Один триллион долларов

– Неужто ты не понимаешь, что одной своей дрянной картинкой ты заработал больше денег, чем я за всю мою жизнь? – наконец выкрикнула она.

После этого их отношения уже не возвращались в прежнее русло и вскоре закончились, в феврале 1990 года – по прихоти случая именно в день, когда все СМИ трубили об освобождении Нельсона Манделы. Сара заявила Джону, что все кончено, – и все было кончено. Он перебрался к Марвину, в его съемную квартиру, где как раз освободилась неуютная, вытянутая кишкой комната, и он сидел там на полу среди своих пожитков, все еще недоумевая, как же так получилось.

Продажа городского силуэта была его единственным успехом в искусстве, и деньги кончились быстрее, чем он ожидал. После вынужденного переезда он отказался от работы в прачечной, и после нескольких недель беготни, когда его счет окончательно опустел, наконец, нашел новую работу в пиццерии у одного индийца, который нанимал молодых мужчин итальянского происхождения. Развозить пиццу в южном Манхэттене значило лавировать на велосипеде сквозь постоянные уличные пробки и знать, как сократить путь дворами. На этой работе Джон укрепил мышцы ног и натренировал легкие, но нажил что-то вроде кашля курильщика из-за уличных выхлопов, а денег на жизнь едва хватало. Мало того, что в его комнате почти не было места для рисования и даже в солнечные дни не хватало света. Да и времени на живопись не оставалось. Работа заканчивалась поздно ночью, и он уставал так, что на следующее утро спал как убитый, пока упорные звонки будильника не прогоняли его снова в Манхэттен. Всякий раз, беря свободный день для собеседования на другой работе, он все глубже сползал в минус по оплате.

Примерно в это время в Нью-Йорк вернулся Пол Зигель с дипломом Гарварда в кармане и завидным рабочим местом в консалтинговой фирме, которая числила среди своих клиентов якобы все значительные фирмы мира и несколько правительств. Джон побывал в его со вкусом обставленной квартирке в Вест-Вилледж и полюбовался видом на Гудзон, пока Пол безжалостно, как умеет только хороший друг, перечислял ему, что он в своей жизни сделал неправильно.

– Во-первых, ты должен избавиться от долгов. Пока у тебя есть долги, ты не свободен, – загибал он пальцы. – Потом, ты должен уметь прокладывать новые направления. Но в первую очередь ты должен знать, чего ты хочешь добиться в жизни.

– Да, – сказал Джон. – Ты прав.

Но он не ликвидировал свои долги, не говоря уже об остальном. Чтобы выделиться на фоне конкурентов, Мурали, владелец пиццерии, додумался гарантировать каждому клиенту южнее Эмпайр Стейт Билдинг доставку пиццы в течение тридцати минут с момента заказа. Если клиенту приходилось ждать дольше, он мог не платить. Эту идею он взял из какой-то книги, которую сам даже не читал, но от кого-то слышал, и последствия были опустошительные. У каждого развозчика был резерв – четыре опоздания в неделю, а все, что сверх того, вычиталось из зарплаты. В часы пик, когда пицца уже из кухни поступала с опозданием, а клиент действительно ждал где-нибудь на тридцатых улицах, успеть было просто нереально. Джону отказали в банковском счете, он поссорился с Марвином из-за квартплаты, и уже не осталось вещей, которые можно было бы сдать в ломбард. Последними он отнес туда наручные часы, которые отец подарил ему на конфирмацию; это была неудачная идея, потому что после этого он уже не смел появиться у родителей дома, а ведь там его хотя бы накормили. В следующие дни его мутило от голода, когда он развозил по улицам пахнущие сыром и дрожжевым тестом пакеты.

Так начался 1995 год. Во сне Джону изредка являлись сказочные мужчины его детства, они махали ему рукой, улыбались и что-то кричали, но что именно – он не мог разобрать. Лопнул лондонский Баринг-банк после неудачной валютной спекуляции своего сотрудника Ника Лисона, японская секта Аум Синрикё отравила газом в токийском метро пять тысяч человек, двенадцать насмерть, от взрыва бомбы в Оклахома-Сити погибли 168 человек. Билл Клинтон все еще был президентом Соединенных Штатов Америки, но переживал тяжелые времена, потому что его партия потеряла большинство в обеих палатах Конгресса. Джон обнаружил, что уже больше года не притрагивался к кисти, что время пролетело незаметно и что он провел его с чувством ожидания чего-то – сам не зная чего.

23 апреля был для него не самый счастливый день. Во-первых, воскресенье, а он работал. В пиццерии его дожидалось сообщение от матери, она просила его позвонить – телефон у Марвина был хронически отключен за неуплату. Джон отбросил оставленную для него записку и приступил к развозкам, которых в воскресенье было немного, и это значило, что денег мало, зато адреса самые несусветные. Лимит на опоздания на этой неделе был уже выбран, и он приналег на педали. Оттого все и случилось: срезая путь дворами, он вылетел из подворотни на улицу, не успел затормозить и врезался в машину – черный длинный лимузин, как в фильме «Уолл-стрит», где играл Майкл Дуглас.

Велосипед был всмятку, пицца была всмятку, а машина удалялась себе как ни в чем не бывало. Джон тер колено под разорванными джинсами, смотрел вслед красным задним огням и понимал, что для него все могло кончиться и гораздо хуже. Мурали в бешенстве топал ногами, когда Джон прихромал назад. Слово за слово – и Джон оказался без работы, а причитающуюся недельную зарплату Мурали удержал за ремонт велосипеда. И домой Джон отправился пешком, с десятью центами в кармане, со злостью в пустом брюхе – сквозь ночь, которая становилась чем дальше, тем холоднее. На последних милях пошел омерзительный мелкий дождь, и когда Джон добрался до дома, он уже не знал, то ли он на небе, то ли в преисподней, то ли еще на земле.

Когда он открыл дверь, на него пахнуло живительным теплом, запахом яичницы и сигарет. Марвин, как это с ним часто бывало, сидел на кухне, подобрав под себя ноги, подключив гитару к усилителю и сильно уменьшив громкость, но не бил, как обычно, по струнам, а лишь извлекал приглушенные тона, походившие на удары сердца больного великана. Ду-думм. Ду-думм. Ду-думм.

– Тут к тебе приходили, – сказал он, когда Джон направился в ванную.

– Кто? – Джон остановился. Он намеревался лишь пописать и немедленно рухнуть в постель, только об этом и мечтал последние часы.

– Двое мужчин.

– Что за мужчины?

– Понятия не имею. Мужчины как мужчины. – Ду-думм. Ду-думм – Двое в костюмах, в галстуках, с булавками и так далее, и они хотели знать, не здесь ли проживает некий Джон Сальваторе Фонтанелли.

Марвин невозмутимо продолжал массаж сердца больному великану. Ду-думм. Ду-думм.

– Джон Сальваторе, – сказал Марвин, укоризненно качая головой. – А я и не знал, что у тебя есть второе имя. Кстати, ты хреново выглядишь.

– Спасибо на добром слове. Мурали меня выгнал.

– Некрасиво с его стороны. Чем же мы будем платить за квартиру на следующей неделе? – Ду-думм. Ду-думм. – Не выходя из такта, Марвин дотянулся до визитной карточки на столе и подал ее Джону. – Вот, просили передать.

Это была дорогая на вид карточка, четырехцветная, с витиеватым гербом, под которым было отпечатано:

адвокат Эдуардо Вакки,

Флоренция, Италия

А также отель «Уолдорф-Астория»

301 Парк-авеню, Нью-Йорк, США

Тел. [phone]

Джон таращился на карточку. Одежда на нем отяжелела от кухонного тепла.

– Эдуардо Вакки… Готов поклясться, этого имени я никогда не слыхал. Он не сказал, чего ему от меня надо?

– Он просил позвонить ему. Сказал, что я должен передать тебе карточку и что ты должен позвонить, что это важно. – Ду-думм. – Дело о наследстве. – Ду-думм. – На слух воспринимается как слово «деньги». А?

2

Старик – патрон, как называл его Эдуардо, – отложил подушечку, что покоилась у него на коленях. Потом с некоторым усилием поднялся, упершись в подлокотники кресла, поправил подагрическими пальцами свой вязаный джемпер и мягко всем улыбнулся.

Джон сидел, застыв, словно громом пораженный. У него отказали мозги.

Неспешным, каким-то расслабленным шагом старик, которого Эдуардо Вакки назвал своим дедушкой, обошел вокруг стола – так, будто у него в запасе были все будущие времена. Проходя мимо Джона, он благожелательно коснулся его плеча – легко и мимолетно, но Джону показалось, что этим жестом патрон будто бы принял его в лоно своей семьи. Так же неторопливо и расслабленно старик завершил обход вокруг стола, спокойно занял свое место на последнем свободном стуле и раскрыл папку, которая еще оставалась закрытой.

Разум Джона отказывался понимать то, что здесь происходило. Это было похоже на интеллектуальное тестирование. Вот у нас числовой ряд 2–4–6–8, каким должно быть по логике следующее число? Правильно, 10. Вот у нас числовой ряд 2–4–8–16, какое по логике следующее число? 32, правильно. Вот у нас ряд: восемьдесят тысяч – четыре миллиона – два миллиарда – какое по логике следующее число?

Но тут заканчивалась всякая логика. Может, это все же никакие не адвокаты. Может, это сумасшедшие, которые затеяли безумную игру. Может, он – жертва психологического эксперимента. А может, все-таки «Скрытая камера»?

– Мое имя Кристофоро Вакки, – произнес старик мягким, неожиданно полнозвучным голосом, – и я адвокат из Флоренции, Италия.

При этом он смотрел на Джона, и интенсивность его взгляда заставила Джона забыть все предположения о психологических опытах и скрытой камере. Все происходящее здесь было настоящим, действительным, настолько реальным, что его можно хоть на куски резать.

Возникла пауза. Джону показалось, что от него ожидают каких-то слов. Может, вопросов. Чтобы он изрек что-нибудь своим пересохшим ртом с парализованной челюстью и языком, разбухшим до размеров футбольного мяча. Но он начисто лишился дара речи. И все же ему удалось выжать из себя некий хрип:

– Еще больше денег?

Патрон сочувственно кивнул:

– Да, Джон. Еще больше денег.

Трудно было сказать, сколько лет Кристофоро Вакки, но скорее восемьдесят, чем семьдесят. От его выбеленных сединой волос мало чего осталось, кожа была увядшая, пятнистая и испещренная морщинами. Однако по тому, как он сидел, грациозно сложив руки, как смотрел на свои бумаги, было видно, что он абсолютно компетентный хозяин положения. Глядя на этого хрупкого человека, и в голову не могла прийти мысль о старческой дряхлости.

– Теперь я хочу рассказать вам всю историю, – сказал он. – Она началась в 1480 году во Флоренции. В этом году родился ваш дальний предок Джакомо Фонтанелли, внебрачное дитя своей матери и неизвестного отца. Мать нашла приют в монастыре, воспользовавшись милосердием аббата, и мальчик рос среди монахов. В пятнадцать лет, по теперешнему летоисчислению 23 апреля 1495 года, Джакомо увидел сон, который уместнее было бы назвать видением, хотя сам он всегда писал «сон», – настолько ясный и интенсивный, что он предопределил всю его дальнейшую жизнь. У монахов он научился читать, писать и считать и вскоре после сновидения ушел из монастыря, чтобы стать купцом и торговцем. Он работал в Риме, а главным образом в Венеции, тогдашнем центре южноевропейского хозяйства, женился и произвел на свет шестерых сыновей, которые впоследствии тоже работали по коммерческой части. Джакомо же в 1525 году вернулся в монастырь, чтобы реализовать свой сон до конца.

Джон тряс головой, как оглушенный.

– Вы говорите «сон». Но что же это был за сон?

– Сон, в котором Джакомо Фонтанелли, так сказать, предвосхитил свою собственную жизнь, он увидел свой профессиональный путь, свою будущую жену и, среди прочего, каким приносящим прибыль делом ему следует заняться. Но гораздо важнее вот что: в своем сне он увидел и будущее, на пятьсот лет вперед, и описал его как эру вопиющей нищеты и страха, время, когда никто больше не уверен в своем завтрашнем дне. И ему было явлено, что воля Провидения – так сказать, Божья воля, – такова, что он должен передать свое состояние тому своему потомку, который через пятьсот лет после сновидения окажется младшим представителем мужского рода. Это будет человек, избранный вернуть людям утраченную веру в завтрашний день. Вернуть будущее. И он это сделает при помощи состояния Джакомо Фонтанелли.

– Я? – в ужасе воскликнул Джон.

– Вы, – кивнул патрон.

– Избранный? Неужто я похож на избранного и призванного?

– Мы говорим лишь об исторических фактах, – мягко ответил Кристофоро Вакки. – То, что я вам сейчас рассказал, вы в скором времени сами сможете прочитать в завещании вашего прародителя. Я только объясняю вам его мотивы.

– Значит, ему было видение, поэтому я и сижу сейчас здесь?

– Да, это так.

– Но ведь это же безумие какое-то, разве нет?

Старый человек чуть приподнял руки:

– Об этом я предоставляю судить вам самому.

– Вернуть людям будущее. Именно я? – Джон вздохнул. Вот и цена всем этим видениям и предвидениям грош. Естественно, в наши дни будущего нет ни у кого. Неизвестно пока лишь то, от какой из многих напастей человечеству придется погибнуть. А то, что оно погибнет, вопрос решенный. Дело лишь за выбором оружия: страх перед атомной войной в последние годы вышел из моды – может, и ошибочно, – зато подскочили акции новых эпидемий – СПИДа, эболы, коровьего бешенства, – не забыть еще озоновые дыры и расширение пустынь, и, как стало слышно, на исходе оказалась питьевая вода. Нет, действительно нет никаких оснований заглядывать в будущее. И он, Джон Сальваторе Фонтанелли, не составляет здесь исключения. Скорее наоборот: в то время как его ровесники сумели позаботиться хотя бы о своем ближайшем будущем, обзаведясь домом, семьей и обеспечив себе стабильный доход, он день не знает, как дожить, и отодвигает подальше даже те события, которые лежат в ближайшем будущем: например, внесение платы за квартиру. Действительно, если найдется кто-нибудь, менее подходящий на роль искателя утраченного будущего для человечества, то Джону было бы интересно взглянуть на этого типа.

Старик снова посмотрел в свою папку.

– В 1525 году, как уже было сказано, Джакомо Фонтанелли вернулся в монастырь, в котором провел свое детство, и рассказал аббату о своем видении. Они пришли к убеждению, что этот сон был послан от Бога, что он сравним с библейским сном фараона о семи тощих и семи упитанных коровах, из которого Иосиф предсказал ему семь урожайных и семь голодных лет, и они решили действовать соответственно. Все состояние Джакомо Фонтанелли было вверено попечению доброго знакомого аббата, правоведу по имени Микеланджело Вакки…

– Вот как, – сказал Джон.

– Да. Моему предку.

– Вы хотите сказать, что ваша семья хранила и умножала состояние моей семьи, чтобы сегодня передать его мне?

– Именно так.

– В течение пятисот лет?

– Да. Семья Вакки занимается такими делами уже пятьсот лет. Дом, в котором находится наша контора теперь, тот же самый, что и тогда.

Джон помотал головой. Непостижимо. Непостижимо, прежде всего на фоне той спокойной уверенности, с какой старик рассказывал ему все эти несообразности. Он попытался воскресить в памяти изрядно оскудевшие сведения из уроков истории, и у него мурашки пробежали по спине: пятьсот лет назад, тогда Колумб еще даже не открыл Америку, его предок уже родился. И этот старый юрист хочет впарить ему ни много ни мало, что его адвокатская семья в промежутке между открытием Америки и первой высадкой человека на Луну только тем и занималась, что сберегала состояние, заложенное на основании сна, – и даже сидя все это время в одном и том же доме!

– Пятьсот лет? – повторил Джон. – Это… я не знаю, сколько это поколений. Неужто за все это время никому не пришло в голову просто забрать два миллиарда себе?

– Никогда, – спокойно ответил Кристофоро Вакки.

– Но ведь ни одна душа бы про это не прознала! Даже сейчас, когда вы мне рассказываете, мне трудно поверить.

– Ни одна душа – может быть, – признал старик. – Но Бог узнал бы.

– А! Вон в чем дело.

Патрон развел руками:

– Наверное, я должен еще кое-что разъяснить. Само собой разумеется, что есть точные распоряжения вашего прародителя, как должна вознаграждаться наша деятельность по управлению состоянием. Мы всегда неукоснительно придерживались этих указаний и неплохо при этом жили, хотел бы я добавить. Разумеется, мы сохраняем и можем предоставить вам все бухгалтерские документы по всем движениям денег на всех счетах и по всем гонорарным выплатам.

«Да, – думал Джон. – Это вы можете».

– И, само собой разумеется, – добавил старый Вакки, – исходная сумма составляла не два миллиарда долларов. Столько денег в те времена, наверное, вообще не было. Состояние, которое заложил в 1525 году Джакомо Фонтанелли, насчитывало триста флоринов, что в пересчете на сегодняшнюю цену золота равнялось примерно десяти тысячам долларов.

– Что? – вырвалось у Джона.

Старик кивнул, и на шее его образовались складочки, наводящие на мысль о динозавре.

– Надо при этом различать покупательную способность и цифру пересчета. Если бы мы сегодня пересчитали и обменяли те деньги, они бы и разговора не стоили – один наш приезд почти целиком поглотил бы ее. Бесчисленные валютные изменения и валютные реформы обычно заслоняют от нашего взгляда тот простой факт, что инфляция обгладывает все состояния – как большие, так и маленькие. Но у Джакомо Фонтанелли был могущественный союзник, – значительно добавил патрон, – и этот союзник – сложные проценты.

– Сложные проценты? – эхом повторил Джон, ничего не понимая.

– Позвольте мне вам объяснить. В 1525 году пересчитанные нами десять тысяч долларов были депонированы в учреждение, которое сегодня называлось бы банком. Тогда банков в нынешнем понимании еще не было, но зато в тогдашней Европе, особенно в Италии, было процветающее хозяйство и хорошо функционирующий рынок капитала. Подумайте только, Флоренция тогда была метрополия денег, в четырнадцатом веке ею владели такие богатеи, как Барди и Перуджи, а в пятнадцатом веке – Медичи. Существовал, правда, церковный запрет на ростовщичество, но его невозможно было придерживаться, потому что без процентов рынок капитала не может существовать: никто не станет давать ссуды, которые ничего не приносят, кроме убытка из-за инфляции. Инвестиции Джакомо Фонтанелли идеально совпали с развитием хорошо функционирующего международного рынка денег в шестнадцатом веке. Мой прародитель Микеланджело Вакки выбрал надежный способ вложения, хоть и сравнительно малодоходный – под четыре процента. Это значило, что в конце 1525 года в пересчете на доллары набежало четыреста долларов процентов, которые были прибавлены к исходной сумме, так что в следующем году инвестировалось уже не десять тысяч, а десять тысяч четыреста долларов. И так далее.

– Я знаю, что такое сложные проценты, – проворчал Джон, все еще ожидавший какого-то внезапного поворота сюжета: открытия сокровища инков, появления золотых приисков, чего-нибудь в этом роде. – Но ведь это же мелочь.

– О, я бы не сказал, – улыбнулся старик и взял в руки лист бумаги, на котором стояли длинные колонки цифр. – Как и большинство людей, вы недооцениваете, что могут сделать сложные проценты в союзе со временем. А ведь это легко подсчитать, поскольку, хоть фактические условия всегда слегка изменяются, в среднем мы смогли все это время держать четыре процента начисления. Это значило, что в 1530 году, пять лет спустя после основания счета, сумма составляла уже больше двенадцати тысяч долларов в пересчете на сегодняшние деньги. В 1540 году это было уже восемнадцать тысяч, а к 1543 году сумма удвоилась. Соответственно, удвоилась и сумма начислений.

Джон предчувствовал что-то, хотя не смог бы сказать, что именно. Но что-то великое. Что-то захватывающее дух. Что-то вроде айсберга, вроде обрушения мамонтового дерева.

– А дальше, – улыбнулся Кристофоро Вакки, – все идет, как в истории про шахматную доску и рисовые зернышки, число которых на каждой следующей клетке удваивалось. Потому что четыре процента годовых означают, что капитал удваивается каждые восемнадцать лет. В 1550 году он составлял двадцать шесть тысяч долларов, в 1600 году уже сто девяносто тысяч. В 1643-м была преодолена граница миллиона. В 1700-м было девять с половиной миллионов, в 1800-м уже четыреста восемьдесят миллионов долларов, а в 1819 году был достигнут миллиард…

– Боже мой, – прошептал Джон и снова ощутил на себе давящую тяжесть чего-то огромного, неподъемного. Только на сей раз оно навалилось на него со всей мощью. Пощады больше не было.

– Когда начался двадцатый век, – безжалостно продолжал старик, – состояние Фонтанелли переросло двадцать четыре миллиарда долларов, разделенное на тысячи счетов, распределенные по тысячам банков. Когда началась Вторая мировая война, это было уже сто двенадцать миллиардов долларов, а когда она закончилась – сто сорок два миллиарда. К решающему дню, то есть вчера, состояние составило – уже ваше состояние – приятно круглую сумму почти ровно в один триллион долларов. – Он самодовольно улыбнулся: – Со всеми процентами и процентами на проценты.

Джон глупо таращился на адвоката, двигая нижней челюстью, но не произнося при этом ни звука, потом откашлялся и, наконец, прохрипел голосом туберкулезника:

– Один триллион долларов?

– Один триллион. Это тысяча миллиардов. – Кристофоро Вакки кивнул. – Это значит, вы самый богатый на земле человек, даже богатейший человек всех времен, и с большим отрывом. Триллион долларов только за один этот год принесет вам не меньше сорока миллиардов долларов процентов. Есть на свете две-три сотни долларовых миллиардеров, смотря по тому, как считать, но вряд ли среди них наберется десяток, чье состояние больше ваших процентов за один этот год. Никто никогда не имел хотя бы приблизительно столько денег, сколько будете иметь вы.

– Если поделить годовые проценты, – ревниво взял слово Эдуардо Вакки, – то окажется, что с каждым вашим вдохом вы становитесь богаче на четыре тысячи долларов.

Джон пребывал в состоянии, близком к шоковому. Сказать, что он не мог уразуметь происходящего, было бы недопустимым преуменьшением. На самом деле его мысли вертелись, как скоростная центрифуга, в голове роились отрывочные воспоминания, страхи и болезненный опыт, связанный с деньгами – вернее, с их отсутствием, – и все это превратилось в такой бурный поток эмоций, что в нем кто-то дернул стоп-кран, и полетели все предохранители.

– Триллион, – сказал он. – Просто проценты и проценты на проценты.

– И пятьсот лет времени, – добавил Вакки.

– Это так просто. Любой мог бы это сделать.

– Да. Но не сделал. Никто, кроме Джакомо Фонтанелли. – Седой адвокат склонил голову. – Кстати, это не было так уж просто. Разумеется, банкам известен эффект сложных процентов, поэтому во всех депозитных договорах стоит условие, маленькая, незаметная, но очень важная оговорка, что начисление процентов прекращается после тридцати лет отсутствия движения по счету. Этот пункт призван предотвратить как раз наш случай – что некто, сделав небольшой вклад на книжку, забывает про него, а сто лет спустя является наследник с претензией на колоссальное состояние. – Он улыбнулся. – И по этой причине семья Вакки постоянно обеспечивала движение денег на счетах. С одного счета списать, на другой перечислить. Через десять лет – наоборот. В принципе мы только этим и занимались все пятьсот лет.

– Только движением на счетах?

– Да. И я убежден, что именно поэтому ваше состояние росло и росло и все еще имеется в наличии, тогда как многие другие состояния исчезли. Их владельцы имели не так много времени – лишь собственную жизнь. Им приходилось идти на риски. Они хотели что-то иметь со своих денег… Ничего подобного не было в нашей семье. Нам не приходилось идти на риски, напротив, мы избегали их. Мы не хотели воспользоваться частью этих денег, поскольку они были не наши. И у нас было время, неизмеримо много времени и священная миссия. – Кристофоро Вакки покачал головой. – Нет, я не думаю, что это смог бы сделать любой. Я думаю, это случай единственный в своем роде.

Наступил момент долгой тишины. Джон смотрел в пустоту перед собой, оглушенный тем, что с ним произошло. Четверо адвокатов внимательно наблюдали за ним, следя, как он пытался за несколько минут понять то, на что сами они – каждый по отдельности – потратили годы. Они разглядывали его, как разглядывают члена семьи, которого долгое время разыскивали как без вести пропавшего и вот нашли и вернули домой, на родину.

– И что теперь? – спросил, наконец, Джон Сальваторе Фонтанелли, удивляясь, что за окнами все еще светло. У него было чувство, что прошли целые часы с тех пор, как он ступил в этот конференц-зал.

– Придется уладить кое-какие формальности, – сказал Альберто Вакки и пощипал свой платок в нагрудном кармане. – Состояние будет переведено на вас, и мы постараемся сделать это так, чтобы оно не подлежало налогу на наследство. И еще ряд подобных моментов.

– Ваш стиль жизни изменится, – добавил Грегорио Вакки. – Разумеется, мы не можем давать вам предписания, но поскольку наша семья из поколения в поколение готовилась к этому моменту, мы готовы сделать ряд предложений, которые наверняка окажутся вам полезны. Например, вам понадобится секретарша, уже для одного того, чтобы регулировать поток обращений с просьбами, который на вас хлынет. И телохранители, во избежание похищения.

– Поэтому, – заключил Эдуардо Вакки, – мы предлагаем вам на первое время съехать с квартиры в Нью-Йорке и отправиться с нами во Флоренцию, пока вы не привыкнете к новой жизни.

Джон медленно кивнул. Да, все это действительно нужно сперва переварить. Утро вечера мудренее. Во Флоренцию. Ну а что, почему бы нет? Что его удерживает в Нью-Йорке? У него теперь триллион долларов. Богатейший человек мира. Действительно, не слабо.

– А потом? – спросил он.