Лилипут — сын Великана

— Через три минуты вернулись. Ну ладно, скорей переодевайся, мой руки — и обедать. И где ты так быстро испачкался? В траве какой-то, весь мятой пропах!

Пальчик только радостно улыбался.

— Постой, — спохватилась мама. — Да ты, по-моему, у нас подрос. Отец! — позвала она.

Папа вошёл в переднюю.

— Старик, тебе не кажется, что ты растёшь? — не сговариваясь с мамой, сказал он, удивлённо глядя на сына.

Пальчик посмотрел на свои ноги. И правда, то ли брючины укоротились, то ли он вытянулся.

— Ну-ка, — папа подвёл его к дверному косяку, где одна над другой виднелись карандашные чёрточки, и сделал новую отметку. — На целых четыре сантиметра повзрослел!

— И всего за какие-то три минуты! — изумлялась мама. — Я думаю, тебе твой Гав помог. Обычно ты мало двигаешься, а теперь бегаешь с ним, как заводной.

Чудеса! Сам Пальчик был поражён ещё больше: во-первых, здесь прошло всего три минуты, а там, на «шестом этаже», — больше полутора суток; во-вторых, он неожиданно подрос на столько, на сколько раньше ему потребовалось чуть ли не два года.

Если б родителям было известно то, что знали они с Гавом! Но Пальчик решил пока молчать. Взрослые особый народ, могут вмешаться и всё испортить.

За обедом мама хотела дать Гаву котлет, но сын попросил приготовить их псу особо — без перца и чеснока:

— А то нюх слабеет.

Гав с благодарностью посмотрел на хозяина. Или это только почудилось?..

После обеда Пальчик как прилёг отдохнуть, так и проспал богатырским сном до утра следующего дня. Он не слышал, как мама раздела его и протёрла влажным полотенцем лицо, руки и ноги; не видел, как купали и мыли земляничным мылом повизгивающего чумазого Гава; не чувствовал, как потом ночью пёс потихоньку перебрался к нему на постель со своего тюфячка, — спал, и ему снился «шестой этаж», всё, что пережили они с Гавом.

И поэтому утром Пальчику уже казалось, что все их невероятные приключения ему, наверно, приснились. Благоухающий клубничным запахом пушистый Гав лежал поверх одеяла в ногах постели. На стуле аккуратно висел выглаженный костюмчик. На полу стояли начищенные башмаки.

Пальчик встал и взглянул в зеркало. Там отражалась его чистенькая припухшая со сна рожица. Никаких следов вчерашних похождений!

— Гав! А тебе что снилось?

Пёс бросился к нему, запрыгал, завертел хвостом. Что-то залаял и, конечно же, не сказал ни единого слова. Пальчик торопливо оделся, нащупал в кармане ключ и выбежал вместе с Гавом из квартиры.

В лифт они попасть не успели. Какой-то дядька прямо перед их носом гулко захлопнул дверь и поехал вверх. Пальчик внезапно прильнул к стеклу двери — одинокий жёлтый лист, кувыркаясь, слетел с крыши удаляющейся кабины. Увеличиваясь, он планировал всё ниже в лифтовой шахте, пока не очутился за стеклом прямо перед лицом мальчугана.

— Видел, Гав?! — воскликнул Пальчик.

Пёс стоял рядом, опираясь передними лапами на дверь, и тоже смотрел на падающий за стеклом осенний лист. Они невольно оглянулись на открытую дверь подъезда: на дворе стоял зеленый летний июль.

Теперь не надо было и проверять…

ПРОЩАЙ, ГАВ

Целую неделю Пальчик не подходил к лифту. Нет, он не забыл о нём. О таком не забывают. Да и нам не следует забывать, что ему было всего восемь лет. Он просто… боялся. Да-да, боялся. Будь он обычным мальчишкой, он бы, не задумываясь, собрал ораву сорванцов — и давай! И пошло бы, и поехало бы, только держись!.. Но хотя он и подрос на три сантиметра — четвёртый, как оказалось, папа щедро прибавил, — он всё же по-прежнему оставался Пальчиком. Робким мечтательным мальчуганом, несмотря на свой бойкий язычок. Впрочем, бойким он бывал иногда и только со взрослыми.

Ему так хотелось снова подняться на «шестой этаж»! Можно было, конечно, позвать с собой папу — с ним не страшно. А если и папу там схватят?.. Можно даже пригласить и милиционера — да что там одного, всё 14-е отделение милиции, — так ведь ещё неизвестно, как обернётся дело. Вдруг это вызовет «войну» этажей!.. Нет, тут нельзя было поступать с бухты-барахты.

Но самое главное — на восьмой день Пальчик неожиданно узнал, что не всякому дано подниматься на «запретные этажи». Совершенно случайно он увидел и услышал, как один привереда мальчонка, войдя в кабину лифта с бабушкой, подпрыгивал, не доставая до кнопок, и требовал нажать на шестую кнопку.

— Она перечёркнута. В нашем доме только пять этажей, — внушала ему бабушка.

— Нажимай! — приказывал малолетка.

— А вдруг лифт сломается?

— И пусть!

— Мы можем застрять между этажами.

— Всё равно! — твердил он.

Пальчик с беспокойством увидел через стекло, как бабуся осторожно нажала на шестую кнопку. Кабина даже не шевельнулась.

— Ты слабо надавила!

Бабушка нажала опять. Снова бесполезно.

— Дай я! — потребовал внук.

Она приподняла мальчонку, и он надавил сам — поочерёдно на все перечёркнутые верхние кнопки. Кабина по-прежнему стояла на месте. Тогда он нажал на четвёртую, и они уехали вверх.

Вероятно, лифт слушался только лишь тех, кто искренне верил в его волшебные свойства. Другого объяснения нет. Но, может быть, кабина теперь и его, Пальчика, не послушается? Что было, то прошло? И было ли? Снова одолели сомнения. Вдруг тот жёлтый лист занесло ещё прошлой осенью со двора в лифтовую шахту и теперь он просто слетел с кабины? Тогда, значит, все чудеса действительно приснились! Это надо было непременно проверить. И обязательно вместе с Гавом. Если всё — правда, то можно опять угодить в беду, а без верного пса, пожалуй, и вновь не выпутаться.

В последнее время Гав стал вести себя странно. На прогулках, оставляя хозяина, он подбегал ко всем бродячим собакам и о чём-то подолгу перетявкивался с ними. Часто приводил хвостатых бездомных скитальцев к ним во двор, и они нередко собирались прямо у подъезда Пальчика.

Папа удивлённо говорил, что с некоторых пор их двор напоминает псарню. А древняя бабка со второго этажа даже вызвала как-то собачников. Им удалось схватить только двух псов, остальные разбежались. Да и тех Пальчик потихоньку выпустил из фургона, незаметно открыв решётку. Собачники убрались восвояси не солоно хлебавши, но проблема всё равно осталась. Бездомные собаки по-прежнему наведывались во двор. Пальчик догадывался, что всё это каким-то образом связано с Гавом. Уж очень у него был деловой вид, да и недаром он шептался с четвероногими бродягами.

Но постепенно собак и во дворе, и в окрестностях становилось меньше и меньше. И древняя бабка со второго этажа дошла в своей вздорности до упрямого утверждения, что по ночам, когда она от бессонницы целыми часами глядит во двор, там творится что-то несусветное! К ним в подъезд выстраивается собачья очередь, собаки заходят одна за другой, но, заметьте, ни одна не выходит! И что ещё? Войдут, а потом слышится гул лифта. Вероятно — так решила бабка, — они устроили тайный ночлежный притон на чердаке. По её скромным подсчетам, там их теперь скрывается не менее 532—534!..

Милиции пришлось проверить настойчивые жалобы. Чердак, как и следовало ожидать, оказался пуст. После этого на бабку махнули рукой, хоть она и продолжала твердить прежнее.

А вскоре в городе исчезли все бездомные псы. Вот этого уже никак отрицать нельзя. Раньше они крутились на набережной, у столовых и кафе, и даже возле ночного бара. А теперь — ни одного, кроме тех, кто на законном основании и на поводке семенит рядом с хозяином или хозяйкой.

Так вот, после того, как по необъяснимой причине в городе не осталось ни одной бездомной собаки, Пальчик и взял Гава с собой совершить проверочную поездку в кабине лифта. Они вошли, закрыв за собой двери, и он опять несмело нажал папиной тросточкой на шестую кнопку.

И кабина опять поехала. Второй… третий… четвёртый этаж…

Следующий — цифра на дверном стекле пятого этажа поползла вниз и скрылась.

Шестой!

— Приехали! — воскликнул Гав. — Долгонько же ты собирался. — И распахнул двери в парк.

Пальчик снова не решился выйти, медля, как и в прошлый раз.

— Правильно, оставайся, — посоветовал Гав. — Это мой мир. Наш, собачий. Пусть он нелеп и, возможно, жесток, но другого для нас нет.

— Ты меня оставляешь? — пробормотал Пальчик.

— Не огорчайся… Ты неплохой паренёк, но ты еще маленький. И многого не понимаешь. Слушай, — пёс вдруг озорно улыбнулся и вновь стал тем прежним Гавом, — а старуха-то, со второго этажа, дошлая, как сказала бы буфетчица Оля. Это я научил собак по ночам сюда переселяться.

— И они сами на лифте ездили?

— Пара пустяков, и того меньше — пустяк. Что ж, по-твоему, собака глупее зайца?

— А почему — не жирафа? — хмыкнул Пальчик.

— Говорят же: если зайца бить, он спички зажигать научится. А если собаку не кормить да без жилья оставить, она даже улицу на зелёный свет перебегать додумается. Жизнь чему хочешь научит. Особенно плохая, голодная и холодная. Прощай, Пальчик! Я тебя буду вспоминать…

— Прощай, Гав… Я буду скучать без тебя…

— Я тебе сразу напишу письмо, когда устроюсь.

— А как?..

— Лапой. И положу на крышу кабины.

— Так ты умеешь читать и писать?

— Здесь я чего только не умею! Помнишь — даже машину водить. Внизу кто-то застучал, негодуя на задержку лифта.

— Закройте дверь, наконец! — донёсся снизу возмущённый голос. — Безобразие!

Гав неожиданно встал на задние лапы и выкрутил когтями кнопку шестого этажа:

— Чтобы никто сюда не ездил. Ты не обижайся. Это не против тебя. Та же бабка может навести сюда собачников, если, не дай Бог, докумекает.

Пальчик забыл сказать ему о том, что не всякий может попасть на запретные этажи. Но ведь кто знает, заказана ли сюда дорога и собачникам?!

— А как же ты станешь посылать мне письма?

— Вызову кабину. Кстати, ты напрасно тогда подпирал тросточкой входную дверь — на ней же есть кнопка вызова лифта, — Гав выскочил в парк. — Прощай, Пальчик! — повторил он.

— Прощай… — повторил его бывший хозяин и поехал вниз. Пятый… четвёртый… третий… второй… Пальчик вышел на своём первом этаже, виновато взглянув на незнакомого неимоверно пузатого толстяка.

— Катаются тут всякие, — пробасил тот. — Лифты портют!

— Портят, — не выдержал Пальчик, — Есть, которые портят, — обиделся пузан, боком пролезая в кабину. — А есть, которые портют. Ты из вторых.

— А вы из первых, — сказал Пальчик, потому что лифт не пошёл: явная перегрузка.

Толстяку пришлось выйти и топать пешком.

А Пальчик всё стоял. Затем кабина уехала. Он с надеждой посмотрел вверх: может, это вызвал Гав. А что? Здесь прошла всего пара минут, а там — целый день.

Кнопка погасла, никто не сел, он нажал её — кабина опустилась вновь. Так и есть! Сердце Пальчика забилось — над крышей лифта торчал угол конверта!

В конце концов раздвижной папиной тросточкой ему удалось сбросить его сверху и поймать. На конверте красовался адрес, написанный от руки, то есть от лапы, печатными буквами: «Первый этаж, квартира 1. Моему другу Пальчику».

ПИСЬМО ДРУГА

«Троекратное гав-гав!

По-прежнему удивляешься, что я грамотный? У нас, на шестом этаже, мы и сами ещё не знаем всё, на что мы способны. Да что я тебя убеждаю? Ты и сам знаешь, что даже у вас первой в космосе побывала собака, а не человек. Лайка! Лай-ка — понял? Её имя означает: «попробуй скажи». И она облаяла весь земной шар сверху и снизу, облетев вокруг него.

Но лучше я расскажу о нашей собачьей жизни. Все мои бездомные сородичи, которых я сюда переправил, удачно устроились на работу на новой фабрике по индивидуальному изготовлению ошейников для двуногих друзей. К нашей собачьей радости, здесь обитают бродячие стаи, которые тоже не имеют паспортов и слоняются с места на место: сегодня здесь, завтра там. И власти приветствуют тог факт, когда какой-нибудь бродяга берётся за ум и поступает на работу. И никто не спрашивает, откуда ты взялся. Да и все мы, пришлые, про это — молчок! Любому бродяге сразу же выделяют в общежитии конуру со всеми удобствами, паёк и монетки, по вашим деньгам — рублей пять, на развлечения: собачьи бега, собачьи вальсы и колбасу «собачья радость». Есть возможности и для роста: кто много работает, тот больше ест, а значит — растёт. Если не может вверх, то может вширь.

Ну, а я устроился лучше всех. Помнишь дачу, где мы ночевали под крыльцом? Как и у вас, здесь нужны сторожа. Я разыскал хозяев дачи. и они наняли меня сторожить их загородный дом. А в помощники я взял того голодранца. По твоему совету, я его искупал в ручье, теперь-то он на радостях, что пристроился, и пикнуть не посмел. Живу в самом доме, а помощнику, помня чуткость и отзывчивость твоей мамы, постелил тюфяк в передней. Работа моя сезонная: осенью, зимой и весной. Летом хозяева будут здесь жить сами. Планы на будущее такие: оставлю им своего помощника, разыщу любую бродячую стаю и до новой осени стану путешествовать по родному краю, пока не растрясу, по словам буфетчицы Оли, поднакопленные деньжонки. Такая жизнь по мне!

Береги своё здоровье, хорошо учись в школе, не огорчай меня и своих родителей. Врать, понятно, плохо, но ты всё-таки соври им, что, мол, нашёлся мой прежний хозяин и на коленях упросил вернуть меня ему. «На коленях» — хорошо сказано, а? Дорогой сэр, родители сразу растрогаются! Смело передавай им моё спасибо за их заботу: всё равно не поверят, зато спасибо-то всё равно получат. Их малиновое мыло — до сих пор этот запах ничем отбить не могу — сыграло решающую роль в том, что меня взяли в сторожа. Хозяева, как только увидели и нюхнули, враз решили, что я ещё тот чистоплюй, как сказала бы любезная буфетчица Оля, и что на такого можно вполне положиться. При таком, мол, типе, как я, беспокоиться за чистоту на даче не придётся. А то у них был раньше сторож, неделю посторожил, а потом пришлось три дня вымывать брандспойтами дом внутри. Вот и все главные новости.

Твой четвероногий друг — Гав-Гав. Одного «Гава» для меня здесь маловато, я всё-таки при службе. Кстати, мне так и выдали документ на имя «Гав-Гав». В переводе на ваш язык оно означает примерно: Пёс Пёсов или Пёс Собаков.

Крепко жму твою лапу!»

Пальчик был очень растроган и рад письму Гава. Извините, Гав-Гава. Особенно тому известию, что Пёс Собаков благополучно устроился и не забыл о подкрылечном «хозяине».

Конечно же, Пальчик передал его благодарность папе и маме, на что они, улыбнувшись, тоже сказали: «Спасибо». И хотя они, может, и не поверили, но «спасибо» Гав-Гава при них так и осталось. Но, как часто бывает в жизни, они поверили придуманному хозяину, который забрал-де своего пса. И огорчились, они уже привыкли к собаке.

— Ты не расстраивайся, — сказали они сыну. — Хочешь, мы другого тебе достанем? Купим, а?..

— Другого не нужно, — грустно ответил он. — Друзей не покупают. — И задумчиво добавил: — Друзья познаются в беде…

Пальчик не знал, что после этих искренних, прочувствованных слов он вырос сразу ещё на один сантиметр.

ЧАСТЬ 2

СЕДЬМОЙ ЭТАЖ

Без Гава было скучно. Новых писем он не присылал: видимо, в личной жизни ничего нового не случилось. Наверно, и у него уже наступило лето: ведь две минуты здесь — как полтора дня там. Пальчик тоже написал письмо и сумел-таки положить его на кабину лифта. А вдруг Пёс Собаков догадается, что ему может прийти ответ тем же путем. Достаточно лишь вызвать лифт на «шестой этаж».

В своём письме Пальчик предлагал: раз уж Гав будет летом свободным и собирается побродяжничать, то пусть он заедет сюда, к нему, и как бы побродяжничает и у них. Пальчик, конечно, понимал, что Псу Собакову теперь неинтересно возвращаться в собачье прошлое и гулять на поводке, но можно же в конце концов наплевать на самолюбие хотя бы денёк-другой.

Пальчик надеялся, что Пёс Собаков не выкинул вывинченную в лифте кнопку «б». Она словно ключ в другой мир, её всегда легко поставить на место. Но, если Гав её всё-таки выбросил или потерял, то как, спустившись сюда, он вернётся обратно?.. Пальчика осенило: даже в таком случае подняться на «шестой этаж» — просто. Надо нажать на кнопку «седьмого» и, когда кабина поравняется с «шестым», тут же приоткрыть двери внутрь. Кабина непременно остановится. А дальше проще пареного: открыть дверь этажа — и там!

А что если он, Пальчик, сам немножко погостит у Гава? Поднимется к нему этим самым способом, выйдет и спрячется в парке до темноты — а вдруг, к счастью, окажется там именно ночью! — потом осторожно проберётся через город, затем — через лес и ручей на ту дачу, дорога знакома.

Ну, пробудет он на «шестом этаже» один день — значит, по своему времени всего какую-то минутку. Подумаешь!

Ему и в голову не приходило посмотреть хоть краешком глаза: а что же там, на «седьмом этаже». Настолько он соскучился по другу. Это трудно понять тем, у кого никогда не было собаки.

Итак, Пальчик решился. Принимая меры предосторожности — вначале ему не везло и пришлось «кататься» на лифте с жильцами, — он, наконец-то, оставшись один, нажал на седьмую кнопку.

Промелькнул пятый этаж, начинался «шестой», и Пальчик уже приготовился дёрнуть двери на себя, как внезапно сзади из микрофона раздался громкий голос: «Граждане! Пользуясь лифтом…» Пальчик, вздрогнув, невольно обернулся и упустил нужный момент — кабина остановилась на «седьмом этаже».

«… предохраняйте его от порчи собой и детьми! Помните, лифт сохраняет здоровье!» — закончил свои призывы скучающий диспетчер.

Мальчуган мог, конечно, тут же надавить, ну, допустим, пятую кнопку и снова сделать попытку остановиться по пути на «шестом». Но… из-за дверей «седьмого» донеслась весёлая музыка, и он не выдержал. «Я только взгляну, — сказал он сам себе, — и назад».

Папиной тросточкой он быстро открыл двери кабины и этажа и высунул голову.

Резким порывом ветра сорвало вдруг его шляпу — она покатилась по булыжной мостовой. Пальчик бросился за ней. Оглянувшись на ходу, он увидел, что выскочил из дощатого покосившегося киоска, с окном, крест-накрест заколоченным досками. Заброшенный киоск, напоминавший тот, что стоял в парке на «шестом этаже», был зажат меж глухих стен высоких домов. Новый порыв ветра гулко захлопнул открытую дверь со стеклянной вставкой, на которой виднелась цифра «7», и бойко погнал шляпу по сужавшемуся, как бутылочное горлышко, переулку. Пальчик ещё быстрее припустился за ней.

Музыка становилась громче. Улочка круто пошла под уклон. Теперь Пальчик, гнавшийся за шляпой, не смог бы сразу остановиться, даже если бы и захотел. Нагоняя эхо своих шагов, он с разбегу влетел в какое-то пёстрое уличное шествие. Успел заметить меловое лицо клоуна с красными пятнами щёк, медные тарелки оркестра и… поднятую ногу слона. Небо закружилось колесом, радужно вспыхнуло и задёрнулось темнотой.

Очнулся он на кровати в каком-то тесном и низком помещении с полукруглым брезентовым верхом. И услышал чьи-то тихие голоса. Странно, он чувствовал, что говорят на совершенно незнакомом языке, но тем не менее всё понимал.