Когда они прекратили лупцевать мою голову (огромную голову), мне стало чуть легче, но вдруг я почувствовал смертельный голод, как будто не ел весь год напролет, и голод терзал меня хуже, чем лупцевание, и я взмолился: «Дайте поесть!» Я взмолился, и еда немедленно появилась – прямо передо мной и моя любимая, или такая же, как я ел у матушки, пока не ушел из родного города. Еда лежала передо мной на земле, но я не мог до нее дотянуться, потому что моя шея не сгибалась вперед, а висела вбок под тяжестью головы, и, конечно же, когда я сумел изловчиться – опрокинул кувшин с моим телом на землю, – голова упала в стороне от еды, а шея у меня была слишком длинной, так что головы я поднять не мог и поэтому извивался по земле шеей минут сорок пять, а может, и больше, прежде чем голова оказалась возле еды; но едва мой рот ощутил еду и я почувствовал, как она пахнет, он неожиданно для меня стал клювом, и даже не клювом, а маленьким клювиком, и, когда я хотел взмолиться, как человек, потому что страдал от смертельного голода, раздался только птичий писк, или щебет, и Грузные духи принялись хохотать.

Я перепробовал множество способов склевать еду, но ничего не добился и решил про себя, что лучше уж смерть, чем смертельный голод, но, как только я так решил, клюв у меня заменился ртом, еда исчезла, а кувшин с моим телом, вставши на дно, куда-то поехал, хотя все духи тоже исчезли и двигать кувшин было вроде бы некому. Вскоре я оказался на перекрестке дорог, вернее, не дорог, а пеших тропинок – их было несколько, и они пересекались, а я стоял в кувшине на перекрестке, и вокруг перекрестка теснился лес, и до города было – одна треть мили. И я простоял там до самого утра.

Около восьми часов поутру к перекрестку пришли все духевы и духи, все дети и старики Девятого города, и они пригнали двух овец и двух коз и целую стайку домашней птицы. Как только они оказались на перекрестке, они первым делом столпились вокруг меня, а потом стали петь и хлопать в ладоши, звякать колокольцами и бить в барабаны, а потом сплясали ритуальную пляску – она продолжалась несколько минут, – забили птицу и домашних животных, которых пригнали для этого к перекрестку, и полили мне голову жертвенной кровью. Вот полили они мне голову кровью, а мясо животных поджарили на костре и дали мне есть, и я его ел. И повадились они приходить раз в три дня, и молились передо мной, как будто я бог. Но звон их громких ритуальных колокольцев отзывался болью у меня в голове, а кровь жертвенных животных сгнивала, и моя голова очень гнусно пахла. Грузные духи молились передо мной, как будто я бог, по четыре часа и скармливали мне мясо убитых животных, так что я больше не чувствовал голода.

Да! Каждый, кто вступает в Лес Духов, неминуемо подвергается суровым карам – и вот, меня бичевали дожди, а когда их не было, иссушало солнце или знобил ночной ветерок, потому что я не мог уйти с перекрестка. А ночами звери из окрестных лесов сходились на перекресток, рассаживались кругами и дивились моей устрашающей голове, или к перекрестку подползала змея и заглатывала меня, начиная с головы, но кувшин проглотить не могла, и давилась, и отрыгивала на землю, и уползала прочь, а я не спал ни единой минуты, потому что все время боялся зверей или же задыхался в чреве змеи, когда она норовила меня проглотить. А утром ко мне сбегались из города свиньи, овцы, козы и собаки, чтобы с изумлением на меня смотреть, как на чудовище, или страшное чудо, потому что я показался бы чудовищно устрашающим любому самому храброму существу в те мучительные для меня времена. Ну вот, а домашние животные из города сначала смотрели на меня неподвижно, словно бы скованные немым изумлением, но потом свиньи начинали хрюкать, стараясь подрыть и уронить мой кувшин, козы и овцы принимались блеять и лягали меня по свешенной голове, а собаки с лаем подскакивали ко мне, съедали остатки жертвенного мяса и слизывали кровь с моей головы – рук-то у меня не было, чтобы их отогнать. А днем к перекрестку являлись духи, и мне опять не удавалось уснуть.

Вскоре молва обо мне в кувшине на скрещении тропок облетела весь Лес, и многие духи из других городов постоянно пытались меня украсть, потому что видели во мне бога.

Речные духи и речное празднество

Однажды около двух часов ночи множество духов явилось на перекресток, и они запихали меня в мешок, который специально для этого принесли. Запихали они меня, значит, в мешок, и один из них положил мешок себе на голову и ну улепетывать в город к реке, потому что они – Речные духи. (Они меня просто украли с перекрестка – для себя, или в свой собственный город.) Достигши города, они меня вынули, чтобы предъявить Наистаршему Старейшине, который сидел на особом стуле у ног до ужаса страшного бога – самого могучего, как им казалось, из всех богов их Речного Города. И вот меня предъявили Старейшине, потому что он, а никто другой повелел своим духам украсть меня с перекрестка, когда получил обо мне информацию. Как только я предстал перед их Старейшиной, он приказал привести барана, убил его и полил мне голову кровью, а моя голова была преогромной и страшного вида, даже если без крови. Когда голова как следует окровавилась, они зажарили мясо барана и лучшие куски положили передо мной. Они положили их, чтобы я ел, но, едва я стал есть, до ужаса удивились и страшно обрадовались, потому что их боги никогда не ели, не могли дышать, были не в силах пошевелить головой или подать какие-нибудь сигналы. Но поскольку эти Речные духи люто ненавидели Небесного Бога и очень любили Земных Богов, то, когда замышлялось важное дело, Старейшина сразу же обращался ко мне, и, если я показывал кивком головы, что одобряю дело, он его разрешал, а если я просто помахивал шеей, или показывал неодобрение делу, Старейшина сообщал своим приближенным, а те говорили всем остальным, что дело не одобряется, и оно запрещалось. Старейшина был у меня переводчиком, и только он благодаря его титулу мог обращаться прямо ко мне.

Речные – они же Ехидные – духи признали меня своим главным богом и выстроили мне однокомнатный дом, где я стоял посредине комнаты, а они приходили передо мной молиться, или преклоняться, и приносили жертвы. Я кормился мясом жертвенных животных и пил их кровь, когда меня окропляли, потому что воды мне никто не давал, а человеку надо утолять жажду. Но кровь, которой меня кропили, привлекала бессчетное количество мух, и они покрывали мне шею и голову вечножужжащим несгоняемым слоем – рук-то у меня не было, чтобы их отгонять, – и порой Старейшина, придя ко мне в дом, не мог понять, где стоит мой кувшин, пока не сгонял с меня мух метлой.

Прошла неделя моей жизни в их городе, и вот все они собрались на праздник. Первым делом они открыли дом, и туда вошел Наистарший Старейшина, которому разрешалось со мной разговаривать. Сначала он вымыл мне шею и голову – ведь только они возвышались над кувшином, – потом обвязал мою длинную шею красной домотканой материей с бахромой, отчего шея стала еще страшней, потом надел на мою огрoмную голову красную шапку Речного духа, отчего голова сделалась еще гаже, потом сунул мне в зубы трубку длиной в шесть футов и такую емкую, что туда вмещалось полтонны табаку, а у трубки поставил особого духа, чтобы наполнять ее по мере надобности. Когда он разжег мне факелом трубку, духи с духевами пустились в пляс – они плясали, и пели песни, и бренчали колокольцами, и прихлопывали в ладоши, и, когда барабанщики ударили в барабаны, все плясуны утроили свою прыть, а когда из трубки, которую я курил, повалили клубы табачного дыма, все плясуны раскатились хохотом, да таким громогласным, что, стой хоть за милю, непременно услышишь, даже не слушая, и как только табак в моей трубке кончался, особо приставленный для этого дух наполнял ее снова полутонной порцией, потому что трубка была огромной – три фута по глубине и четыре в диаметре. Празднество продолжалось несколько часов, и моя голова непрерывно курила, а табак был крепкий, и я опьянел, как пьянеют, напившись до полного удовольствия, или полнейшей потери памяти, – такой табак под силу лишь духам, да он только в их Лесу и встречается.

И вот, накурившись до потери памяти, я позабыл свои беды, или невзгоды, и запел во весь голос земные песни – а раньше я никогда их в Лесу Духов не пел. Но как только духи услышали мое пение, они от восторга утанцевали в лес – на пять тысяч футов, если не дальше, – а когда вернулись, то столпились вокруг меня и стояли с отвисшими нижними челюстями, потому что песни им очень понравились, зато мой голос удивил их до изумления. А дух, приставленный набивать мою трубку, все подкладывал и подкладывал мне свежего табачку, и я без устали пел свои песни, которые вдруг прихлынули мне к сердцу, как радость. И вот я радовался и пел свои песни, а духов настолько ошеломил мой голос, что они отвисли нижними челюстями и стояли, немо истекая слюной…

Они слушали мои песни около получаса, потом Старейшина вынес меня из дому, который построил для моего пребывания, выдрал с корнями кокосовую пальму длиной не меньше чем в триста футов и поместил меня на ее вершину, между ветвей, вроде как в люльке, а другой Речной дух, Заместитель Старейшины, поставил пальму себе на голову, утвердил ее там стоймя, чтоб не падала, – а я по-прежнему находился в кувшине, – и впрыгнул на голову Старейшине речных духов. И вот я стоял в кувшине на пальме, пальма стояла на голове Заместителя, Заместитель стоял на голове у Старейшины, а Старейшина отплясывал пляски с духевами. Но пока они помещали меня на пальму, дух, приставленный набивать мне трубку, загружал ее повой порцией табака – он был так занят, что работал молча и даже не пытался поучаствовать в плясках, – а я, накурившись до полного счастья, пел веселые земные пески, потому что забыл все беды и горести, которые не давали мне раньше петь, и от этих веселых песен все духи, все существа Девятого города плясали без перерыва несколько дней.

На празднике духов земные песни получили самое горячее одобрение, и вот Его Величество Король, сидящий на троне в Двадцатом городе, послал Старейшине Девятого города незримое повеление явиться в столицу. Но столица, или Двадцатый город, отстоит далеко от Девятого города, а незримое повеление нарушить нельзя,

Моя жизнь в Лесу Духов 75

поэтому Речные духи разволновались, начали плясать все быстрей и быстрей, и вдруг я смотрю, а у кувшина, где я сидел, выросли с двух сторон два крыла из перьев, потом все ветки кокосовой пальмы превратились в перья и обернулись крыльями, Речные духи взмахнули руками, и глядь – а это уже не руки, а крылья; но самые лучшие, или сильные, крылья выросли у Старейшины – чтоб лететь впереди.

И вот все мы полетели по воздуху в Двадцатый город к Е. В. Королю, или Властителю Леса Духов.

В Двадцатом городе

Мы летели на крыльях около двух часов и вскоре прибыли в Двадцатый город, но, прежде чем мы показались над городом, туда сошлось 3 000 000 духов, и все они зорко высматривали нас в небе. Как только мы появились над королевским городом – со Старейшиной впереди и со мной на пальме и с огромной трубкой у меня во рту, из которой клубился табачный дым, – столичные духи завопили и загалдели, стали показывать на меня руками, заметались по городу туда и сюда, а потом всей толпой ринулись во дворец. Дворец, конечно, их всех не вместил, и они побегали на городское поле, которое было миль девять в диаметре, и мы приземлились на этом поле. Примечательно, что, мечась по улицам города, они затоптали до безвременной смерти 20 000 малолетних духов. Едва мы сели, я начал петь, Заместитель утвердил мою пальму на голове – а я по-прежнему сидел в кувшине, – подпрыгнул и умостился на голове у Старейшины, а Старейшина сразу же принялся плясать со всеми духами из Девятого города. Но поскольку духи Двадцатого города вместе с Его Величеством Королем не могли слушать земные песни, стоя на месте, или неподвижно, все они толсе пустились в пляс, и над их головами плясала пальма, а из трубки, которую я держал во рту, валили пляшущие клубы дыма, потому что дух, приставленный к трубке, работал на совесть, и она была полная.

Мы проплясали до позднего вечера, но потом Старейшина приказал нам остановиться, и мы исполнили его приказ, хотя никто из нас не успел наплясаться – чтобы до полного удовольствия и усталости. Потом Старейшина повелел моей пальме спуститься вниз и врасти в землю, и она тотчас повиновалась ему, потому что повеление было магическим. Вот выполнила пальма первое повеление, и тогда Старейшина повелел ей нагнуться, и она нагнулась, и он снял меня с пальмы, а пальма по его повелению разогнулась – она исполнила все три повеления, потому что каждое было магическое.

Меня отнесли в Королевский дворец, выстроили там помещение без дверей, чтоб я сохранился неукраденный до утра, когда начнется настоящий праздник – праздник прилета был только подготовительный, – оставили мне зажаренного барана, даже не разрезав его на куски, а сами разошлись по своим домам готовиться к завтрашнему главному празднеству.

Едва мне дали жареного барана, я быстро и жадно принялся его есть, потому что, накурившись до полного счастья, проголодался вроде как после пьянства, но, пока я ел, настал час ночи, и вдруг стена моей комнаты расступилась, и ко мне явился неведомый дух с головой, обмотанной тряпками из рогожи. Первым делом он ухватил барана и стал его есть и съел в полминуты. Я понял, что это – прожорливый дух, да и с виду он показался мне очень страшным, так что я решил от него убежать, но кувшин ни на ярд не сдвинулся с места, и мне пришлось примириться с моей судьбой.

А дух съел мясо, схватил мой кувшин, поставил его на голову и выбрался из дворца, чтоб тихонько скрыться в неведомое место. Но Двадцатый город, столичный и королевский, очень большой, и дух шел целый час, прежде чем вышел к воротам города, потому что город обнесен стеной и в ней ворота для входа и выхода. Когда привратник заметил кувшин, или меня, на голове у духа, он спросил, куда тот его несет, но дух ничего не ответил привратнику, а потребовал, чтобы он отомкнул ворота. Привратник снова повторил свой вопрос, и у них завязалось обоюдное препирательство, которое вскоре обернулось боем, таким свирепым, что все существа, живущие у ворот, пробудились от сна и собрались к воротам смотреть на бой – а бойцы отстаивали каждый свое: привратник хотел вернуть меня во дворец и для этого отнимал кувшин у духа, а тот не давал кувшин привратнику и яростно бился, чтоб унести его за ворота, или в тот город, откуда он родом.

Они бились друг с другом полтора часа, а когда никто из них не смог победить, привратник вспомнил про свои джу-джу – у него их было ровно семь штук, – которые ночь превращали в день, потому что привратник становился непобедимым, или всепобеждающим, только днем; и вот он бросил джу-джу на землю, и ночь немедленно превратилась в день, и он оказался сильнее врага. Но враг, или дух, пробравшийся в город, тоже вспомнил про свои джу-джу – у него их было не семь, а восемь, – он мигом швырнул джу-джу на землю, и день сменила непроглядная ночь, и привратник сразу ослаб, или выдохся. Семь раз ночь превращалась в день, и день опять превращался в ночь, но вот у привратника джу-джу истощились, а дух, укравший меня из дворца, снова швырнул на землю джу-джу – у него ведь их было больше, чем у привратника, – и день окончательно обернулся ночью, и привратник лишился последних сил, и враг нанес ему страшное поражение, и, когда побежденный упал на землю, враг продолжал его безжалостно добивать. Он уже почти что добил привратника, но вдруг нечаянно пнул кувшин, и кувшин разбился, а я коснулся земли и сразу же обрел человеческий вид. Дух, укравший меня из дворца, все еще наносил привратнику поражения, или удары, чтоб окончательно победить, я выбрался из осколков кувшина и незамеченно для бойцов бросился наутек.

Но едва я выбрался из осколков кувшина, меня облепили полчища мух и чуть не выдали, куда я бегу, потому что кровь убитых животных, которой кропили меня, как бога, запеклась на мне, будто черная краска, и воняла прельстительной для мух вонью, а одежда, сшитая мне когда-то матушкой, истлела под кровью в драные тряпки, и вот мухи невольно проснулись, вылетели из укромного места, где спали, и погнались за мной жужжащим хвостом.

Я-то, конечно, мчался без передышки, чтобы удрать до рассвета в чащобы и тем спастись от совместной погони духов Девятого и Двадцатого города – я уж не говорю про пришлого духа, который смело украл меня из дворца и нанес привратнику тяжкое поражение, чтобы доставить меня в свой город. Я боялся всех трех возможных погонь и только перед рассветом остановился на отдых. Отдохнув часа два, я отправился дальше – искать, как обычно, дорогу домой, но во время скитаний по лесам и чащобам наткнулся на шкуру мертвого зверя, давно убитого неведомым существом, и взял ее про запас, чтобы сделать одежду (моя-то истлела в мелкие клочья), только не сразу, а когда-нибудь позже, потому что шкура была слишком жесткой и ее следовало сперва отмочить. Часа через три я набрел на пруд с такой прозрачной и чистой водой, как будто ее каждый час фильтровали, а вокруг пруда стояли деревья, не очень густо, но с огромными ветками, которые сплетались над прудом словно крыша, и вода в пруду всегда была ледяной, потому что ее не грело солнце. А у самой воды лежали обмылки, и, значит, какие-то местные духи часто наведывались к пруду, чтобы мыться или, возможно, стирать одежду.

Конечно же, прежде всего я прислушался, не идут ли местные духи стирать, или чащобные звери на водопой, или страшные существа купаться, а когда ни звуков, ни голосов не услышал – там даже птицы почему-то не щебетали, – бросил найденную шкуру на берег, а сам спустился с берега в воду. Вот вошел я в воду и принялся пить, потому что давно уже не видел воды – ни чистой, ни грязной, ни теплой и ни холодной, – а пил только кровь убитых животных, которой меня обливали, как бога, когда хотели принести мне жертву.

Потом я смыл с себя засохшую кровь, отмочил в воде звериную шкуру, чтобы приспособить ее как одежду, и вытащил на поляну, где яркое солнце просушило бы шкуру до мягкой сухости, а сам поспешно забрался в чащу и пристально оглядел пространство вокруг справа и слева, сзади и впереди, над своей головой и внизу, под ногами, чтоб, если какое-нибудь окрестное существо – дух или зверь, змея или птица – попытается незаметно подкрасться ко мне, сразу же удрать в другую чащобу.

Но поскольку лес, росший вокруг пруда, стоял бесшумно и устрашающе молчаливо, так что вслушивайся сколько угодно, все равно ничего не сможешь услышать, меня пробрала холодная дрожь, хотя в лесу было вовсе не холодно, и я перешел на солнечную поляну, где оставил сушиться звериную шкуру – может, под солнцем мне станет лучше, – но, когда я побыл на солнце минут пятнадцать и меня по-прежнему донимала дрожь, я взял шкуру и поскорей ушел. А шкурой я обернул себе голые чресла – вместо одежды и чтобы согреться, – и она частично меня согрела, или прикрыла от живота до колен. В тот день я понял, что бесшумный лес пугает гораздо больше, чем шумный, даже если там не скрываются за деревьями Зловредные Звери и Страшные Существа.

Я ушел шагов на четыреста от пруда, когда подступил, или начался, вечер, и вот, притаившись под каким-то деревом, я стал думать, чего бы поесть, а съестного там было – только маленькие плоды, упавшие с дерева, под которым я притаился, но как называется это дерево, я не знал – такие растут только в той округе. Хотя плоды оказались кислые, несколько штук я все же сжевал, потому что другой-то пищи там не было. Покончив с едой к восьми часам вечера, я решил подыскать безопасное место, где можно устроить ночевку, или поспать, и вскоре наткнулся на толстое дерево с большим дуплом у самой земли. Вот нашел я дупло, но, конечно, не знал, что там уже поселился Безрукий дух, выгнанный из города Безруких духов. Я влез в дупло и сразу уснул, потому что не ведал ни минуты покоя с тех пор, как меня поместили в кувшин. Не мог же я знать, что в этом дупле уже обитает Безрукий дух, а ему, когда подступила полночь, вдруг захотелось вылезти из дупла.

Ему захотелось вылезти из дупла, потому что он может добыть себе пищу только в ночное, или темное, время, и вот он дошел до меня в дупле, – а оно тянулось в глубь дерева, где он спал, – споткнулся, упал через меня вперед и ушиб некоторые части тела: ему, безрукому, не удалось уберечься в темном дупле и нежданно падая. Я вскочил, а он с трудом встал на ноги и гневно спросил: «Кто тут такой?» Ну, и поскольку мой юный друг – Грабительский дух из Восьмого города – обучил меня вкратце языку духов, я ответил хозяину дупла, говоря: «Тут телесное существо, или человек».

Как только он услыхал, что я – человек, он злобно воскликнул: «Так вот оно как! Ты из тех, кто нагло ворует мое добро, когда я временно ухожу по делам?! Подожди же, теперь-то я до тебя доберусь!» А потом он крикнул окрестным духам – своим приспешникам, – чтобы спешили на помощь, потому что сам-то он был безрукий. Но прежде чем его приспешники появились, я выскочил из дупла и помчался прочь. Помчаться-то я, конечно, помчался, а приспешники – вот они: уже приспели, и они не пошли к Безрукому духу, чтобы узнать, зачем он их звал, а сразу кинулись за мной в погоню. Но я припустил изо всех своих сил, и вскоре они безнадежно отстали и тогда уж вернулись к Безрукому духу, чтоб узнать, на какую он звал их помощь. Они вернулись, а я все бежал, я даже ни разу не задержался для передышки, потому что боялся остановиться хоть на секунду – а вдруг им удастся меня поймать? – и вот я бежал безоглядно прочь, пока не вступил в особое место, или, вернее, на особую землю. А когда я вступил на особую землю, все еще продолжая бежать без оглядки, она, к моему удивлению, закричала: «Не топчи меня! О, не топчи меня, человек! Возвращайся туда, где тебя преследуют, пусть преследователи убьют тебя насмерть, потому что мне больно, когда меня топчут!»

Едва я услышал такую нежданность – не мог же я ждать, что земля закричит, – как отпрыгнул назад, и крики умолкли. Потом я немного отошел в сторону и хотел было снова броситься наутек в надежде, что земля на этот раз промолчит, но услышал тот же мучительный вопль: «О, не топчи меня!» – и отпрыгнул назад, а потом замер и спросил сам себя: «Может ли земля почувствовать боль, когда ее топчут? И может ли говорить?» Я задал эти вопросы себе, потому что рядом-то никого не было и никто не мог мне на них ответить. Да и я не смог сам себе ответить, а поэтому хотел отойти назад, чтобы поискать бесшумную землю, но, как только я повернул и пошел назад, ко мне устремилось больше тысячи духов, которые решили поймать меня и убить, когда услышали от Безрукого духа, что я вломился в его жилище, а главное, причинил ему тяжкие повреждения, – им было неведомо, что я крепко спал, когда он споткнулся об меня в дупле.

Ну, и едва они устремились ко мне, я понял, что если им удастся меня поймать, то мне уготована мгновенная смерть, и помчался без размышлений по Говорящей земле в надежде отыскать Молчащую землю, потому что Говорящая земля меня предавала – указывала приспешникам Безрукого духа, куда я бегу, или где нахожусь. Я, конечно, не слушал Говорящую землю, а просто бежал, чтоб спастись от смерти, и, забыв об опасностях, вступил на землю, которая оказалась еще опаснее Говорящей.

Потому что, как только я на нее вступил, вокруг меня затрубилась тревога, такая страшная и оглушительно громкая – будто сигнал о смертельной опасности, – что я невольно замер на месте. Я, значит, замер на месте, или у дерева, и тревога тотчас же перестала трубиться, а вместо тревоги из-за дерева, где я замер, выскочила и бросилась наутек духева. Но пока духеву не заслонили кусты, я успел разглядеть, хоть и был напуган, что она молодая и на диво уродливая, – при таком уродстве нельзя жить в городе, а надо таиться все дни напролет по кустам и чащам в дремучем лесу. Мне очень хотелось рассмотреть ее повнимательней, чтоб во всех подробностях, до полного удовольствия, и вот я помчался за ней вдогонку, потому что ни разу в жизни не видел – даже с тех пор, как попал в Лес Духов, – такого на диво замечательного уродства.

Но едва я успел отбежать от дерева, тревога опять начала трубиться, а я не мог замереть, как раньше, потому что решил рассмотреть духеву, и вот я мчался вслед за духевой, по пятам за мной трубилась тревога, духева не давала мне себя рассмотреть и с громким хохотом убегала все дальше, но я хохотал даже громче духевы – так меня поразило ее уродство. А тревога трубилась за мной по пятам и указывала приспешникам Безрукого духа, которые хотели меня убить, куда я бегу, или где нахожусь. Духева по-прежнему старалась удрать, но она была до того уродливая, что, как только ей удавалось спрятаться под кустом, она замечала свое уродство и тут же принималась навзрыд хохотать, и тайное место становилось явным. Она не могла ужиться с духом или каким-нибудь другим существом – уродство мешало – и пряталась по кустам. Ну а я без устали гнался за ней, и тревога по-прежнему трубилась мне вслед, и приспешники Безрукого духа все приближались, потому что слышали, где трубится тревога. Мне не удавалось разглядеть духеву – она убегала быстро и ловко, – зато приспешники Безрукого духа видели, как я мелькаю по-за деревьями, да и я, когда мне случалось оглядываться, тоже видел, как они мелькают, потому что, если бежишь по лесу, тебя то и дело заслоняют деревья, а значит, все видится смутно и мельком. Но вот я скрылся за деревом и застыл, и тревога сразу же перестала трубиться, и я догадался, почему так выходит: лес хотел, чтоб меня поймали, и, если я двигался, трубил тревогу.

Я, значит, скрылся за деревом и застыл, и стал вспоминать уродство духевы, но тут приспешники Безрукого духа ясно увидели меня, а я – их. Мы увидели друг друга яснее ясного, и все-таки я решил рассмотреть духеву – чтоб во всех подробностях – и сказал себе так:

– Лучше увидеть духеву и умереть, чем убежать, чтоб остаться в живых. Удивительное уродство удивительней жизни, если насмотришься до полного удовольствия, – но многие удивятся моим словам.

В общем, я вспомнил уродство духевы и помчался за ней без всяких раздумий, или размышлений о возможных последствиях. Но поскольку приспешники Безрукого духа подступили ко мне почти что вплотную еще до того, как я опять за ней побежал и она по-прежнему не давалась для рассмотрения, а приспешники уже протягивали руки, чтобы схватить меня, я окончательно понял: мне даже ценой своей единственной жизни не удастся рассмотреть уродливую духеву – и свернул в другую часть Леса Духов.

В паучьей чащобе

Я свернул в другую часть Леса Духов, но Тревожный участок никак не кончался, а мои преследователи настигали меня, и тут я увидел впереди чащобу, густо оплетенную паучьей сетью. Когда я увидел Паучью чащобу – а было до нее ярдов, наверно, восемьдесят, – я сделал вид, что мне страшно туда бежать, и мои преследователи чуть меня не настигли, но в последний момент я рванулся вперед и скрылся от них в Паучьей чащобе, а им-то вход туда был закрыт. Они повернули и ушли восвояси, а я пробежал ярдов десять или пятнадцать и, как только увидел, что они ушли, попытался выбраться, да не тут-то было: паутина оплела меня с головы до ног, я начал распутываться, но запутался еще больше, и вскоре оказалось, что я вишу над землей и меня легонько раскачивает ветер. (Потому-то приспешники Безрукого духа и ушли, увидев Паучью чащобу: там всякий пришелец моментально запутывался, а жили поблизости только Духи-паукоеды.) Паучья чащоба затянута паутиной как густым туманом в сезон дождей, и там не живут ни звери, ни птицы, а только огромные мохнатые пауки, которых разводят Духи-паукоеды, потому что с рождения питаются пауками как самой любимой и главной пищей. Их город отделен от других городов круговыми зарослями Паучьей чащобы, и прочим духам – не Духам-паукоедам – вход туда строго-настрого запрещен. Ну и вот, а я так запутался в паутине, что даже не мог глубоко вздохнуть, и, когда мне пришло в голову шевельнуться, выяснилось, что это никак невозможно. Я был не в силах позвать на помощь или посмотреть, не подбирается ли ко мне Зловредный Зверь, чтоб убить меня и сожрать: паутина плотно заткнула мне рот и тугой повязкой закрыла глаза.

И вот я беспомощно висел в паутине, и меня легонько раскачивал ветер, и прошло – с тех пор как я запутался и повис – семь часов, а потом вдруг начался ливень, и он поливал меня три дня подряд, пока туда не явился Дух-паукоед, чтобы полакомиться поутру пауками. Ливень промочил меня до самых костей, паутина намокла и толсто разбухла, а Дух-паукоед, забравшись в чащобу, увидел разбухший моток паутины, подошел поближе и внимательно его рассмотрел – он рассматривал его с близкого расстояния минут пять, – а потом осторожно ощупал руками и понял, что в паутине какое-то существо, но я-то, конечно, Духа не видел, а только слышал, как он подходит, и вскоре почувствовал на себе его руки – когда он ощупывал моток паутины. Он ощупал моток паутины (меня), на минуту задумался, а потом сказал: «Слава тебе, Господи, я нашел отца, который умер много лет назад, и мне не удавалось его разыскать, а он, оказывается, умер в чащобе, когда отправился есть пауков, и теперь его надо отнести домой для захоронения и прочих обрядов, – слава тебе, Господи, сегодня и навсегда!» Дух очень обрадовался, обнаружив меня, как мертвое тело своего отца: он взвалил моток паутины на голову и пошел домой совершать обряды, а полакомиться пауками в тот день забыл.

Когда Дух принес паутину в город, горожане стали его с удивлением спрашивать, что за тяжесть он тащит на голове – а ему пришлось-таки попотеть в дороге: до седьмого пота, будто его вымочил дождь, – и он отвечал им, что доставил домой мертвое тело своего отца, который умер в Паучьей чащобе. Горожане радостно его поздравляли, говоря, что теперь-то его покойный отец упокоится истинно, или навеки, бросали свои дела и шли за ним следом. Вот они все явились к нему домой, и он предъявил свой груз семье, и семья признала в паутине покойника, потому что паутина разбухла от ливня, а они решили, что распух труп – из-за смертного разложения и долгого времени. А потом начался похоронный обряд, или ритуальные заупокойные пляски, – они ведь считали меня покойником, который съедал при жизни больше пауков, чем любой другой взрослый житель их города, а это у Духов-паукоедов почетно.

Когда ритуальные пляски закончились, Паукоеду-плотнику заказали гроб, и минут через пятьдесят гроб был готов, и тут я впервые как следует осознал, что они собираются похоронить меня заживо. Осознать-то я осознал, но объяснить им не смог – паутина плотно заткнула мне рот, – и тогда я попробовал встать или шевельнуться, и опять же у меня ничего не вышло. А они положили меня, как труп, в гроб да еще и напустили туда пауков, чтоб я подкреплялся по дороге на небо: им думается, что любой и всякий покойник обязательно подкрепляется по пути к небу. После этого они заколотили гроб, вырыли на заднем дворе могилу, опустили туда гроб и забросали его землей.

Я лежал в гробу и спрашивал себя так: «Спасет ли кто-нибудь меня из могилы?» А когда могилу забросали землей, я решил про себя: «Положусь на Господа, Его милосердие меня спасет». И вот мои мысли обернулись правдой, потому что ровно в час пополуночи Гробограбитель, или Эксгуматор, который видел, как меня хоронили, разрыл могилу, вытащил гроб, сбил с него крышку и вынул меня из гроба. Он взвалил меня, прямо в паутине, на голову и отправился в Очень Отдаленную Чащу. Ему хотелось съесть пауков, а когда они кончатся, полакомиться и мной, как мертвым телом покойного духа. Он очень спешил, опасаясь погони, а на вопросы встречных, зачем ему торопиться, отвечал, что уносит труп своего отца, который скончался, или умер, вчера, в особую Очень Отдаленную Чащу – для спасения города от трупного запаха. Встречные духи жалели Гробограбителя, и он без задержки двигался дальше. В ту ночь я понял, что грабители, или воры, доставляют себе немало мучений, если отваживаются на серьезную кражу, – дух, укравший меня из могилы, дрожал всем телом и заикался от страха, когда отвечал на вопросы встречных; он то и дело с ужасом озирался в панике, что его поймают Паукоеды, и, как только встречные от него отворачивались, торопился скрыться, тайком и украдкой, без отдыха и спокойной беседы в пути.

Он бежал по лесу зигзагообразно да еще и оглядывался все время назад, а поэтому натыкался впереди на деревья или проваливался в глубокие ямы или незамеченно наступал на колючки, но не мог отдохнуть и позаботиться о себе, потому что боялся погони Паукоедов, которые поймали бы его как вора. Вскоре он углубился в дремучую чащу, а потом вдруг вышел на большую поляну, расчищенную когда-то неведомым существом, и, не долго думая, положил меня на траву, а сам принялся расхаживать по поляне, собирая сухие веточки для костра, чтобы зажарить меня и съесть. Вот разжег он костер и сунул меня в огонь, но моток паутины промок до нитки, когда на него обрушился ливень и упорно мочил его (а внутри был я) три дня подряд в Паучьей чащобе – еще до того, как голодный Паукоед ошибочно принял меня за отца и принес в свой город, чтобы похоронить. Костер был маленький и не высушил паутину, так что я, к счастью, остался живой, или не зажарился на костре заживо, а сухих веток там больше не оказалось, и Гробограбитель остался голодный: он не смог развести костер пожарче. А тем временем около двенадцати духов такого же вида, как Гробограбитель, вышли из чащи и спросили его, зачем он развел на поляне костер. Когда они услышали от Гробограбителя, что он украл из могилы Паукоеда, а теперь вот хочет зажарить и съесть, они запрыгали по поляне от радости, потому что тоже были голодные и решили поесть вместе с Гробограбителем, который вырыл меня из могилы. Но он-то думал попировать в одиночку, и его раздосадовала радость сородичей.

А костер к их приходу почти что потух, и сухих веток там поблизости не было, так что я остался живым человеком, хоть и в паутине, а не зажарился вместо трупа, и Гробограбитель предложил двум сородичам поискать топлива для костра в лесу, но те наотрез отказались уходить, потому что сочли его предложение за уловку, с помощью которой остальные Гробограбители съели бы мясо, или меня, без них. Тогда он сказал, чтобы шли все двенадцать, но и все двенадцать наотрез отказались, говоря, что пойдут только вместе с ним. Несколько минут они яростно препирались, а потом решили идти все вместе: первый Гробограбитель (укравший гроб), двое, которых он посылал сначала, и десятеро, которые не шли без него, – все они отправились в лес за топливом. Они-то ушли, а костер еще тлелся, и, когда паутина немного обсохла, внешние паутинки стали перегорать, а внутренние мне удалось разорвать, и вот я выпрыгнул из костра на волю, но, конечно, с некоторых сторон обжегся. Я выпрыгнул из костра и бросился наутек и, прежде чем Гробограбители возвратились, удрал в недоступную для них чащобу. Так я спасся от Гробограбителей, а потом отправился на юго-восток – искать, по-обычному, дорогу домой, ну и попутно добывать пропитание, потому что давно уже хотел поесть.

Но едва я отправился в новое путешествие, началась буря и хлынул ливень. Ветер как бешеный метался по лесу, налетал на деревья и валил их на землю, так что я стал в тревоге оглядываться, где бы найти убежище от дождя и спасти свою жизнь от огромных деревьев, которые падали под напором ветра нежданно-негаданно то тут, то там. И вот вскоре я приметил нору – у толстого дерева и, как мне почудилось, под мягким холмиком из опавших листьев, – но ясно я ничего не увидел, потому что лил дождь и было темно: в такой темноте и себя-то не разглядишь. Я лег на землю и вполз в нору, и мне сначала даже в голову не пришло, что это вовсе не нора, а сумка – там лежал такой зверь (называется Сумчатый), у которого на животе есть сумка, или мешок, и он, этот зверь, приютился под деревом, чтобы спастись от ветра и ливня. А я просто влез к нему в сумку, и все. Верней, не все, а влез и уснул, потому что там было тепло и тихо. Но ветер дул с ужасающей силой, а ливень хлестался, как миллион хлыстов, и зверь занемог ютиться под деревом и решил отыскать пристанище понадежней и бродил сквозь ветер и дождь по лесу, пока не набрел на густую чащу возле Тринадцатого города духов, где живут, или обитают, Малые духи. А я без просыпу спал в его сумке, пока не прибыл в Тринадцатый город.

Малые духи и Огнеглазая мать

Малые духи из Тринадцатого города только и делают, что охотятся по лесам – убивают разных лесных зверей и приносят своей Огнеглазой матери, – поэтому зверь, у которого я был в сумке, попал под пули, едва он там появился: примерно в девять часов утра они пристрелили зверя до смерти, а потом все вместе поволокли в город, как слишком грузного, или тяжелого, чтобы нести его одному из них на голове. А я спокойно отсыпался в сумке, пока они убивали и волокли его как добычу. Вот доставили они зверя в город, и все горожане столпились вокруг, потому что он был очень странный зверь. Такие редко заходят в их лес, и они с удивлением на него глядели, но никак не могли наглядеться вдоволь. Зверь был редкий, а его волосы, или мех, считались у них особенной драгоценностью, и они принялись аккуратно их соскребать, чтоб спрятать потом в укромное место. Когда они соскребли волосы со спины и взялись за живот, обнаружилась сумка, а когда они отскребли и сумку – снаружи, – то стали соскребать с нее волосы изнутри. Они залезли скребками внутрь и ошибочно поскребли мою правую ногу, но, как только они поскребли мне ногу, я мигом проснулся и заметался по сумке, потому что не знал, где заснул накануне, и принял сумку за маленькую нору. Начал я, значит, метаться по сумке, и сумка, конечно, стала трястись, и все охотники – Малые духи – сразу же наставили на нее свои ружья, думая, что зверь неожиданно ожил. Но нашелся один среди них поумней: он заметил, что трясется не зверь, а сумка, и заглянул внутрь и увидел меня. Он увидел меня и ухватил меня за ноги и вытащил из сумки на всеобщее рассмотрение, так что я не успел еще очнуться от сна, а уже оказался в центре их рассмотрения.

Самое первое, что пришло мне в голову, – удрать без оглядки; но меня не пустили. Духи рассматривали меня полчаса неподвижными, будто у манекенов, глазами, да они и стояли по-манекенному неподвижно, и я не выдержал их ужасного вида и снова сделал попытку удрать – может, мне еще удастся спастись, – но меня опять никуда не пустили. И пришлось мне идти к Огнеглазой матери – она управляет Тринадцатым городом, а других женщин в их городе нет. Но едва я насильственно перед ней предстал – потому что меня отвели к ней насильно в этот критический день моей жизни, – я сразу же крепко зажмурил глаза, и, когда меня силой заставили их открыть, я все равно не открыл их полностью, так меня напугала ее наружность – страшная, чудовищная, поразительная и грязная.

Огнеглазая мать сидит на земле в центре их города и никогда не встает, так что ее заливает дождь или солнечный жар весь год напролет. В городе нет никаких домов, а только Огнеглазая мать – как холм, – и вокруг ровное пустое пространство вроде огромного футбольного поля. Детям Огнеглазой матери, Малым духам, всем до одного, полтора года от роду, и они хоть и малые, а крепкие, как железо, и умные в любых самых разных делах, но работа у них одна – охота: они убивают в лесу зверей из малых ружей, похожих на пистолеты, которые дает им Огнеглазая мать, а убитых зверей они приносят ей, или в центр города где она сидит. У нее на теле миллионы голов, кругами по всему телу, сверху и донизу, и у каждой головы – две малых руки, чтоб держать еду и любые предметы, которые голове захочется получить, два глаза, светящиеся и ночью и днем наподобие светляков, только в сто раз ярче, два уха, похожие на уши крыс, маленький рот с острыми зубчиками – зубчиков у каждой головы без счету – да шапка волос, длинных и сальных. Когда какая-нибудь голова говорит, кажется, что звонит церковный колокол, и каждое слово продолжает звучать еще минут десять после того, как сказано. А если говорят все головы разом, кажется, что шумит базарная площадь: они пререкаются, орут и ругаются, но по приказу матери сразу же замолкают. И они не могут уйти от матери, или переселиться в другое место. А Главная Голова Огнеглазой матери – она наверху, между двух плечей – похожа на огромную цистерну для нефти, если цистерну поставить стоймя, и нужна ей, чтобы кормиться и разговаривать. Она возвышается над городом вроде башни, и видно ее за шесть миль от города. Рот у Главной головы – как пещера, в которую может поместиться слон, глаза сверкают и днем и ночью, а когда Огнеглазая мать захочет, из них выплескивается жаркий огонь, – поэтому жители Леса Духов и назвали ее «Огнеглазая мать». Она может проглотить слона целиком, а может и разжевать: у нее 1000 зубов, причем каждый зуб – двухфутовой длины, массивный и желтый, но удивительно острый, и губы не могут прикрыть их полностью, даже когда она закрывает рот. Голова у нее – в густых зарослях из волос, а если их срезать и положить на весы, то получится, что они весят ровно полтонны, и каждый волос – толщиной в четверть дюйма. Волосы прикрывают ее как крыша, потому что она все время сидит – и когда льет дождь, и когда светит солнце. У нее две руки и на каждой пять пальцев с ногтями, похожими на большие лопаты, и две нога толщиной с колонну, и она сидит на них, будто на табуретке.

Глаза у нее полыхают жгучим огнем, и, если ей надо разжечь костер, она разжигает его глазами – они у нее светят так ярко и горячо, что дрова вспыхивают, как сухой порох или как если бы их облили бензином; а ночью глаза освещают город – вместо электричества, но гораздо ярче. И когда какой-нибудь из Малых духов плохо ей служит или не слушается, она направляет на него глаза, и они извергают свирепый огонь, и дух сгорает, словно пушинка. А иногда она слегка притушивает глаза и просто стегает огнем обидчика – он не сгорает, но его жжет и корчит, неважно, далеко от нее или близко. Поэтому все духи и прочие существа боятся разгневать Огнеглазую мать, и даже Его Величество Король не посмеет сказать: «А это еще кто?» И без крайней нужды к ней в город не ходят. На теле у нее, вместо всякой одежды, шкуры всевозможных лесных зверей, и от этого она кажется еще безобразней, или страшней, чудовищней и ужасней. Ее обслуживают Малые духи, потому что сама она все время сидит – они отдают ей убитых зверей и потом кормятся от ее щедрот.

Ну и вот, а когда меня к ней привели, мне вдруг почудилось, что я исчез, распылился в воздухе облачком пыли, или стал страшным сном наяву об ее чудовищной и грязной наружности. Она спросила у Малых духов, прихожусь ли я Сумчатому Зверю сыном, а они ответили, что точно не знают. Тогда она немного притушила глаза и слегка полоснула меня огнем, так что сожгла звериную шкуру, которая служила мне как одежда, и чуть-чуть прижгла кое-где мою кожу – она не хотела меня уничтожить, а решила узнать, могу ли я говорить, – но когда мою кожу кое-где прижгло, я закричал в самый полный голос, и духи тотчас же раскатились хохотом, похожим на канонаду из тысячи пушек, а хохот самой Огнеглазой матери гремел, как взрывы бомб на земле, и, словно от взрывов бомб на земле, многие окрестные холмы содрогнулись, многие деревья попадали и сломались, а я по пояс провалился в землю, и Малым духам пришлось меня вынимать. Но едва Огнеглазая мать услышала, что я вскричал человеческим голосом, она распознала во мне человека, хотя, конечно же, не могла понять, как мне удалось попасть в Лес Духов.

Она признала меня человеком и спросила, хочу ли я пожить у нее, и мне пришлось ответить ей «да», но она не спросила, откуда я появился и не обидел ли кого-нибудь по пути, а просто дала приказ Малым духам выделить мне малое ружье для охоты. И они обучили меня охотиться, или убивать из ружья зверей. Как только я сделался умелым охотником, меня стали брать на охоту в лес, и, если нам удавалось подстрелить зверя, мы сразу же несли его в центр города, где нас поджидала Огнеглазая мать, или Прародительница Малых духов, и она разжигала глазами костер и тут же, сидя на месте, как пень – она всегда сидела на месте, – совала зверя в огонь костра. Поджаривши зверя до нужной готовности, Огнеглазая мать начинала дележ: самыми мясистыми кусками зверя она наделяла Мелкие головы, самый большой и тоже мясистый выделяла Главной, или Большой, голове, а малыми и костлявыми остатками зверя обделяла проголодавшихся Малых духов. Головы – Главная между плеч и Нательные – съедали мясо за одну минуту с грохотом тысячи огромных лебедок, и потом Нательные требовали добавки, поэтому нам, или Малым духам (а я кормился, как Малый дух), доставалось очень немного еды. Нательные головы, съев свои порции, сразу же начинали ссориться и ругаться, чтоб узнать, которой досталось больше, а когда их ругань доходила до драки, Главная голова принималась их унимать и самых драчливых прижигала глазами. А мы – Малые духи и я – охотились целые дни напролет, и однажды нам долго никто не попадался, но в 430 по дневному времени мы подстрелили небольшого зверька. Мы убили зверька и принесли его в город, и Огнеглазая мать приготовила еду и сначала дала по маленькому кусочку Главной голове и всем Нательным, а то, что осталось, выделила нам. Но Нательные головы проглотили свои порции, а потом поразинули рты и на наши, или потребовали всего зверька, и, как только они поразинули рты, Огнеглазая мать призвала пас к себе, отняла у каждого из нас его порцию и переделила между Нательными головами, потому что хотела видеть их сытыми во всякое время года и суток. А нам подкрепиться так и не удалось. На другое утро мы отправились в лес, или на охоту, ни свет ни заря. А когда разгорелись и свет и заря, Огнеглазая мать вызвала нас к себе и сказала, чтоб мы принесли ей зверя, которого подстрелили, по мы его съели, а ей сказали, что и зверя не убивали, и в лес не ходили, и вообще еще не проснулись. Едва услышавши, что мы не проснулись, она засверкала на нас глазами, и наши одежды из звериных шкур вспыхнули, как если бы их облили бензином, – и это было нам от нее наказание. А Нательные головы, пока нас наказывали, презрительно хохотали и глумливо ругались.

После наказания она приказала, чтобы мы немедленно отправлялись в лес и не возвращались бы домой без добычи, а иначе она сожжет нас дотла – неважно, хотим мы того или нет, – так она заключила перед нашим уходом. И каждый из нас отправился в лес. Бог был так добр, что меньше чем через час нам посчастливилось выследить зверя – он был упитанный, вроде свиньи, – и мы его застрелили и принесли домой. Огнеглазая мать приготовила пищу и первым делом накормила головы, а остатки мяса выделила нам – по советам и указаниям Большой головы, – но зверь был упитанный, а главное, огромный, и мы наелись до полного удовольствия.

В укромной части сидячего тела у Матери был громогласный будильник, но где он спрятан, знала только она, а кроме нее – никто на земле. Этим будильником она нас будила – каждое утро и в раннее время, – но сначала она варила похлебку, а потом уж включала свой громогласный будильник, чтобы он верещал многократно и оглушительно. Едва услышавши будильное верещанье, мы строились перед Матерью, как солдаты – в шеренгу, – и у каждого из нас была своя плошка, и Мать выдавала нам по очереди похлебку: каждому духу – половину плошки. Мы получали еду, как солдаты, когда они строятся на обед перед командиром, а Малые головы хоть и не строились в шеренгу, но тоже получали порцию похлебки, потому что и у них тоже было по плошке, но они при этом говорили Матери – многажды и самыми серьезными голосами, – что она дает нам слишком много еды. Малые головы вечно шумели: они никогда не спали все разом, и те, которые не желали спать, толковали между собой и будили спящих. А если засыпала Главная голова, Малые головы принимались ругаться – мол, Главная голова не дает им уснуть, потому что храпит и рычит, как море, – они ругались и говорили так: «Ишь, закрыла глаза и храпит, будто завывает морской ураган». Но как только она открывала глаза, они кричали: «Не жги нас глазами!»

Парикмахерский день в городе Малых духов

Нательные головы и головы Малых духов (а Главная голова – само собой разумеется) были покрыты зарослями волос, перепутанных и густых, будто дикие травы, потому что их стригли один раз в сто лет – перед празднеством Тайного Общества Духов.

У них был выделен особый день, и к ним являлся особый дух, который зовется Огненный парикмахер, с огненными ножницами и такой же гребенкой. И когда Огнеглазая мать объявила, что парикмахерский день назначен на завтра, я даже подпрыгнул от нечаянной радости, в надежде подстричься обычными ножницами: мне-то ведь было тогда неизвестно, что их всех пользует Огненный парикмахер, а я не стригся с тех самых пор, как попал в Лес Духов, или четырнадцать лет. Но когда подступил парикмахерский день, я сразу понял, что парикмахер – Огненный: ножницы у него так и пыхали пламенем, а с зубьев гребенки сыпались искры. Он принялся стричь Нательные головы, потому что все там начинается с них. И они, когда он отжигал им волосы, радостно гоготали, а стонать и не думали. В тот день я заметил, что у них в волосах обитают разные насекомые существа вроде жуков, комаров и ос, а на Главной голове гнездятся птицы, но их не видно в спутанных космах, и они вьют гнезда на голове, как на дереве. Парикмахер обработал Нательные головы и стал заниматься Малыми духами, но, когда он остриг половину духов, головы завопили, что им хочется есть, и Мать послала подстриженных духов добыть какого-нибудь зверя в лесу, а я, чтоб скрыться от огненной стрижки, смешался с теми, кто отправлялся в лес, и Огненный парикмахер меня не заполучил.

Через несколько дней я тяжело заболел, и Малые духи оставили меня дома, чтоб я служил Огнеглазой матери, пока они добывают на охоте зверя. И вот я должен с удивлением рассказать, что она продает огонь своих глаз – всем, кто захочет его купить. И к ней постоянно приходят духи из больших городов и малых селений, но глазной огонь стоит очень дорого.

Я ПРИЧИНЯЮ ДУХАМ ВОЙНУ

Когда исполнилось ровно три года с тех пор, как я попал к Малым духам, Огнеглазая мать получила письмо с требованием доставить меня в тот город, откуда я убежал к Огнеглазой матери.

Но едва получивши это письмо, она разгневалась и сурово воскликнула, что «Я готова к ожесточенной войне, или любым, самым тяжким последствиям!» И вот стороны назначили день, когда им встретиться на поле сражения: ровно через неделю в это же время. Но прежде чем наступило время сражения, Огнеглазая мать призвала под ружье многих удивительных и страшных существ, которых можно перечислить так: Добычливый дух с прожекторным глазом, Давай-Бери, победивший для Пьянаря Красных людей из Красного города, Белодолгие твари, Вечного-лодное существо, Бесформенное создание и Пальмовый винарь, – все они были уважаемые и важные, а во время войны превращались в отважных. И вот за день до начала сражения они явились в город призыва, или в Тринадцатый город духов. На другое утро Огнеглазая мать выдала Нательным головам пистолеты, сама вооружилась огромной винтовкой, а призванным существам, Мальм духам и мне дала в придачу к огнестрельным винтовкам холодное как лед оружие – сабли.

А потом под командой Огнеглазой матери мы все отправились на поле сражения, и в этот день я впервые увидел, как она встает с насиженного места, где я застал ее три года назад, когда меня привели к ней Малые духи, а в нижней части ее огромного тела открылось больше трех тысяч голов: это были тоже Нательные головы, скрытые, пока она сидела сиднем. И вот мы шагали к полю сражения – быстро и торопливо, потому что опаздывали, – а Скрытые головы верещали от счастья, и мы не слышали ни птиц, ни друг друга, ни лесных зверей, ни ползучих тварей, а только верещание Скрытых голов: они верещали страшно и оглушительно, потому что хлебнули свежего воздуха, которого им не удавалось хлебнуть с прошлого Празднества, когда Мать вставала.

Вскоре мы пришли на поле сражения, но наши противники явились раньше, и, как только мы показались из леса, они открыли скорострельный огонь, а мы не только открыли огонь, но и стали рубить их холодным оружием. Это был очень решительный бой: мы бились не-пито-не-едено трое суток, а ночью прятались в укромное место, но Скрытые головы не хотели спать – они отоспались лет на пять вперед – и пронзительно верещали всю ночь напролет, пока враги не находили наше убежище. Они находили наше убежище и тут же начинали пристреливать нас до смерти. Война полыхала грозно и тяжко, так что многие Малые духи пали геройской смертью от пуль – особенно по вине Нательных голов, которые верещали всю ночь напролет, – да и сами Нательные головы падали, тоже геройски, от сабель врагов, но Главную голову враги не срубили, и поэтому Огнеглазая мать все сражалась – яростно, упорно, жестоко и справедливо, – пока не вернулся Давай-Бери, отлучившийся от сражения по какому-то делу. Но вот он явился и разогнал врагов – кого убил, а кого устрашил – и быстренько оживил геройских духов, которые пали от вражеских пуль. А головы, павшие на землю от сабель, даже и на земле пронзительно верещали, чтобы Огнеглазая мать про них помнила. Давай-Бери подобрал их с земли, приставил к шеям и вмиг приживил. Так мы выиграли великую битву, и Тринадцатый город стал победителем.

Когда война обернулась победой, Огнеглазая мать повела нас домой. Но Давай-Бери оживил всех солдат, геройски павших на поле сражения, а у некоторых из них были срублены головы, и он приживлял эти головы без разбору, так что, когда подошла моя очередь – а у меня тоже была срублена голова, – он приживил мне голову духа. Ну и вот, а духи-то, даже геройские, шумят и болтают с утра и до ночи, поэтому моя приживленная голова никак не хотела вести себя тихо: она бормотала такие слова, каких я не знал да и знать не хотел, а если я собирался что-нибудь предпринять или вынашивал тайные планы – думал, как бы мне скрыться из города, чтобы потом добраться до дома, – она выбалтывала все мои помыслы, а то и придумывала обо мне небылицы – что я, мол, ругаю Огнеглазую мать, – и та наказывала меня за ругань, а я не знал языка Малых духов и не мог понять бормотания головы. Когда я уверился, что потерял свою голову, и сказал об этом Огнеглазой матери, она мне ответила, что «Всякая голова, а особенно заслуженная на поле сражения, подходит всякому живому существу, потому что голова – всегда голова». И вот я мучился с головой духа, пока не явилась Всеобщая мать, жительница огромного Белого дерева, которая помогает несчастным и обездоленным. Она хотела уладить войну, но вот прибыла только после сражения, потому что поздно про все узнала Когда она увидела, что война уже кончилась, я уважительно попросил ее мне помочь – снять с меня голову Малого духа, которая сочиняла обо мне небылицы, и вернуть мою, приживленную духу. Всеобщая мать сменила мне голову, а если б она не исполнила мою просьбу, то я носил бы голову духа – с длинным языком и тарабарским наречием – до самой смерти, или пожизненно. Всеобщая мать уладила ссору (между Двенадцатым и Тринадцатым городами), сменила мне голову и собралась уходить, но сначала приняла почетный парад из геройских духов, оживленных Давай-Бери.

В тот день я узнал, что Давай-Бери, владыка животных лесных существ и мертвых тварей в Странных чащобах – он может их оживлять, когда ему вздумается, – единственный сын Огнеглазой матери. И он, как сын, устроил ей баню, а воду она согревала глазами. Вымывши мать, он ушел домой – в чащобу около Красного города, который он разгромил когда-то для Пьянаря, убившего страшных Красных существ: Красную птицу и Красную рыбу.

Потом, после бани для Огнеглазой матери, Давай-Бери отправился восвояси, а Малые духи (и я вместе с ними) начали добывать по лесам зверей. Но теперь и духи, и Огнеглазая мать, и все ее склочные Нательные головы ругали меня за случившуюся войну, в которой погибло множество духов – даром что сын Огнеглазой матери, Давай-Бери, их всех оживил, – и я мог думать только о том, как бы мне снова добраться до дому, чтобы не слушать их злостной ругани. И мне все время вспоминалась матушка. А ругань духов меня не пугала, потому что я сам был почти как дух и вызнал все их секреты, или обычаи, кроме секретов Тайного общества, которое собирается раз в сто лет. И когда мы ходили на охоту в лес, я углублялся в Отдаленные чащи, до которых Малые духи не добирались.

Сверхдева

Однажды, когда я пробирался по лесу и зашел дальше, чем другие охотники, – может быть, мне попадется дорога, которая выведет меня домой, – я вдруг увидел антилопу, а не дорогу. Не успел я прицелиться, как она убежала, и я погнался за ней вдогонку, чтобы пристрелить ее с близкого расстояния, но она спряталась за толстое дерево, и я решил подойти поближе. И вот подкрался я к толстому дереву, а мне навстречу вдруг вышла дева – такой красоты, что увидишь, да не поверишь, – и я неподвижно застыл на месте, в страхе, что это Огнеглазая мать: мало ли в кого она могла превратиться. Я смотрел на деву с боязливым сомнением и думал, как бы мне поскорей удрать, но при этом дрожал с головы до ног, а дева сделала мне знак рукой – мол, брось винтовку, – и я ее бросил: у меня все равно не хватило б решимости застрелить такую прекрасную деву, как самую обычную антилопу из леса, хоть я ни единой секунды не сомневался, что сначала-то она была антилопой. А дева взяла антилопью шкуру, свернула ее и положила в дупло.

Вот, значит, бросил я винтовку на землю, а дева мне машет, чтоб я подошел, но я, конечно же, подходить отказался и вместо этого ответил ей так: «Нет, подойти я к тебе не могу, потому что боюсь удивительных антилоп, даже когда они становятся девами».

Тогда она сама подошла и спрашивает: «Возьмешь меня замуж?» И я ей ответил: сказал, что «Ни в коем случае не возьму». Едва я сказал, что «Ни в коем случае», она схватила меня насильно за руки, притянула к себе почти вплотную, так что мы оказались лицом к лицу – а лицо у ней было будто у ангела – и торжественно, с ласковой улыбкой спросила: «Почему ты не хочешь взять меня замуж?» И я объяснил ей, что я человек. Она услышала, что я человек, и в ответ на это проговорила так: «Мне хочется выйти замуж за человека, а других существ я в мужья не желаю». Ну, и потом она повела меня за собой, а я хоть и шел, но медленным шагом, потому что боялся ее как огня, да она и сама боялась, но не меня, а того, что я от нее убегу, – и вела меня за руки, будто я ей жених. (Она, между прочим, правильно боялась: если б я смог, то обязательно убежал бы.) Через несколько минут, когда я уверился, что она не Зловредная духева, а дева, хотя и была до этого антилопой, я зашагал немного быстрей в надежде, что, если ее попросить, она покажет мне дорогу домой. Мы прошли с ней по лесу мили полторы, и вот впереди показался город, но, когда я спросил, какой это город, она ответила, что она там живет. А потом добавила, что он Безымянный. Мы вступили в город и приблизились к ее дому, и она его отворила, и мы вошли. Она жила в этом доме одна.

В Безымянном городе

Мы вошли к ней в дом, и она его убрала – подмела полы и украсила комнаты, так что получилось праздничное убранство, а потом налила мне в ванну воды и, пока я мылся, сменила мою одежду: звериные шкуры куда-то спрятала (как узналось потом – в неведомое место), а мне дала все новое и прекрасное, изменившее меня до полного изумления, потому что когда я глянул на себя в зеркало, то не сразу понял, что я – это я, и с той поры у меня нет сомнений, что одежда и вправду украшает людей: я не сразу понял, кто глядит на меня из зеркала – не узнал сам себя, хотя был там один, – но сразу же догадался, что глядит человек. Насмотревшись в зеркало, я спросил у девы, где она берет земную одежду, и она сказала, что берет ее у колдуний, которые собираются один раз в неделю на колдунные совещания в город ее отца. Убравши комнаты в праздничное убранство, дева занялась на кухне стряпней и вмиг приготовила земную еду, какой я ни разу не пробовал в Лесу Духов. Она ее приготовила и расставила на столе, а я тем временем успел причесаться, и мы с ней вместе сели за стол, и это была нам трапеза для двоих. Еда оказалась на диво вкусная, а главное, сделанная по людским рецептам, и я наелся до полного удовольствия, потому что не ел людскую еду с тех пор, как попал в страшный Лес Духов. Съевши трапезу, мы встали из-за стола и пошли в ту комнату, где пьют напитки, и, когда мы отвыпили разных напитков, она рассказала мне про себя так:

– Мать у меня – Хромая духева, которая не ходит, а медленно ковыляет, и она родилась в Седьмом городе духов, немного подальше Шестого города, где родился и вырос и живет мой отец, – миль за двести от Безымянного города. Он самый могучий и уважаемый маг среди колдунов из людей и духов. А мать – самая главная чародейка среди колдунных духев и женщин. Вот почему колдунные существа – женщины, мужчины, духевы и духи – выбрали мать и отца в предводители, чтоб они давали им всем приказы на их собраниях в доме отца, где был особый Зал для собраний. Колдунные существа собирались по субботам, а мать и отец, как их предводители, готовили им всякие напитки и яства, чтоб они в удовольствие подкрепились перед собранием.

После еды колдунные существа принимались петь колдунные песни, потом предавались колдунным молитвам, а потом уж у них начиналось собрание, но они собирались, только чтоб обсудить, как бы кого-нибудь ограбить или угробить, или подавали жалобы на обидчиков, а мои родители решали между собой, надо ли присудить их к смерти через убийство. Без приказа родителей маги и чародейки не могли совершать отомстительных убийств, но если они получали приказ, или указание, отомстить обидчику, то немедленно отправлялись в свои города и там убивали, кого указано.

И вот однажды сижу я с отцом, потому что у нас кой о чем беседа, как вдруг является колдунная женщина и сразу же заявляет жалобу, говоря: «Моя соседка сказала мне „ведьма", а это для меня тягостная обида, и вот я хочу убить ее сына, от которого она зависит, как от кормильца, потому что других кормильцев и родственников у нее нет, и это будет ей отомщение, и она проживет всю жизнь до смерти в скорби и голоде – за тягостную обиду». Колдунная женщина закончила жалобу и спросила родителей про их решение, а они подумали каждый отдельно, потом подумали сообща, или вместе, и минут через пять приказали жалобщице убить единственного сына обидчицы. Едва получивши этот приказ, жалобщица отправилась его выполнять, а я, как только услышала про убийство, страшно удивилась и сказала отцу, что «Это грех», а потом объяснила, что «Ты обрек на смерть от убийства единственного кормильца несчастной матери». А он мне ответил: «Я давно уже знаю, еще до того, как ты мне сказала, что это грех или даже хуже, но я кормлюсь от греховных дел, а значит, и ты от них тоже кормишься, потому что я – твой отец и кормилец». Так он сказал, да еще и добавил: «Я не страшусь Господнего наказания, потому что давно уже ему доказал свою любовь к греховным делам, и мне уготован вечный огонь – самый горячий из всех огней. А в Последней Воле, или Завещании, я передам тебе перед смертью зло, за которое полагается вечный огонь, как своей единственной и законной наследнице». Но едва он сказал про Последнюю Волю, в которой мне завещается всё его зло, я наотрез отказалась от Завещания.

Через несколько дней мои отец и мать удалились в самую укромную комнату и начали обсуждать в ней тайными голосами мое убийство для субботней трапезы, потому что на каждом кол-дунном собрании кто-нибудь из собравшихся жертвовал свою дочь для всеобщей трапезы, и пришла наша очередь, и мои родители решили между собой, что они приготовят из меня угощение, чтобы не нарушать колдунные обычаи. А мне об этом тайном решении родители, конечно же, сообщать не хотели, чтоб я не вздумала убежать из дому. Но они совещались вечером, в темноте, а поэтому не видели, что я к ним подкралась, и мне удалось услышать их разговор, и я узнала назначенный день, в который меня собирались убить. И вот, значит, за три дня до убийства к нам потянулись маги и чародейки, чтобы полакомиться дочерней трапезой.

Но моя бабушка из Безнадежного города, или Пятого города духов, которая ввержена в вечный огонь за маленькую ошибку по отношению к Е. В. (Его Величеству) Королю духов, открыла мне тайну, как стать Сверхдевой – еще до ввержения в вечный огонь. Так что наутро в день моего убийства я обернулась невидимой птицей, невидимо сказала родителям «До свидания» и отправилась жить в Безымянный город, где обитают одни только женщины, а родителям с тех пор если и показываюсь, то заранее превращаюсь в Постороннее Существо, потому что они меня всюду ищут и, если разыщут, непременно убьют – у них ведь нету других дочерей, чтобы угостить собрание трапезой, которую они же когда-то и учредили, чтобы лакомиться колдунными дочерями, а теперь не могут просто так отменить: слишком у многих дочери уже съедены, и мои родители мучаются от мысли, что они не выполнили колдунный долг, хотя их очередь состряпать дочку и угостить собрание давно пришла.

Ну а я, мой земной и любимый муж, могу превратиться в любое существо с помощью сверхъестественного дара Сверхдевы – хоть прямо сейчас, на этом вот стуле, где я сижу с тобой после обеда.

Едва она открыла мне тайну про дар, я попросил ее во что-нибудь превратиться – дескать, меня это очень интересует. Она сказала: «Смотри внимательно» – и вмиг обернулась антилопой с рожками. Я ее погладил, а она стала львицей и несколько раз на меня нарычала, так что я испугался ее до полусмерти. Потом львица превратилась в змею и ласково обвилась вокруг меня кольцами – тут уж я напугался просто до смерти, особенно когда она разинула пасть, будто собирается меня проглотить. А потом Сверхдева стала тигрицей, напрыгнула на меня и тотчас же отскочила, чтоб я безвременно не погиб от ужаса, и помчалась по дому и выбежала во двор, из двора – в город, а там – за курами. Минут через пять она поймала двух кур, схватила их ртом и вернулась домой, вбежала в комнату, где мы с ней сидели, вспрыгнула на стул, устроилась поудобней, и вдруг я смотрю, а она уже дева – сидит на стуле как ни в чем не бывало, или будто бы это вовсе и не она только что сверхъестественно меняла обличья, – сидит и держит рукой двух кур.

Потом она завела совсем другой разговор, немного поговорила и отправилась в кухню, чтобы зажарить пойманных кур. Как только куры зажарились до готовности, она принесла их на блюде в комнату, а после кур принесла чай и хлеб. И у нас опять состоялась трапеза. Но пока мы были заняты превращениями и ели трапезу и пили чай, сделалось около десяти часов по вечернему времени Леса Духов. Дева отдохнула часок-другой, а потом увидела, что я уже сонный, и пошла в спальню и постелила постель: закрыла ее множеством дорогих покрывал и позвала меня спать, но я застыл на пороге: одна нога еще стоит в коридоре, а другая висит над полом спальни, потому что я уже хотел войти, да увидел богатое убранство комнаты и убранство кровати с драгоценными покрывалами и саму кровать будто для короля, – замер и спрашиваю себя в уме: «Неужели же эта комната – для меня? Разве я могу спать на кровати, которая по убранству предназначена королю?» Мне было страшно переступить порог, потому что убранство кровати и комнаты казалось таким замечательным и прекрасным, будто оно сделано сверхъестественной силой – обычные существа с естественной силой такого убранства сделать не могут. Я, значит, замер и удивленно оглядываюсь, а дева четырежды пригласила меня войти, увидела, что я озираюсь, но не вхожу, подошла, взяла меня осторожно за руку, как если б я был хрустальный кувшин, и медленно, постепенно ввела меня в комнату. Войти я вошел, а на кровать не ложусь – я даже дотронуться до нее боялся, – и тогда она стала меня пригибать, но опять же нежно, как хрустальную драгоценность, которую она боится сломать. И вот мое тело коснулось кровати – такой мягчайшей, каких не бывает, – и я испуганно отпрянул назад.

Но едва она ощутила, что я отпрянул назад и хочу без оглядки удрать из комнаты, она в тот же миг меня придавила, так что я поневоле свалился в кровать, и давила из всех своих сверхъестественных сил, пока мое тело не привыкло к мягкости. В ту ночь я понял, что «чистые помещения никогда не вмещают грязных намерений», но все же долго лежал без сна с мыслями об ее устрашающих превращениях и думал: «Как бы она меня не убила». А что? Превратится ночью в змею, обовьет кольцами и придушит до смерти. Я наблюдал за ней с подозрительным страхом несколько часов, но потом убедился, что у нее нет зловещих намерений, и, когда убедился, незамеченно уснул. А в доме зажглись «всесветные огни», и хотя я потом пытался узнать, откуда они светят, но ничего не узнал, потому что светили они отовсюду. Тогда я спросил об огнях Сверхдеву, которая сделалась моей женой, и она мне ответила, что «всесветные огни» входят в ее сверхъестественный дар.

Так у меня состоялась женитьба – вторая с тех пор, как я попал в Лес Духов, – но на этот раз обошлось без крещения кипятком и огнем, мы и в церковь-то не ходили, а женой моей стала удивительная Сверхдева, которой под силу любые дела, потому что сила у нее – сверхъестественная. Но я не успел поведать ей о себе, уснувши как мертвый, или убитый.

Наутро, прежде чем меня разбудить, жена заготовила горячей воды, принесла мягкую, будто дух, губку и самое душистое на свете мыло – такое нигде, кроме Леса Духов, найти невозможно, нечего и пытаться; да и в Лесу Духов такого не раздобудешь, а только у моей жены, Сверхдевы. Вот, значит, принесла она мыло и губку, а ванну, чистую, как обеденная тарелка, наполнила до краев горячей водой и после этого меня разбудила, потому что сам я проснуться не смог бы: очень уж удобная была кровать. Я принял ванну как должное и чудесное, потом отправился в туалетную комнату, и там жена причесала мне волосы, натерла кожу благовонной мазью, а лицо присыпала ароматной пудрой. После туалетной мы перешли в столовую, и там у нас было совместное чаепитие. Когда мы совместно отвыпили чаю, жена внесла прохладительные напитки, а сама ушла отдавать повеления двум служанкам, или прислужницам, которые должны были ей помогать во всякой работе по кухне и дому. Едва повеления были отданы и получены, жена вернулась в столовую комнату, села рядом с моим креслом на стул (потому что я-то прохлаждался в кресле) и сказала твердым, но дружелюбным голосом, чтоб я поведал ей свой рассказ, который не успел поведать вчера, потому что уснул на удобной кровати. Вчера я уснул и поведать не смог, а сегодня поведал, хотя и вкратце, о своих странствиях по Лесу Духов.

Как только я кончил свой короткий рассказ, одна из прислужниц принесла нам еду – еда была рисовая, и к ней все прочее, – а когда мы наелись до полного удовольствия и выпили прохладительных напитков из-подо льда, то сначала отправились гулять по улицам, а потом посетили кой-какую деревню, в двух примерно милях от Безымянного города.

Там, где женщины брачуются с женщинами

Пока мы гуляли по Безымянному городу – еще до того, как сходили в деревню, – я внимательно углядел, что все люди там – женщины, а мужчин среди них нам ни разу не встретилось, но у некоторых из женщин я с удивлением обнаружил рыжие, на манер козлиных бородки: они растут под нижней губой, и женщины в городе брачуются с женщинами, потому что мужчин для брака там нет. Я спросил у жены, почему так случилось, и она мне ответила, что «Женщины с бородами потерпели предательства от своих мужей и теперь женятся на женщинах без бород, а мужчинам, которые хотят женигься, вход в этот город строго-настрого запрещен».

Погулявши по улицам, мы сходили в деревню, которая отстоит на две мили от города, и я повидал там немало изумительного, много удивительного, но еще больше – страшного, а после деревни мы вернулись домой с мыслью подкрепить свои силы и отдохнуть. Силы мы подкрепили яствами и напитками, а чтобы отдохнуть, решили поспать и спокойно спали до самого вечера.

Когда исполнился 8-месячный срок моего женатого житья со Сверхдевой, я сказал, что хочу увидеть ее родителей – главного мага и важнейшую чародейку, – а потом и бабушку из Пятого города. Жена согласилась сделать по-сказанно-му, и дней через десять мы отправились в путь, а дома оставили только служанок; но прошло, наверно, не меньше недели, прежде чем мы увидели город – миль за пять от нас, а может, чуть больше, – и жена объявила, что нужно остановиться, и мы укрылись под высоким деревом, у которого отчаянно трепыхались листья. Жена решила обернуться козой, потому что, если, как она мне сказала, она появится в собственном облике, или покажется родителям лично, они убьют ее для всеобщей трапезы на колдунном собрании – по давней клятве.

И вот при помощи сверхъестественной силы моя жена обернулась козой с толстой веревкой на длинной шее, и мы сообща отправились в город – я вел ее за веревку, но сам шел сзади, так что, когда я сбивался с пути, она направляла меня куда надо, и я понимал все ее указания, даром что она превратилась в козу. Но никто другой ее бы не понял.

Когда мы дошли наконец до города, моя жена в обличье козы отвела меня к дому своего отца, и мы увидели, что там собралось больше трех тысяч колдунных существ – мы рассмотрели каждого из собравшихся, но сами-то в дом заходить не стали: их было ясно видно через окно. На высоких стульях в центре собрания сидели родители моей жены – они вели круговую беседу по какому-то важному для них вопросу, и все колдунные существа их слушали, а если они приказывали, то слушались. Но главное, что меня удивило в собрании, так это множество стариков и старух из города, где я жил до Леса Духов, – некоторые дружили с моими родителями, а некоторые просто соседствовали по улице, – я разглядывал их с превеликим изумлением, потому что не знал, да и знать, конечно, не мог, как они сумели сюда проникнуть: наверно, были очень проникновенные. Но я решил не попадаться им на глаза, и вскоре жена призвала меня в путь – а другим послышалось, что блеет коза, – и мы зашагали к городу ее бабушки.

Едва отшагавши около мили, жена приняла человеческий облик и пустилась в рассказы о магах и чародейках, которые с помощью колдунной силы могут облететь весь мир за минуту и вообще способны на все что угодно: ведь у них в головах и ночью и днем злые умыслы вместо добрых помыслов. А всем, кто молится Небесному богу, колдунные существа стараются навредить.

Безнадежный город

Как только мы очутились в Безнадежном городе, жена повела меня к дому бабушки, и там нас встретили с распростертыми объятиями родственные жене духевы и духи. Но бабушку жены мне увидеть не удалось: она обитает в вечном огне за маленькую ошибку по отношению к Королю. А еще до нашего вступления в город жена дала мне тройной наказ – он был серьезный и звучал, как угроза: «Здесь говорят не ртом и словами, а только жестами, или плечами. Когда бы и что бы ты ни сказал, держи в неподвижности рот и глаза. Тот, кто нарушит эти наказы, будет немедленно и сурово наказан». Едва услышавши ее слова, я заговорил и сказал ей так: «Мне не избегнуть сурового наказания – ведь я забуду твои указания». Но как только жена дала мне наказ, она уже больше словами не говорила; да и я – ответил ей, а потом умолк.

Тем более, что все в Безнадежном городе – и домашние животные вроде коз и овец, и птицы наподобие уток и кур, и дети, даже новорожденные и грудные, – говорили только пожиманием плеч, а рты и глаза и глазные веки держали при разговорах в неподвижности – будто мертвые.

И вот однажды, когда жена со своей сестрой отправилась навестить престарелую бабушку, которая была ввержена в вечный огонь больше двухсот сорока лет назад, я остался один и решил про себя, что неплохо бы прогуляться по центру города. Но в центре города мне встретился дух с множеством огромных, как блюда, глаз, и, пока я в изумлении его рассматривал, он ошибочно наступил мне на левую ногу огромной, будто у великана, ступней с ногтями около фута каждый, а я по ошибке воскликнул «Ой!». Едва я воскликнул по ошибке «Ой!», духи, стоящие рядом, заволновались, потому что в их городе восклицать не принято и везде стоит тишина, как на кладбище, или как если бы там никто не жил, – а я нарушил их главный закон. Вот, значит, нарушил я их главный закон, и меня схватили и привели к Королю, который сидел на ужасном идоле из желтой с красным засохшей глины, потому что точь-в-точь на таком вот идоле должен в их городе сидеть Король, когда он судит опасных преступников. Король пожал мне плечами вопрос: «Кто ты такой?», но рта не раскрыл. А я в надежде избежать наказания тоже пожал бессловесно плечами, хотя вопроса его не понял, и мое пожатие плечами значило – на их языке – «Ты король-ублюдок», чего говорить по их законам нельзя. Мне-то хотелось показать Королю, что я человек и плечами не объясняюсь, я даже рот раскрыл от усердия – а это у них оскорбительное ругательство, так что я дважды обругал Короля, или втройне нарушил закон, если считать и словесное «Ой!». Мне было ясно, что Король разгневан, и я со страху зажмурил глаза – то есть, по-ихнему, презрительно объявил: «Мне надоело иметь с вами дело!» Тут уж все духи заорали плечами – так, что они у них чуть не поотрывались, – «Он оскорбляет наши законы!»

А законы у них оскорблять запрещается, потому что это – серьезное преступление, как объяснила мне по дороге жена, и вот Король приказал своим подданным, чтобы они бросили меня в Узилище. Но пока его подданные тащили меня под мышки – вместо того чтоб вести по дороге, – жена с сестрой возвращалась от бабушки и шла навстречу нашей процессии. Когда мы встретились, жена поняла, что я по ошибке нарушил закон, и тайным голосом попросила подданных, которые тащили меня в Узилище, сменить гнев на взятку и отпустить меня восвояси. Подданные сменили свой гнев на взятку, или согласились, чтоб их подкупили, и мы отправились с женой восвояси, а в Пятый, или Безнадежный, город вернулась только ее сестра. Но мы пошли Обходной дорогой, чтоб нас не настигли королевские стражники. Так я спасся из Безнадежного города с помощью жены, а если бы не она, то меня, как преступника, бросили бы в Узилище.

Обходная дорога

Обходная дорога к Безымянному городу тянется через разные города и селения. Она гораздо безопасней прямой, зато длинней и намного петлястей, так что обратно мы добирались дольше, чем в гости к родичам моей жены. Дорога петляла по городам и селениям, а мы посещали их в таком порядке: