Меня зовут Женщина

— Стихов, в моем понимании, у нее, к сожалению, нет. А как бы ей пошли хорошие стихи. Со стихами мне последнее время совсем не везет. Ничего, кроме Самойлова и Межирова, не могу читать, остальные — либо фашиствующие молодчики типа Юрия Кузнецова, либо авангардисты для бедных.

— Арсений Александрович, — наконец набралась я смелости за год гостевых отношений, — я хотела показать вам свои стихи.

— Да я же их уже читал. Очень мило, очень мило. — Зная его характер, я поняла, что ничего не перепутал, а просто отшивает, почувствовала, что из глаз у меня сейчас хлынут слезы обиды, распрощалась в ту же секунду и убежала на станцию. Вечером позвонила Татьяна:

Арсюша сказал, что очень огорчил вас, и просил передать, что зато ему нравится ваша пьеса про Олешу, ему даже странно, что вы, такая молодая, так хорошо почувствовали эпоху. И стихи Олеши в пьесу удачно подобрали. — Стихи в пьесе были мои, а не олешинские, но гордыня, как всегда, притормозила меня, качать права уже было не интересно.

— Очень не хочется умирать от какого-нибудь пошлого инфаркта, инсульта. Вот хорошо Блоку, он умер от гонореи — мне Марина говорила. — Когда Арсений Александрович ссылался на «ту» свою компанию, у меня, понятно, шевелились на голове волосы. — Смотрите, какая девка-баскетболистка, — реагировал он тут же на телеэкран. — Вот жениться на ней, и можно до тысячи лет прожить!

Я перестала ездить к Тарковским после того, как с разрывом в полгода умерли их сыновья. Сначала — сын Татьяны, потом — Андрей Тарковский. Я искала признаки потери в доме, я не увидела их. В воздухе вокруг Тарковских ничего не изменилось, «а были ли мальчики?»

За изысканность стиля и чувстве собственного достоинства не могли спрятать полное пренебрежение родительскими обязанностями, характерное для поэтов Серебряного века. «Дети не должны были спрашивать с нас как с обыкновенных людей, ведь мы необыкновенные люди», — все время слышалось в этом доме. И, двинутая на юном максимализме, ошарашенная смертью Андрея Тарковского, я решила закончить поэтическую главу своей биографии, так плохо сопрягаемую с родительскими обязанностями, и больше никогда не пить чай с гением, прозевавшим сына-гения.

Стихи мои к тому времени уже бойко читались на вечерах и печатались в толстых журналах типа «Нового мира» в восьмомартовской подборке, ласково именуемой критиками «братская могила», являясь «могилой сестринской». Я ходила к Тарковскому, чтобы научиться писать стихи, но научилась тому, что если стихи не приносятся в жертву детям, то дети приносятся в жертву стихам.

Очередной учитель обнаружил меня за столиком расписного буфета Дома литераторов. Компания щебетала и материлась, а мы договаривались глазами о будущем счастье. Без дополнительных вступлений он написал на коробке из-под сигарет адрес и жестко сообщил:

— Завтра в семь я жду. — В ту секунду о нем мне было известно, что он пишет гениальную прозу и что за ним я готова ехать в Сибирь. Символика декабристок была так плотно вбита в мою сознанку, что мужчин я долго классифицировала по принципу «за этим поеду» — «за этим не поеду». Добравшись же до Иркутска и поняв, что имеется в виду, я усложнила классификацию, поняв, что за девяноста процентами возлюбленных не поехала бы и до Подмосковья.

В семь часов, вооруженная изысками спекулянтского дизайна, я позвонила в дверь. На пороге возникла невероятной толщины и черноволосости баба с невероятным акцентом.

— Вы к кому?

— К В.

— А вы кто такая?

— Я — знакомая.

— А я — жена. И имейте это, пожалуйста, в виду! — Я чуть не свалилась с лестницы.

В комнате орала музыка, сидел пожилой пьяный хиппи, коротко стриженная красотка и шел разговор о Розанове. В. в старом купальном халате поцеловал мне руку и прошептал:

— Это моя жена Барбара, она итальянка и немного сумасшедшая. Не обращай на нее внимания. Что ты будешь пить?

Высидев полчаса, в течение которых Барбара с акцентом Карабаса-Барабаса рассказывала, как хорошо в Италии и как плохо в России; пожилой хиппи падал лицом в тарелку с горошком и поднимался, не трезвея; коротко стриженная красотка мурлыкала про то, что «Христос — это ледяные слезы человечества»; а хозяин пожирал меня сочувствующими глазами; я направилась к двери. Он провожал меня, накинув плащ на халат, потом около метро что-то случилось, мы оказались в объятиях и начали целоваться так, будто расстаемся навсегда, а всю предыдущую жизнь провели вместе.

— На пачке сигарет не было написано, что по этому адресу ты живешь с женой-итальянкой, — сказала я в паузе.

— Но ведь ты тоже не сообщила вчера, что замужем.

— Но я и не приглашала тебя в семейный дом.

— Извини, накладка. Завтра ее не будет. Придешь?

— Нет.

— Приходи. Я буду ждать.

Назавтра в одной комнате резались в карты два прибалтийских поэта, а коротко стриженная красотка делала в кухне салат огромным тесаком.

— Здесь общежитие? — злобно поинтересовалась я.

— Сейчас у меня есть деньги снимать хату, а у них нет. Мы все не москвичи.

— А что здесь делает девушка, режущая салат?

— Живет.

— С тобой?

— Только географически, она полька из Львова, учится в ГИТИСе. Очень одинокая.

Я зашла в кухню, встретила ненавидящий взгляд и поинтересовалась:

— А где Барбара?

— Барбара — это я, — сообщила красотка.

— Так вчера вы обе были Барбары?

— Нет, это наша соседка Раиса, она наполовину грузинка, наполовину татарка, работает в овощном магазине.

— А почему она придуривалась женой-итальянкой?

— Он ее попросил, сказал, что ждет в гости женщину, с которой не знает, как себя вести, а ей скучно, она и рада. — И тут же без перехода: — Зачем он вам? У вас все есть. Вы поиграете и бросите, я вижу. А он гений, гений, ему нужна преданность! — Это было слишком.

— Вы еще долго собираетесь делать салат? — спросила я.

— Пока не сделаю, — достойно ответила она.

— А потом?

— Потом буду жарить рыбу.

— Отлично. Значит, вы еще долго будете заняты и вам не покажется бестактным, если мы запрем дверь в свою комнату, — отчеканила я.

— В свою комнату? — зашипела она. — Вы — просто тварь!

В. сидел в комнате и играл на гитаре.

— Отсиживаешься, пока тетки дерутся за любимую игрушку? — спросила я.

— Зря ты на нее наезжаешь, она очень нервная, ей вообще кажется, что мир создан для того, чтобы ее обидеть. — И мы мгновенно оказались в постели под аккомпанемент программы «Время» и стук тесака, терзающего салат.

За три года я обнаружила в этой квартире пьющую парикмахершу с вечно подбитым глазом; портниху с обильной растительностью в глубоком декольте и убежденностью, что это невероятно сексуально; народную артистку в припадке новообращенности в христианство; девятиклассницу, скрывающуюся от родителей по причине беременности от классного руководителя; юного кришнаита из номенклатурной семьи; профессионального вымогателя, закончившего психфак; второго секретаря исполкома в глубокой депрессии; художника, живущего на ремонт квартир, и математика, зарабатывающего торговлей наркотиками.

В. всех усыновлял, селил и опекал. Он был «человек-оркестр», и гостей привлекала не столько жилплощадь, сколько атмосфера праздника на ней.

— Чтоб через неделю все это здесь не жило, — заявила я поначалу.

— Ты хочешь водить меня на веревке, как Бармалей обезьянку Чичи? Дело даже не в том, что ты не собираешься расставаться со своим горячо любимым мужем, дело в том, что ты собираешься расстаться с моим внутренним пространством и при этом оставить меня при себе. — Крыть было нечем, я сдалась.

— Хорошая пьеса, — мрачно похвалил он очередную мою пьесу.

— Все мои пьесы отличаются этим, — ответила я с двадцатипятилетним пафосом.

— Ты еще скажи «мое творчество», — фыркнул он, объяснив раз и навсегда, за какой границей человек делает себя пародией. Вообще усмешками и прибаутками он выучил меня всему: как жить, как писать, как разговаривать, как помогать, как разбираться с мерзостью и не увязать в ней при этом, как веселиться, как любить. В постели происходили странные веши.

— Понимаешь, — путалась я в объяснениях. — В этот момент я слышу музыку, иностранную речь, я даже ее понимаю, я где-то нахожусь, слышу, как шумит река, танцуют женщины, скачут всадники. Каждый раз это разная музыка и разная география, как будто я путешествую...

— Отлично, теперь добавим дыхательные техники, — командовал В., долго занимавшийся йогой, карате, энергетическими играми и обожавший экспериментировать с женским телом.

Однажды я увидела, как на мне отрастают длинные, пушистые белые перья, как я выскакиваю из окна и лечу вверх в искрящуюся золотую воронку, с трудом протискиваюсь в ее узкое горлышко и попадаю в новую, за которой еще одна и еще... Кайф увеличивается пропорционально числу воронок... И я прихожу в себя в ручьях счастливых слез... Мы добавляем какие-то маленькие таблетки. Снова проваливаюсь и вижу себя в военной форме, падающей в темную шахту лифта. Успеваю зацепиться за провода и выступы, срываюсь, снова вцепляюсь и снова падаю, высчитывая, чем лучше упасть, чтобы все закончилось побыстрее, и дико кричу...

Когда я прихожу в себя, В. отчаянно лупит меня по щекам и тоже кричит. Оказывается, я долго была без сознания. На этом духовно-половые эксперименты заканчиваются, я начинаю бояться, и время не лечит этого. У него огромное чувство вины, и мы долго ищем нишу, безопасную для общения.

Я знала, что, когда В. приехал в Москву, он был учеником в буддистской группе некоего Самсона. Конечно, мне хочется добраться до первоисточника.

— Никаких координат Самсона ты не получишь. Он серьезный человек, а ты дурью маешься, — отрезал В.

— В тебе говорит мелкая ревность. Ты сам учил, что новый отрезок пути приходит с новым учителем, — подначивала я.

— Можешь налететь покруче, чем со мной. Я — любитель, а он — профессионал, — предостерег В.

Вскоре появилась смешливая славистка из Англии, пишущая о В. диссертацию. Она имела наследный замок и полагающиеся к нему сексуальные зажимы, была брита наголо, не носила бюстгальтера на огромном великолепном вымени и одевалась в никогда не стиранный джинсовый костюм. Она изо всех сил пыталась сойти за свою и потому материлась и там, где должно, и там, где не должно. В особенный восторг ее приводил туалет. Квартира была в старом доме, она дергала за ржавую цепочку бачка и до изнеможения хохотала, услышав в ответ на это грохот и уханье.

— Это есть постмодернизм, бльядь! — кричала она просветленно.

— Он должен уехать со мной. Он — гений. Здесь он погибнет, — однажды сообщила она мне.

— И что же он будет делать в Англии? — ехидно спросила я.

— Писать романы.

— О России?

— Ты думаешь, об Англии нечего написать? — обиделась она.

— Во вторник улетаем. Съезжу посмотрю. А то сижу и сижу на одном месте, — виновато признался он. — Ты же знаешь, между нами ничего нет. Она боится мужиков.

— Давай-давай, все равно ты там больше недели не выдержишь. И, кстати, привези мне спираль, а то мой муж на гастролях в Греции попытался на пальцах объяснить аптекаршам, что ему нужна спираль, так они вызвали полицию!

— По-моему, все это время ты общалась со мной для того, чтобы рассказывать о том, какой у тебя замечательный муж, — рявкнул он.

— Это неправда, но с такой уверенностью тебе будет легче поселиться в наследном замке, — и я хлопнула дверью, оставив за ней три года невероятного счастья.

Я ошиблась. Он вписался в альбионскую жизнь, родил трех девочек от славистки, стал второсортным переводчиком русской прозы и пополневшим упакованным господином. Иногда он приезжает в Москву и дает общим знакомым радостные прогнозы ближайшей гибели исторической Родины, и потому я делаю все, чтобы с ним не встретиться.

Когда В. уехал, я загадала Самсона. Всегда, когда мне нужно что-нибудь, я пытаюсь это материализовать. Материализовывать можно только хорошие вещи, не дай бог загадывать кому-нибудь плохо, такой кровушкой умоешься, обо всем пожалеешь. На материализацию Самсона ушло три месяца.

— Я занимаюсь в группе одного человека. Его зовут Самсон, — вдруг сказала за чаем молоденькая любовница моего приятеля.

— Отведи меня туда.

— Я могу отвести, но Самсон, он такой. Он может выгнать. Он все может, он людей насквозь видит. Он не человек, он бог, у него вокруг головы свечение. К нему самые главные тибетские люди посоветоваться приезжают.

— А ты как к нему попала?

— Я сама из деревни под Тулой, медучилище кончила, в Москву приехала, вижу объявление «Танцы народов Индии». А я интересуюсь всем таким, ну и пошла танцевать, а там была девочка, его ученица.

Однокомнатная хрущевка находилась на краю земли. Хозяин был худощавым существом без возраста с лежащими на плечах седыми пушистыми волосами и длинной бородой. Он был босой, в расшитой восточным узором хламиде. Нимба я не обнаружила, но обнаружила огромные черные глаза, кажущиеся совершенно мертвыми и обращенными вместе со своим обладателем в параллельное пространство. Иногда они вспыхивали, как фары, и было видно, какой величины агрессивность он подавляет в себе.

— Вымой пол, — сказал он без предисловий моей проводнице и отвел меня в кухню, решенную, как и вся обитель, в эстетике буддистского монастыря.

— Зачем пришла? — спросил Самсон, глядя сквозь меня мертвыми глазами.

— Меня прислал к вам В., — соврала я.

— Не ври, В. уехал за границу.

— Откуда вы знаете?

— Я все знаю. Зачем пришла?

— Хочу быть вашей ученицей.

— Не сможешь.

— Смогу. Я была ученицей В., — гордо ответила я и с готовностью отличницы начала рассказ о духовно-половых опытах.

— Говнюк! — заорал Самсон, глаза его запылали. — Я его за это и выгнал. Он мне тут половину девок обрюхатил. Говорил: как выебу — сразу станешь Буддой!

Мы зашли в комнату; оставшись недовольным качеством мытья пола, Самсон взял половую тряпку и несколько раз крепко дал ею по лицу моей проводнице.

— Простите, учитель, — подняла она на него искренне виноватые глаза и вспорхнула за новой водой. Сообразив, что сцену нельзя обсуждать, а можно только осмыслять, я продолжила тему:

— Почему вы не хотите взять меня в ученицы?

— У тебя западный склад головы. Такие, как ты, не могут верить в учителя, не могут верить в бога. Им не дано. Они не умеют выводить базисные вещи из зоны критики, они бы и рады учиться, но им не у кого.

— Это плохо? — испугалась я.

— Не плохо и не хорошо. Это как цвет кожи. Это немножко тяжелей, потому что все решения приходится принимать самостоятельно.

— А почему вы меня сразу не выставили за дверь?