросила Настя, видя, что я продолжаю улыбаться, - ты ведь не бросишь из-за меня жену, а я не хочу жить одна. С Сашей я всё-таки разведусь, вот и выйду замуж за Шурика! А ты езжай к своей жене, - вдруг распаляясь, стала повышать голос Настя.

- Ничего не понимая, я встал и вышел из комнаты. У самых дверей стояла Зина и 'переживала'. Она взяла меня за руки и, волнуясь, рассказала то, о чём я уже упоминал ранее. Зина повторила, что она уже 'свободная женщина', и что я ей нравлюсь.

- Зина, ты тоже мне нравишься, но ведь Настю я люблю, ты знаешь, что это такое? - шептал я ей, роняя слёзы. Зина, видя мои слёзы, заплакала сама.

- Хорошо, тогда я скажу тебе всё, - вдруг решилась она, - Настя не любит Шурика, а ты ей очень по сердцу, может она даже любит тебя. Но он свободен, понимаешь, и намекает, что если Настя разведётся, то он женится на ней! Вот она и не знает, как поступать! Лучше синица в руках: Если ты пообещаешь, что разведёшься, то Настя снова будет твоей! - Видя, что я замотал головой, Зина резко сказала: 'А ты соври, ты что, с неба свалился? Соври, как все мужики! Этот Шурик - никчёмность, я его терпеть не могу! Зря я вам с Настей воду замутила, хотела тебя закадрить, а ты какой-то несовременный - заладил своё: 'люблю да люблю!' Решай - я тебе всё рассказала! - и Зина, пожав мне запястья, зашла в комнату.

Я не знал, куда и деваться. Стоять здесь перед закрытой дверью было бессмысленно. Идти к себе в комнату и веселиться вместе с ребятами - не хотелось. Что-то надо было решать, но что - непонятно. Я чувствовал, что теряю что-то важное в жизни, но как поступать - не представлял себе.

Жизнь опять оказалась 'богаче планов' - к дверям заветной комнаты подошёл нетвёрдой походкой худенький парень. Стукнув в дверь, он смело открыл её и вошёл. Я понял, что это был Шурик, мой соперник. Кровь прилила мне в голову, но войти в комнату я не решился. Но дверь опять открылась и из комнаты резко вышла Зина. Увидев меня, она за руку, почти насильно, затащила меня внутрь и сказала Насте:

- Разберитесь тут втроём, а я погуляю!

Настя сидела за столом, Шурик, развалился на её койке. Было видно, что он 'подшофе'. Невыразительное угреватое лицо, русые вьющиеся волосы с 'чубчиком'. Соперник уставился на меня светлыми водянистыми глазами и молчал. Настя сидела, по обыкновению опустив глаза. Я сел на стул Зины и понял, что разговор надо начинать мне.

- Я так понимаю, что Шурик знает, кто я такой, кем прихожусь Насте, да и я знаю про ваши дела. Я люблю Настю, и хотел бы прожить с ней всю жизнь, - Настя подняла глаза и посмотрела мне в лицо, - но и я, и Настя сейчас находимся в браке с другими людьми. Но брак - государственный, а не церковный - дело наживное. Его заключают и расторгают, если на это есть серьёзная причина.

- А мне и разводиться не надо, - с вызовом вымолвил Шурик, захочу - хоть завтра женюсь!

- Не женишься ты завтра, Шурик, ещё Насте надо разводится, а Саша может развода и не дать. Армия - не причина для развода! Поэтому я, как человек не чужой в этой компании, хочу поставить вопрос так - с кем из нас хотела бы остаться Настя, если считать, что мы все - свободны, и оба хотим жениться на Насте.

- А ты не москвич, ты не можешь жить здесь! - сдуру брякнул Шурик.

- И Сасово - не Москва, а к тому же, если я женюсь на Насте, то могу жить там, где живёт моя жена!

- Я не позволю! - в Шурике вдруг заговорил пьяный мужчина, - я убью тебя, и все дела!

- Руки коротки! - вдруг в сердцах сказала Шурику Настя. Я понял, что Настя склоняется в мою сторону.

- А что, Шурик, ты смелый и решительный человек, но готов ли ты действительно убить меня, рискуя, что и я буду обороняться? - остроумный план уже созрел в моей голове, - ведь я человек неслабый, и потом - грузин, а мы грузины, с финками ходим!

Шурик вскочил с кровати и замахал руками.

- Было бы старое время, я вызвал бы тебя на дуэль и убил бы как собаку! - махая перед собой руками, разглагольствовал Шурик, - да в тюрьму из-за такого чмура идти неохота!

Настя смотрела на Шурика с нескрываемым презреньем.

Я встал и серьёзно спросил Шурика:

- Выходит, если бы у тебя была возможность убить меня так, чтобы про это никто никогда не узнал, но с равным риском, что убью тебя я, ты пошёл бы на это? - завлекал я Шурика в хитрые сети, но он не понимал этого.

- Конечно, но всё равно - убью тебя я! - как-то быстро согласился Шурик.

- Всё, - подытожил я, - завтра я хочу предложить способ как одному из нас остаться вдвоём с Настей, и чтобы всё было тихо и по закону. Настя, это и тебя касается, попроси, пожалуйста, Зину пойти погулять часа два, с семи до девяти вечера, а я зайду сюда ровно в семь! - и я, вежливо поклонившись, вышел.

- Лишь бы не сорвалось, лишь бы Шурик не передумал! - лихорадочно думал я, идя в комнату к ребятам.

Когда я зашёл к ним, выпивка 'за приезд' уже кончилась. Но у меня в чемодане, разумеется, была бутылочка отменной чачи. Ребята восприняли её с энтузиазмом, я налил чачи и предложил тост:

- За успех безнадёжного дела!

Все выпили и похвалили мой тост - они такого не слыхали раньше. Я сейчас уже не помню, знал ли я его раньше, или экспромтом придумал, но предложил такой тост в своей жизни впервые. Я-то уж знал, какое 'безнадёжное дело' меня ожидало и очень уж хотелось его осуществить!

Японская дуэль

Назавтра с утра я поехал в ЦНИИС чисто с формальной целью - отметился, зашёл к моим благодетелям - Фёдорову и Недорезову (к счастью, оба оказались в Москве). Заглянул я и на Опытный завод, убедился, что комплект чертежей готов и нужен только наряд-заказ из института на изготовление деталей. Договорившись о том, что серьёзные дела начнутся завтра, я ушёл из ЦНИИСа пораньше.

Я походил по аптекам, приобрёл кое-что, затем купил бутылку 'Старки', бутылку шампанского и пошёл домой - в общежитие. Там я немного 'поколдовал' в одиночестве в пустой комнате, а потом прилёг отдохнуть. К семи часам вечера я цивильно оделся, взял с собой портфель и, не торопясь, поднялся в знакомую - 'заветную' комнату. Там уже сидели за столом Настя и Шурик, лица у них были серьёзные.

- Слава Богу, - подумал я, - они всё восприняли всерьёз!

Я спокойно, с достоинством зашёл, и попросил Настю запереть дверь на ключ, что она и сделала. Затем поставил на стол бутылку 'Старки' и предложил выпить за любовь, что и было выполнено с охотой.

- Здесь присутствуют два человека, которые любят одну и ту же женщину, - дипломатично начал я, - но остаться с ней может только один (не современно как-то, но происходило-то это в 1960 году!). Другой должен уйти, и я предлагаю сделать это по-японски.

Я попросил у Насти блюдечко, достал из кармана пробирку и выкатил из неё на блюдечко две серо-белые горошины.

- Одна из горошин - адреналин, другая - 'плацебо', или только наполнитель, сахар, если угодно - начал пояснять я. - Если принять горошину адреналина, а это очень большая доза, но только обязательно нужно проглотить её, а не удерживать во рту, - медленно и выразительно говорил я, чтобы 'наживка' была заглотана, - то минут через пять кровяное давление поднимется до невероятных величин и сосуды мозга лопнут, не выдержав его. Человек сначала чувствует тяжесть в голове, потом он ощущает там удары сердца, как молотком по наковальне, ну, а потом - летальный исход. Сразу и без мучений. Кому же попадёт горошина из сахара - тот - счастливец, он и будет мужем Насти. Через час-полтора адреналин в организме умершего разложится на уксусную кислоту и углекислый газ и никакой анализ не покажет его. Кстати, надпочечные железы у человека сами вырабатывают адреналин, так что сосуды мозга могли лопнуть, например, от стресса, вызвавшего выброс натурального адреналина. Таким образом отвечать никто не будет - оставшийся в живых через часик-другой вызывает скорую помощь, дескать, человеку стало плохо, думали - просто заснул, а он - навеки!

Я методично вешал Насте и Шурику 'лапшу на уши', но лапша-то таковой была лишь наполовину. Человек без специального медицинского образования, даже достаточно эрудированный, мог всё воспринять серьёзно и вполне поверить легенде. Серьёзный врач или биохимик, конечно же, обнаружил бы ляпсусы, в основном, намеренные, в моих разговорах.

На самом деле обе горошины были изготовлены из нескольких толчёных таблеток нитроглицерина, свободно продаваемого в аптеках, и клея. Те, кто пользуется или пользовался нитроглицерином, знает, какие неприятные ощущения вызывает даже одна таблетка в голове - кажется, что она должна разорваться от сильнейшей пульсации крови. Но вреда от этого лекарства нет никакого. Таблетки сладковатые на вкус и действительно, они почти целиком состоят из сахара - нитроглицерина там крохи.

Я прогнозировал поведение Шурика, следующим образом. Мы одновременно берём по горошине в рот, я тут же глотаю её, и показываю пустой рот. Проглоченный нитроглицерин хоть и действует, но гораздо слабее, чем спрятанный под языком или за щекой. Шурик осторожно пробует горошину на язык, чувствует сладость и полагает, что ему попалась 'плацебо'. На всякий случай, он не глотает горошину, а прячет её под язык, чтобы она не была видна при открывании рта. И тут-то нитроглицерин ударит по Шурику во всю мощь трёх таблеток, слепленных в горошину. Минуты через три, когда горошина рассосётся и выплюнуть её уже будет нельзя, начинаются 'удары кувалдой' по голове и сильнейший страх смерти для непосвящённого. А дальше я предполагал действовать по обстоятельствам.

Всё произошло так, как и планировалось. Настя, казалось, была шокирована происходящим настолько, что раскрыв рот и вытаращив глаза, она просто молча наблюдала за происходящим. 'Старка' придала Шурику уверенность - после того, как я, морщась, как бы от неприятного вкуса горошины, проглотил ее, он, прикоснувшись языком к ней, тут же запрятал горошину под язык и открыл рот для проверки. Я долго заглядывал ему в горло, но потом признал, что всё честно.

Мы с Шуриком уставились друг на друга, ожидая исхода, а Настя - со страхом смотрела то на одного, то на другого. И тут я со злорадством увидел, как расширяются от ужаса глаза Шурика. Он хватается за голову, вскакивает с места и начинает метаться по комнате.

- Я, кажется, съел эту гадость! - стуча зубами, говорит он мне, - что, я умру сейчас? А если я откажусь от неё, - он пальцем указывает на Настю, - ты можешь спасти меня? Ну, сделай же что-нибудь!

Я понял, что 'кувалда' заколотила Шурика по голове. Он начал плеваться, совал два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту, но ничего не получалось. Он рухнул на колени передо мной и обнял меня за ноги.

- Помоги, умоляю, у тебя должно быть лекарство! Рабом твоим буду всю жизнь, спаси! - Шурик бился в истерике. Вслед за ним рухнула на колени Настя и принялась умолять меня спасти Шурика, целовала мне колени и гладила по бёдрам.

- Не помер бы от испуга, - подумал я, - бывает и так!

- Ну, хорошо, - произнёс я, вставая, - ты проиграл! - театральным жестом я указал пальцем на поверженного и плачущего Шурика. - Так неужели тебе захочется жить, если я заберу себе Настю?

- Да, да, захочется, забирай её себе, только спаси меня как-нибудь! - причитал Шурик. Опасаясь, что действие нитроглицерина может закончиться, я быстро спросил у Насти:

- Так ты - моя?

Она быстро закивала, не в силах произнести слова от страха. Тогда я достал из портфеля огромную трёхграммовую таблетку чистой аскорбинки для витаминизации пищи и протянул её Шурику.

- Грызи и глотай её быстрее - может ты и спасёшься!

Обезумевший Шурик с хрустом принялся жевать эту кислейшую в мире таблетку и, икая, заглатывал кашицу аскорбиновой кислоты. Я велел ему прилечь на кровать Зины (чтобы вдруг его не вырвало на теперь уже 'нашу' постель!), и глубоко дышать. Он дышал и часто икал от ужасной кислятины. Настя продолжала стоять на коленях, сжимая себе виски руками, как будто голова должна была расколоться у неё самой. Зрелище было незабываемое, Станиславский рыдал бы от восторга!

Постепенно Шурику стало лучше, я налил ему 'Старки' и он, шатаясь, вышел из комнаты. Вся сцена японский дуэли заняла около получаса. У нас с Настей осталось почти полтора часа до прихода Зины.

Я поставил на стол шампанское, мы выпили его гранёными стаканами; я слышал, как зубы Насти лязгали по стеклу - её охватила нервическая дрожь. Я приказал ей раздеться и лечь, чему она повиновалась, как зомби. Степенно, как хозяин, раздевшись, я потушил свет и лёг с Настей. Зубы её продолжали стучать, пока я своими поцелуями не укротил эту дрожь.

И совсем несвоевременно я стал размышлять о том, правильно ли я поступил, так жестоко разыграв Шурика и Настю. Но потом решил, что если даже поступил я неправильно, то, по крайней мере, на всю жизнь запомню эту маленькую, но насыщенную действием пьесу.

А потом думать о чём-то постороннем стало недосуг, 'всё стало вокруг голубым и прекрасным'. До прихода Зины мы успели привести в порядок себя, постели и комнату.

- Шурик покинул нас, - грустно сообщил я вошедшей Зине. Она испытующе посмотрела на Настю и поняла, что та не в себе. Я поцеловал Настю, потом Зину и, довольный, пошёл спать к себе.

Утром я зашёл к своему старому знакомому Немцову и 'снял' у него по-дешёвке отдельную комнату в дальнем краю общежития. Студенты почти все разъехались, а новой Спартакиады не намечалось - свободных комнат было навалом. Мы с Настей 'переселились' туда. Зина так и не могла понять, в чём было дело. Она решила, что я обещал жениться на Насте, и та 'бортанула' Шурика. Потом Зина сообщила Насте, что Шурик срочно 'снялся' с общежития и уехал к себе в Сасово. Якобы, для 'поправки здоровья'.

Дела заводские

Благодаря заботам Фёдорова наряд-заказ был 'выбит' и направлен на Опытный завод. Фёдоров лично попросил директора Нифонотова провести изготовление деталей поскорее, пока я в Москве. Но чертежи - это планы, а жизнь - гораздо богаче всяческих планов.

Редуктор, который я по неопытности заложил в чертежи, достать было невозможно, решили закладывать в проект то, что сможем достать. С помощью дяди и его друга - главного инженера Московского метростроя Фёдора Фёдоровича Плюща, удалось получить (бесплатно!) два редуктора РМ-350 и перевезти их на Опытный завод.

Потом оказалось, что таких крупных зубчатых колёс, которые заложены в проекте, нарезать на заводе нельзя. И мы (а мы - это я и старшие инженеры Перепонов и Бондарович, которых дал мне в помощь Фёдоров. Кстати Бондарович, или просто Боря, сейчас зам. директора ЦНИИС) перелазили все свалки, все заводы, на которые смогли пробраться, в поисках нужных зубчаток. Наконец повезло - на заводе 'Серп и Молот' на свалке утиля мы обнаружили огромную старую лебёдку, как раз с такими колёсами! Радостные, заготовив письмо из ЦНИИСа, мы с Перепоновым бросились на приём к зам.директора завода по фамилии Григорьев. Тот внимательно выслушал наш сбивчивый рассказ о маховичном толкателе к скреперу, и о том, что на складе утиля завода имеются чрезвычайно нужные нам зубчатки. Показывая письмо института, мы просили передать нам эти колёса, конечно же, с оплатой, как за утиль. Григорьев поднял трубку телефона и позвонил, как мы поняли, начальнику этого склада. Обматюгав его, Григорьев потребовал, чтобы он немедленно отправил под пресс и в переплавку залежавшийся на складе утиль и не пускал на территорию склада всяких сумасшедших изобретателей.

Меня поразило коварство этого Григорьева, я вскочил, намереваясь напасть на него, но Перепонов удержал меня, схватил письмо из ЦНИИСа и, извинившись, вытащил меня вон из кабинета.

- Мы где живём, ты знаешь? - тараща глаза, спрашивал меня Перепонов, и сам отвечал - в СССР. То, что нельзя взять законно, у нас воруют!

Мы быстро, пока не отреагировал начальник склада, прошли обратно на этот огромный двор, забросанный железками, нашли нашу лебёдку и отвинтили две зубчатки, весом килограммов по 30 каждая. Гаечный ключ, к счастью, у нас был с собой. Потом подсунули эти колёса под помятые временем и транспортом складские ворота, в щель, в которую потом выползли и сами. Подогнали наш ЦНИИСовский грузовик, на котором мы прибыли на 'Серп и Молот', погрузили в кузов ворованные колёса и благополучно уехали на Опытный завод.

Теперь, когда я проезжаю на электричке мимо завода 'Серп и Молот', а делаю я это часто по дороге на дачу, то показываю этому зданию огромный нос, и тихо говорю: 'Привет Григорьеву!' Пассажиры думают, что я - ненормальный ветеран прославленного завода.

Основная проблема была с маховиком - из чего его делать? Диаметром около метра, в полтонны весом - эту деталь можно было достать только готовой. Вначале у меня была пагубная идея снять маховик с большой камнедробилки. Но там этот маховик - чугунный, его могло, да и не только могло, а обязательно разорвало бы при раскрутке.

Признаюсь в том, что студентом, даже будучи отличником, я совершенно не понимал, почему при вращении маховик может разорваться. То есть был не только невеждой в этом вопросе, но и просто опасным невеждой. Удивительно и то, что, едва поняв, какие именно силы всё-таки разрывают маховик при вращении, я придумал метод прочностно-энергетического расчёта маховиков, которым с 60-х годов прошлого века, пользуются в мире все, кому надо считать маховики. Сначала хоть ссылались на мои статьи и книги по этому вопросу, а потом, решив, наверное, что автор почти за полвека отошёл в небытие, перестали делать и это. Считаем же мы, например, валы на прочность, а кто придумал эти формулы - не знаем. Однако, не сами же собой они возникли? Но так как автор расчёта маховиков был очень молод, то и через полвека он не очень-то и стар, и обижается, когда его формулами пользуются как своими, без ссылок.

Но тогда, ещё до создания метода расчёта, я заложил в проект чугунный маховик, который, разорвавшись, уничтожил бы не только саму идею, но и кое-кого из присутствующих. Спас положение тот же Нифонтов. Назвав 'кошку кошкой', он сказал мне, что не гоже из чугуна делать скоростные маховики, что 'трещинка пойдёт по ступичке и так дойдёт до края', разорвав маховик на три части, которые разлетятся на километры. Потом, уже участвуя в испытаниях маховиков на разрыв, я понял, насколько прав был старый практик Нифонтов. И вовремя принял решение делать маховик не из чугуна, а из прочнейшей стали, используя для него:колесо от железнодорожного вагона. Это - идеальный маховик, таким я пользуюсь и по сей день.

Но где его взять, причём быстро? Используя 'метод Перепонова', мы посадили в кузов грузовика человек шесть ребят с завода, поехали в район вагоноремонтного завода им. Войтовича, что на шоссе Энтузиастов и подобрали пару-тройку 'плохо лежащих' колёс поновее. Вся трудность была в том, что каждое колесо весило 350 килограммов и для подъёма их вручную в кузов автомобиля пришлось попотеть и проявить смекалку. К тому же следить, чтобы нас не 'засёк' народный контроль. Но народу, видимо, было наплевать на колёса (которые, кстати, стоят очень дорого!). Собравшиеся вокруг нас представители народа помогали нам, кто советом, а кто и физически, похищать 'народные' колёса.

Всё было перевезено на Опытный завод, и работа пошла. Я полагал, что должен был присутствовать при изготовлении каждой важной детали, но оказалось, что это только раздражает рабочих-станочников. Маховик из колеса должен был обтачивать на своём огромном токарном станке ДИП-500, пожилой и опытный токарь, еврей по национальности, Зяма Литгостер. Кто сейчас помнит, что такое 'ДИП'? Оказывается, это - 'догнать и перегнать', Америку, конечно же! Вот так и назывались почти все наши токарные станки - 'ДИП'.

Дядя Зяма тут же прогнал меня от станка и сказал, что если я хочу помочь делу, то лучше сбегал бы в магазин за бутылкой. Пока я бегал, Зяма тайно от меня перевернул маховик, сняв его с прежней установки для удобства обработки, чем сбил центровку. Из-за этого пришлось потом отвозить маховик для балансировки в МИИТ, что оказалось ещё труднее, чем обточить его. Лучше бы я остался и настоял на обработке с одной установки! Поэтому я считаю, что авторский надзор за изготовлением очень желателен, если даже станочник стар, 'мудёр' и опытен!

Но вот все детали готовы; наступило время сборки и монтажа их на скрепере. Шёл август, времени до отъезда осталось мало, я спешил. Сборку поручили опытному слесарю, лет сорока пяти - Сане Беляеву, ставшему потом моим приятелем (к сожалению, его давно нет с нами). У него было два помощника - Генка и Колька, которые Саню совсем не боялись и его приказов не выполняли. А Саня боялся бригадира Журавлёва - желчного и сердитого человека, к тому же требовательного.

Я пытался давать Сане полезные советы по сборке, но он под смех своих подмастерьев, заявил мне, что яйца курицу не учат, и послал в магазин для ускорения работы. Решив, что водка действительно может ускорить работу, и, не учтя печального опыта с Зямой, я сбегал-таки и принёс две бутылки.

Беляев был несказанно рад и заверил, что один узел будет собран уже сегодня. Удовлетворённый этим, я отошёл пообедать, а когда вернулся, застал у скрепера настоящее шоу. Санька Беляев, пьяный в дупель, сидел на табуретке перед скрепером, держа в одной руке зубило, а в другой - молоток. На голову его до самой шеи была надвинута старая соломенная шляпа. Ничего не видя, а возможно и не соображая, Саня отдавал распоряжения: 'Генка, твою мать! Колька, твою мать! Крутите гайки под редуктором, так вашу и растак, а то Журавлёву скажу!'

При этом Саня делал нелепые движения молотком и зубилом, но инструмент не отпускал. Народ ржал, а Коля и Гена подначивали Беляева:

- Саня, а ты покажи, как крутить, какой ключ брать? Мы же - бестолковые, не понимаем ни хрена!

Вокруг скрепера стоял смех и мат-перемат. Я чуть ни плакал и решил, что установку так никогда и не соберут. Однако собрали, но, во-первых - не скоро, во-вторых - некачественно, а в третьих - хорошо, что вообще собрали, потому, что переделывали по несколько раз. Просто я переживал, так как ещё не знал наш отечественный стиль работы.

Нескромный эксперимент и тайна комсорга

Жили мы с Настей в нашей общежитейской комнате. Она на лето устроилась на подработку в тот же вычислительный центр на Проспекте мира. Вечером мы встречались, и, как законные супруги, шли в 'кафе-мороженое' или ужинали дома с портвейном.

Почему-то мне так полюбились портвейны, что я лет до пятидесяти употреблял, в основном, только их. Портвейн для меня был сопряжён с любовью, причём любовью тайной, незаконной, а поэтому желанной. А потом тайная и незаконная любовь закончилась, и я, как законопослушный гражданин, перешёл на сухое вино. Водка и спирт приводили обычно к буйству, я их боялся, а коньяк, как мне казалось, пахнул клопами, и я его избегал. Я несколько раз в жизни сильно травился коньяком, выпивая его чрезмерно много. А коньяк, или виноградный самогон, настоянный на дубе - это яд (я говорю это вполне профессионально!), и он не прощает перебора. Поэтому к коньяку у меня идиосинкразия (русский язык надо знать!), и если есть что-нибудь другое, то я коньяк не пью.

В конце августа, когда студенты уже стали приезжать после каникул и заполнять общежитие, мы с Настей лишились нашей комнатушки. Часто просить Зину о 'прогулке' было неудобно, да и потом мы с Настей уже привыкли оставаться вместе ночами. Поэтому Настя решила на пару-тройку дней уехать в Иваново, навестить свою маму, которая там жила. К тому же у неё наступили 'особые дни' и все обстоятельства были за поездку.

Я снова переселился в свою большую комнату к ребятам, грустил вечерами, не зная, куда себя девать. Заводить какие-либо знакомства было ни к чему, и я принимал участие в коллективных выпивках по вечерам среди своих в нашей же комнате. Естественно, разговоры у нас в мужском коллективе были скоромные, мы обсуждали животрепещущие проблемы сексуального характера и сопутствующие вопросы. По прежним целинным воспоминаниям ребята знали, что я 'самосовершенствовался' по индийской методике, повышая геометрию и силовые характеристики того, что я назвал 'хвостиком'. И как-то сам по себе возник спор, может ли мужчина подвесить на этом 'хвостике' ведро с водой. Нет не так, как вы подумали - завязать 'хвостик' узлом на ручке ведра и подвесить его, как на верёвочке - так, оказывается, нельзя, и об этом известно ещё со времён целины.

Был 'у нас на целине' шофёр - Васька Пробейголова, весёлый парень, любимой поговоркой которого была: 'Всё можно, только 'хвостик' узлом завязать нельзя!'. Мне запала в душу эта присказка и я, как человек склонный к исследованиям, решил подтвердить или опровергнуть этот тезис.

Теоретические расчёты и многочисленные эксперименты (фу, как вам не совестно даже подумать такое! Конечно же, эксперименты на толстых верёвках и резиновых шлангах!) показали, что завязать даже самый простой (не 'морской' или 'двойной'!) узел можно только тогда, когда длина абсолютно гибкого цилиндра раз в 10 превышает его толщину. Но даже самые элементарные анатомические познания свидетельствуют о том, что такого соотношения для рассматриваемого предмета не бывает. Кроме того, в предложении об 'абсолютной гибкости' цилиндра есть определённая натяжка, которая ещё более усугубляет выведенное соотношение. Поэтому 'гипотеза Пробейголовы' оказалась однозначно справедливой.

Стало быть, речь идёт о подвешивании ведра, не как на верёвке, а как на кронштейне, или если использовать отечественные термины - на рычаге, болте, костыле и т.п., укреплённом в стене под небольшим углом (около 20®) к горизонту. Тут возникает новый вопрос, а на каком расстоянии от 'заделки' надо подвешивать это ведро? Ведь из сопромата известно, что момент растёт по мере удаления точки подвеса от заделки. Чувствуя, что дело идёт к эксперименту, спору на этот счёт, и тому, что мне никак не остаться в стороне от этого спора, я естественно, высказал мнение, что подвес должен осуществляться именно в точке заделки. Там теоретически изгибающий момент равен нулю и действует только перерезывающая сила. Иначе задача становится неопределённой, решение которой будет зависеть от выбора точки подвеса.