СМЕРТЬ ГЕРЦОГА ОФЕНСКОГО

Гибель была неизбежна. Ветер дул непрерывно, и от этого огонь с необычайной быстротой распространялся по всему обветшалому зданию, все пожирая, все превращая в языки пламени — подвижные, текучие, звонкие. Пламя легко бежало по стенам, лизало драпировки, на миг, словно в нерешительности, задерживалось на поверхности материи, принимало меняющуюся, неопределенную окраску, проникало в ткань тысячью тончайших трепе­щущих язычков, на мгновение оживляло фигуры, изобра­женные па стенах, зажигало на устах нимф и богов ни­когда не виданную  улыбку, приводило в движение  их застывшие тела. Потом оно бежало дальше, все разгораясь и разгораясь, охватывало деревянные предметы, сохраняя до конца их форму, так что они казались сделанными не из дерева, а из светящихся гранатов, которые вдруг, сразу, словно по волшебству, распадались, рассыпались пеплом. Пламя пело на разные бесчисленные голоса, сли­вавшиеся в единый хор, образуя мощную гармонию, по­добную лесному шуму, состоящему из шелеста миллионов листьев, рокоту органа, состоящего из миллионов труб. В разверзавшиеся с грохотом отверстия стен и крыши местами виднелись звездные венцы ясного неба. Теперь уже весь дворец был во власти огня.

— Спасите! Спасите! — закричал старик, тщетно пы­таясь подняться, чувствуя, как под ним оседает пол, чув­ствуя, как его ослепляет беспощадный багровый свет. — Спасите!

Последнее, нечеловеческое усилие — и ему удалось стать на ноги. Он побежал, наклонив вперед туловище, вприпрыжку, мелкими торопливыми шажками, точно его толкала какая-то неодолимая сила; он бежал, размахи­вая изуродованными руками, пока не упал, как сражен­ный молнией; сразу же охваченный пламенем, он съежил­ся и сплющился, точно лопнувший пузырь.

Рев толпы постепенно усиливался, покрывая шум по­жара. Ошалевшие от ужаса и боли, наполовину обгорев­шие, слуги выбрасывались из окон и разбивались на­смерть. Тех, кто еще дышал, тут же добивали. И каждый раз при этом раздавался все более громкий рев.

— Герцога! Герцога! — кричали еще неутоленные ди­кари: им хотелось видеть, как из окна выбросится тиран со своим любимчиком.

— Вот он! Вот он! Это он!

— Сюда! Сюда! Тебя-то нам и надо!

— Подыхай, пес! Подыхай! Подыхай! Подыхай!

В дверях парадного входа, прямо перед толпой, воз­ник дон Луиджи: одежда на нем пылала, на спине он нес безжизненное тело Карлетто Груа. Лицо его обгорело и было неузнаваемо: волосы, борода исчезли. Но он бес­страшно шел сквозь огонь, еще живой, ибо само нестер­пимое страдание поддерживало в нем силу духа.

В первое мгновение толпа онемела. Потом снова раз­дались крики, снова угрожающе   замахали  руки — все свирепо выжидали, чтобы главная жертва испустила дух тут, у них на глазах.

— Сюда, сюда, собака! Поглядим, как ты подыхаешь!

Сквозь пелену огня дон Луиджи услыхал эти поноше­ния. Он собрал все свое мужество, чтобы самым явствен­ным образом выразить толпе величайшее презрение: по­вернулся к ней спиной и навеки исчез там, где бушевало пламя.