Трамвай «Желание»

БЛАНШ (ахнула и на миг словно онемела от ужаса). Зачем же так?

МИТЧ. А чтобы разглядеть вас как следует, без дураков.

БЛАНШ. Как-то даже и не верится… вы что, и правда решили поглумиться надо мной?

МИТЧ. А это не глумление — просто реализм.

БЛАНШ. А я не признаю реализма. Я — за магию.

Митч смеется.

Да, да, за магию! Я хочу нести ее людям. Заставлю их видеть факты не такими, как они есть. Да, я говорю не правду, не то, как есть, а как должно быть в жизни. И если тем погрешила, то будь я проклята именно за этот грех — ничего не имею против… Да не включайте же вы свет!

Митч подходит к штепселю. Включает свет и пытливо смотрит на нее, Бланш кричит, закрывает лицо руками. Он выключает свет.

МИТЧ (медленно, с горечью). А вы, оказывается, постарше, чем я думал, да ладно, это бы еще куда ни шло. Но все остальное… господи! Звон о старомодности ваших идеалов, эта баланда, которую вы тут травили все лето. Ну, что вы — не девочка, что вам уже не шестнадцать, я, конечно, и сам соображал. Но я был таким дураком и верил, что вы со мной играете без обмана.

БЛАНШ. А кто вам сказал, что я «играю» краплеными? Мой любящий зять? Вот кому вы поверили.

МИТЧ. Да я сначала обозвал его треплом. А потом выяснил, как обстоит дело. Сперва обратился к нашему снабженцу, тот постоянно бывает в Лореле. А потом связался по междугородному и потолковал с этим торгашом.

БЛАНШ. С кем, с кем?

МИТЧ. С Кифейбером.

БЛАНШ. Кифейбер… торговец из Лорела. Да, знаю… все, бывало, свистит мне вслед на улице. Я поставила его на место. И вот теперь — отплатил, возводит напраслину, всякие небылицы.

МИТЧ. Кифейбер, Стэнли, Шоу — трое! — ручаются за подлинность этих небылиц!

БЛАНШ. А-а! Та-рран-там-тан, трое влезли в чан! И стал помойным чан…

МИТЧ. Скажете, вы не жили в отеле «Фламинго»?

БЛАНШ. Во «Фламинго»? Ну, что вы… В «Тарантуле»! Вот где я жила — гостиница под вывеской «У тарантула в лапах».

МИТЧ (сбитый с толку). Тарантул?..

БЛАНШ. Ну да! огромный паучище… К нему я и завлекала свои жертвы. (Налила себе в стакан.) Да, я путалась с кем попало, и нет им числа. Мне все чудилось после гибели Аллана… что теперь одни только ласки чужих, незнакомых, случайно встреченных, которые пройдут мимо и все, — могут как-то утолить эту опустошенную душу… Пожалуй, со страху… Да, да, то был именно ужас, он-то и гнал меня, и я в панике металась от одного к другому, рыскала в поисках опоры — хоть какой-нибудь! — …где придется, с кем придется — что уж тут было собой-то дорожиться!.. дошло, наконец, и до одного семнадцатилетнего мальчугана… да кто-то возьми и напиши директору школы: «Эта особа позорит звание учительницы!» (Засмеялась, запрокинув голову: так судорожно — то ли смех, то ли рьщание… И слово в слово повторила: «Эта особа…» Горло у нее перехватывает, выпила.) Справедливо? Да, пожалуй… наверное, позорила… как смотреть… Ну, и приехала — а вот и мы! Больше-то мне податься было некуда: все, уже пошла на слом. Знаете, каково это — пойти на слом? Вдруг оказалось, что молодости-то уже нет и в помине — закрутилась и словно вихрем унесло… и вот встречаю вас. Вам нужен друг — сами говорили… и мне — тоже. Я благодарила бога, что он послал мне вас… вы казались таким надежным — спасительная расселина в каменных кругах жизни, прибежище, которое не выдаст! Теперь ясно — не мне было просить от жизни так много, не мне было надеяться. Кифейбер да Стэнли с Шоу ославили зарвавшуюся аферистку на весь белый свет.

Молчание.

МИТЧ (уставился на нее, не зная, что теперь думать). Вы врали мне, Бланш.

БЛАНШ. Бросьте… не врала!

МИТЧ. Все было ложью, ложь на лжи, и на словах и в мыслях — одно вранье!

БЛАНШ. Неправда! В сердце своем я не солгала вам ни разу…

Из-за угла дома показалась торговка — слепая МЕКСИКАНКА в черной шали. В руках у нее связки вырезанных из жести цветов, которые в таком почете у мексиканской бедноты — бойко идут на похороны, да и на все другие торжественные события… Выкликает она еле слышно, едва разберешь — неясно вырисовывающаяся фигура, вдруг возникшая на улице.

МЕКСИКАНКА. Flores. Flores. Flores para los muertos. Flores. Flores… [8]

БЛАНШ. Что, что?.. Ах, да, кто то за дверью… (Идет к двери, открыла, смотрит: прямо перед ней — мексиканка.)

МЕКСИКАНКА (в дверях, протягивая Бланш несколько жестяных цветов). Flores. Flores para los muertos…

БЛАНШ (в страхе). Нет, нет, не надо! Пока — не надо! Пока — не надо!.. (Шарахнулась от мексиканки назад, в дом, поспешно захлопнув перед той дверь.)

МЕКСИКАНКА. Flores. Flores para los muertos…

Зазвучал мотив полечки.

БЛАНШ (словно сама с собой). Все идет прахом, рушится, выветривается… А люди — каются, попрекают друг друга… «Сделай ты то-то и то-то, так мне бы не пришлось делать того-то и того-то»…

МЕКСИКАНКА. Coronas para los muertos… [9]

БЛАНШ. Наследство умерших… Х-ха! Да и еще разное добро в придачу… наволочки в пятнах крови, например!.. «Нужно ей сменить белье»… «Хорошо, мама! Но ведь есть прислуга, так, может быть, негритянка сменит?»… Нет, конечно, прошли те времена. Все прошло, ничего не осталось. Только…

МЕКСИКАНКА. Flores.

БЛАНШ. Смерть… Я, бывало, по одну сторону кровати, она — по другую, а смерть — тут же, под боком… А мы — не решаемся и вида подать, все притворяемся, что знать не знаем, что и не слыхали про такую.

МЕКСИКАНКА. Flores para los muertos. Flores. Flores.

БЛАНШ. А что противостоит смерти? Желание, любовь. Так чему же вы удивляетесь? Есть чему удивляться!.. Неподалеку от «Мечты» — тогда она еще была нашей, — находился военный лагерь, где муштровали новобранцев. И каждую субботу по вечерам ребята отправлялись в город и напивались.

МЕКСИКАНКА (совсем тихо}. Coronas…

БЛАНШ. …а на обратном пути — бывало, уж и на ногах-то не стоят! — заворачивали к нам и выкликали под окнами: «Бланш!.. Бланш!» Старушка была совсем уже глуха и ни о чем не догадывалась. А я… я не упускала случая улизнуть и откликнуться на их зов… А потом патруль собирал у нас на лужайке их бездыханные тела в грузовик… и — в путь-дорогу…

МЕКСИКАНКА, не спеша, поворачивается, бредя обратно, ее заунывные причитания затихают. Бланш подошла к туалетному столику, оперлась. Молчание. Митч встает и решительно направляется к ней. Полька замирает, Митч обнял Бланш, держит ее за талию, попробовал повернуть лицом к себе.

БЛАНШ. Что вам еще?

МИТЧ (неуверенно обнимая ее). То, чего я не мог добиться все лето.

БЛАНШ. Ну, так женитесь на мне, Митч.

МИТЧ. Да, пожалуй, теперь уж всякая охота пропала.

БЛАНШ. Значит — нет?

МИТЧ (отпуская ее). Вы не настолько чисты, Бланш… Ну, как вас введешь в дом, ведь там — мама.

БЛАНШ. А раз так — уходите.

Он пристально смотрит на нее.

Чтоб духа вашего здесь не было… а то я подниму на ноги всю улицу! (У нее начинается истерика.) Чтоб духа вашего не было, или я переполошу всю улицу…

Он все так же не спускает с нее испытующего взгляда.

(Кидается к окну, к этой огромной раме, в которую вставлен светлый квадрат нежной синевы ночного летнего неба… и кричит, как безумная.) Пожар!.. Пожар!.. Горим!..

МИТЧ с перепугу разинул рот и поскорее — в дверь. Неуклюже затопал по лестнице и скрывается за углом — Бланш, шатаясь, отошла от окна, опускается на колени. Где-то далеко-далеко, медленно, тоскливо зазвучало пианино.

КАРТИНА ДЕСЯТАЯ

Прошло еще несколько часов. Ночь.

Спровадив Митча, БЛАНШ налегла на выпивку, не жалея сил. Выволокла свой кофр на середину спальни. Он стоит раскрытый и весь завален яркими цветастыми платьями. Так, за выпивкой и разборкой туалетов, она мало-помалу развеселилась и дошла до экстаза, в котором все радужно и море по колено; тут-то она и вырядилась в это порядком перепачканное и мятое вечернее платье белого атласа и сбитые серебряные туфельки с каблуками, осыпанными бриллиантами. Сейчас прилаживает перед трюмо свою тиару из рейнских камешков и в восторженном самозабвении шепчет, словно она в обществе невидимо толпящихся вокруг нее поклонников.

БЛАНШ. А не отправиться ли нам всем искупаться, на плотину у старой каменоломни — поплаваем при лунном свете, а? Только вот кто же в состоянии сесть за руль?.. все мы такие пьяные. Ха-ха! Самое лучшее, когда голова гудит: поплаваешь — и как рукой снимет. Только берегитесь — там, где затопленный карьер, хоть и глубоко, нырять надо с оглядкой, а то стукнешься головой о выступ — вынырнешь только через день… (Дрожащей рукой подносит ручное зеркало к лицу, чтобы рассмотреть себя поближе. Всхлипнув, с такой силой хватила им по туалетному столику, что зеркало разбивается. Застонала негромко, делает тщетную попытку подняться на ноги.)

На улице, из-за угла, показался СТЭНЛИ. Он все в той же спортивной рубашке ярко-зеленого шелка. С его появлением вступает простенький балаганный оркестрик, издали неназойливо вторящий последующей сцене. Вот он уже и на кухне, хлопнула закрывшаяся за ним дверь. Взглянув на Бланш, негромко присвистнул. Он в легком подпитии, по дороге прихватил домой несколько квартовых бутылок пива.

Ну, как там моя сестра?

СТЭНЛИ. Молодцом.

БЛАНШ. А малышка?

СТЭНЛИ (дружелюбно ухмыляясь). Появится только утром, так что мне посоветовали отправляться домой и вздремнуть ненадолго.

БЛАНШ. Из чего следует, что мы остаемся здесь с глазу на глаз, так я вас понимаю?

СТЭНЛИ. Ага. Вы да я, да мы с вами, Бланш… Если только вы никого не прячете под кроватью. В честь чего это вы вырядились в пух и прах?

БЛАНШ. Ах да, в самом деле, — ведь телеграмма пришла уже без вас…

СТЭНЛИ. Вам?

БЛАНШ. Да, получила телеграмму от одного давнего поклонника.

СТЭНЛИ. Добрая весть?

БЛАНШ. Пожалуй… Приглашение.

СТЭНЛИ. Куда? На бал пожарных?

БЛАНШ (вскидывая голову). Прогулка на яхте по Карибскому морю!

СТЭНЛИ. Так, так. И что же теперь будет?

БЛАНШ. Большей неожиданности не помню за всю свою жизнь.

СТЭНЛИ. Да уж, конечно, куда больше…

БЛАНШ. Эта телеграмма просто как гром среди ясного неба!

СТЭНЛИ. Так от кого, вы говорите?..

БЛАНШ. От одного давнего поклонника.

СТЭНЛИ. Это не тот, что подарил вам песцов?

БЛАНШ. Мистер Шеп Хантли. Мой постоянный спутник на последнем курсе в колледже. С тех пор и не видела его до прошлого рождества. Столкнулись на Бискайском бульваре. И вот, глядишь — телеграмма!.. приглашает прокатиться по Карибскому морю! Только вот что надеть… ума не приложу. Перерыла все свое имущество в поисках чего-нибудь подходящего для тропиков.

СТЭНЛИ. И остановились на этой роскошной тиаре, осыпанной алмазами?

БЛАНШ. Что, этот остаток былого величия?.. Ха-ха! Да это всего лишь рейнские камешки!

СТЭНЛИ. Фу ты, напасть! А я-то уж совсем было принял их за алмазы от Тиффани. (Начинает расстегивать рубашку.)

БЛАНШ. Ну и что ж. Зато там я буду окружена самой настоящей роскошью.

СТЭНЛИ. М-гу… Из чего неопровержимо явствует, что никогда не знаешь, когда найдешь, когда потеряешь.

БЛАНШ. Только было я совсем уж решила, что счастье начинает изменять мне…

СТЭНЛИ …Как на сцене — тут как тут появляется этот миллионер из Майами.

БЛАНШ. Совсем он не из Майами. Из Далласа.

СТЭНЛИ. Да ну?

БЛАНШ. Да, из Далласа… где золото бьет фонтаном…

СТЭНЛИ. Ну что ж, хорошо, что хоть откуда-то. (Снимает рубаху.)

БЛАНШ. Прежде чем раздеваться дальше, хоть занавеску бы задернули.

СТЭНЛИ (благодушно). Да я только рубашку. (Обдирая с пивной квартовой бутылки обертку.) Ключ для бутылок вам не попадался?

Она отошла к туалетному столику, стоит, крепко сжимая сплетенные пальцы.

Был у меня когда-то кузен, так тот, бывало, открывал пивные бутылки зубами. (Прилаживаясь сорвать пробку о край стола.) …Это был единственный его талант — больше ничего не умел: человек пробочник. И вот как-то раз праздновали чью-то свадьбу — выбил себе все передние зубы зараз!.. А после того ему стало так стыдно за себя, что только, бывало, начнут собираться гости, он потихоньку-потихоньку тут же смывается из дома.

Крышка с бутылки соскакивает, пивная пена высоко ударила сильным фонтаном.

(Заливается счастливым смехом, поднимает бутылку над головой.) Ха-ха! Дождик, дождик, посильней!.. (Протягивает бутылку Бланш.) Ну, зароем же топор войны, разопьем чашу дружбы и возлюбим друг друга! А?

БЛАНШ. Нет, спасибо.

СТЭНЛИ. Да ну же!., такая знаменательная для нас обоих ночь: вам — ваш нефтяник со всеми его миллионами, мне — малыш! (Идет в спальню, к шифоньеру, нагнулся, доставая что-то из нижнего выдвижного ящика.)

БЛАНШ (отступая). Что вам здесь нужно?