Охотник за приданым

— Когда спешишь, лучше избегать главные дороги, — ответил граф.

Прунелла ничего больше не сказала, да и разговаривать при такой скорости было непросто. Кроме того, ей не хотелось отвлекать внимание графа от управления лошадьми, когда время было так дорого.

В полдень граф въехал во двор небольшого почтового трактира.

— Почему мы остановились? — спросила Прунелла.

— Я проголодался, — объяснил граф, — полагаю, что и вы тоже. Кроме того, здесь мы сменим лошадей.

—У вас здесь собственные лошади? — удивилась Прунелла.

— Да, — ответил граф.

По его голосу чувствовалось, что он не расположен к беседе, но Прунелла все же отметила это как еще одно проявление его экстравагантной расточительности. Конечно, ей было хорошо известно, что очень модно держать своих лошадей на почтовых станциях всех главных дорог. Прунеллу проводили наверх, где она могла привести себя в порядок с дороги. А когда она спустилась, ввели в небольшую отдельную комнату, где ее ожидал граф. Ленч, поданный в одно мгновение, оказался прекрасным. Она так спешила, что не стала отказываться, когда граф предложил ей стакан вина. Некоторое время они ели в молчании, затем граф неожиданно заметил:

— Я прошу прощения за то, что не сказал вам раньше, как вы сегодня прекрасны.

Девушка посмотрела на него с удивлением: она совсем не ожидала комплиментов, но когда их глаза встретились, кровь прилила к ее щекам.

— У меня нет... времени... думать о себе, — сказала она растерянно.

Ее ответ должен был прозвучать холодно и решительно, но получился тихим и робким, и Прунелла отвела глаза, потому что не смогла больше смотреть на графа.

— Но у меня было время подумать о вас, — возразил он, — и позже, когда вы немного успокоитесь, я хотел бы поговорить о нас: о вас и обо мне.

— Нет... пожалуйста... — умоляюще проговорила Прунелла.

— Отчего же нет? — настойчиво продолжал граф. — В конце концов, хотя я и хочу видеть вашу сестру счастливой, но волнует меня не она, а вы.

— Это... то, что вы.. это не должно...

— Почему?

— Я должна заботиться о Нанетт... а это значит, что мы... не должны оставаться в Мэноре...

Она испуганно оборвала свою речь и со вздохом продолжила:

— Все это произошло оттого, что я вчера сказала Нанетт, что мы едем в Бат, а затем, возможно, и в Париж. Должно быть, она немедленно написала Паско, и они вместе придумали этот побег.

— Именно так все и было. Прунелла вскинула глаза и с подозрением посмотрела на графа:

— Вы знали... что они собираются... так поступить?

— Должен признаться, что я это предполагал.

— Почему вы не помешали им? Почему вы не сообщили об их планах мне?

— Потому, Прунелла, — ответил граф, — что Паско — мужчина. Он должен сам принимать решения в своей жизни, и еще должен заметить, что он всего лишь племянник, а не мой сын.

— Но вы же могли... подумать и обо мне.

— Я думал о вас, и позже я расскажу

вам, как много я о вас думал, но сейчас нам пора продолжать наш путь.

— Да, конечно, — согласилась Прунелла.

Она надела шляпку и завязала ленты под подбородком, думая при этом, что граф поступил недостойно, потакая действиям своего племянника. Но каким-то непонятным образом злость и раздражение, которые она чувствовала, рассеялись как дым. Прунелла думала только о выражении его глаз и ироничной улыбке на губах — губах, которые вчера целовали ее. Свежие породистые лошади скакали так же быстро, если не быстрее гнедых. «Где только граф достал таких замечательных лошадей?» — недоумевала Прунелла. Но они скакали слишком быстро, чтобы задавать вопросы, и наконец въехали на узкую пустую дорогу, где граф неожиданно остановил фаэтон в тени большого каштана. Прунелла удивленно посмотрела на него:

— Почему мы остановились?

— Мне нужно кое-что сказать вам.

В голосе графа слышались странные нотки, которые заставили Прунеллу внимательно посмотреть на него.

Он переложил вожжи в правую руку и повернулся к ней лицом.

— Вы думаете, что мы с вами находимся на пути в Дувр, — сказал он спокойно, — но на самом деле мы в двух часах езды от дома.

На секунду Прунелле показалось, что все это ей послышалось.

— От дома? — пролепетала она.

— Я говорю о нашем с вами доме, я говорю об Уинслоу-холле.

— Но мне нужно в Дувр... к Нанетт! Как вы посмели... не выполнить своего обещания!

— Я ничего вам не обещал, — ответил граф. — Вы отдали мне приказ и решили, что я ему подчинился.

— Но я должна остановить Нанетт! — В голосе Прунеллы слышалось отчаяние.

— Если бы вы это сделали, я думаю, что это было бы большой ошибкой.

— Как вы можете говорить такие вещи? — возмутилась Прунелла.

— Я говорю это, потому что от всего сердца верю, что Нанетт и мой племянник

прекрасно подходят друг другу. Они будут вместе восстанавливать имение Паско так же, как сейчас борются за свое счастье. Их брак будет очень удачным, Прунелла, вы сами вскоре убедитесь в этом.

— Вы не знаете, что говорите!

— Знаю, — ответил граф. — Так же хорошо, как я знаю, что лучше для вас, дорогая, хотя вы можете не согласиться со мной.

Несмотря на испытываемые ею отчаяние и раздражение, глубокое чувство, прозвучавшее в словах графа, нашло отклик в ее сердце.

— И более того, — продолжал граф, — мы с вами на пути к Уинслоу-холлу, но я не могу ввести вас в свой дом без компаньонки, поэтому я решил, что сначала нам следует пожениться.

— Поже...ниться?

Прунелла с большим трудом выговорила это слово.

— В полумиле отсюда в церкви нас ждет священник. Не спешите возражать, Прунелла. Я люблю вас, и хотя вы можете это отрицать, я знаю, что вы любите меня. У меня есть разрешение на брак, и мы немедленно обвенчаемся.

На какое-то время Прунелла лишилась дара речи, но граф терпеливо ждал, и способность говорить вернулась к девушке снова:

— Конечно я... никогда... не выйду за вас! Как вам могло... прийти это в голову? Свободной рукой граф взял Прунеллу за подбородок и поднял голову так, чтобы видеть ее лицо.

— Дорогая, посмотри мне в глаза и скажи, ради всего святого, что ты не любишь меня и мой поцелуй ничего для тебя не значил, а только усилил твое презрение ко мне, которое ты так часто выражала раньше. Прунелла хотела сопротивляться ему, но отчего-то это сделалось совершенно невозможно. Его пальцы крепко держали подбородок девушки, и вопреки ее воле их глаза встретились. После этого она не могла ни отвести взгляд, ни сопротивляться дальше. Она чувствовала, что весь мир исчез, остались только эти глаза, и странное волнующее чувство заполнило все ее существо, как это было в тот вечер, когда он поцеловал ее впервые. Долгое время оба они не двигались. Затем граф тихо сказал:

— Ты моя, дорогая, как я и мечтал об этом. Он отпустил девушку и тронул лошадей. Растерянная, с таким ощущением, будто она оказалась в каком-то другом мире, Прунелла не шевелилась, и вскоре они подъехали к небольшой каменной церкви. У ее ворот стоял человек, в котором она узнала Джима. Граф остановил лошадей, и Джим подбежал принять их. Прунелла сидела неподвижно до тех пор, пока граф не подошел к экипажу с ее стороны и не предложил ей руку. Не думая о том, что она делает, девушка взяла графа за руку, как бы ища поддержки, и спросила шепотом:

— Вы действительно... собираетесь... это сделать?

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — ответил он. Граф взял ее руку в свои, и она почувствовала, что у нее нет больше собственной воли. Прунелла неспособна была больше думать о том, что следует и чего не следует делать, она полностью подчинилась графу. И он повел ее по узкой дорожке и ввел в церковь. Храм был очень старый и тихий, и их шаги по вымощенному плитами полу гулко раздавались под куполом, пока они шли к алтарю, где их ждал священник, облаченный в торжественный наряд.

Прунелле казалось, что это не она, а кто-то другой отвечает на вопросы священника во время свадебной церемонии, кто-то другой стоит на коленях рядом с графом после того, как их благословили и объявили мужем и женой. Когда церемония была окончена, не говоря друг другу ни слова, они снова прошли по залитому солнцем церковному двору. Джим уже приготовил лошадей, и они отправились дальше. Прунелла смотрела вокруг и изумлялась, как она могла не узнавать родные места и думать, что едет в Дувр, а не домой. Домой! Теперь это слово звучало для нее по-другому, ведь отныне ее домом был не Мэнор, а Уинслоу-холл. Всю свою жизнь Прунелла подсознательно мечтала о том, что в один прекрасный день именно он станет ее домом, и о том, как она будет любить его и заботиться о нем и, хотя это казалось невозможным, восстановит его в прежней красе. И думая о доме графа, она в то же время ощущала его присутствие — присутствие мужчины, чье имя она носила отныне, который только что поклялся ей в вечной любви. Она знала, что он прав, говоря, что она любит его, хотя все это время боролась с собственными чувствами и обманывала себя. Непонятно, как он похитил ее сердце, оно уже давно принадлежало ему, хотя Прунелла скорее согласилась бы умереть, чем сознаться в этом. Это любовь заставила ее ненавидеть Лондон и скучать по дому, и любовь рисовала перед ней его улыбку и странный блеск в глазах, который появлялся, когда граф смотрел на нее. «Я люблю его, — говорила она себе, — но он... не должен был жениться на мне... так!» Но протестовал только ее разум, а сердце замирало и пело от счастья всякий раз, когда она бросала на графа беглый взгляд. И наконец, намного быстрее, чем она ожидала, появились знакомые окрестности Литл-Стодбери. Они миновали деревенский луг, дорогу, ведущую к Мэнору, въехали в открытые ворота каменной ограды Уинслоу-холла, и перед ними встал замок, окна которого сияли, отражая лучи заходящего солнца. Граф остановил фаэтон у широких каменных ступеней крыльца. Двое слуг стояли в дверях, будто ожидая их. Граф передал вожжи груму, обошел фаэтон и, помогая Прунелле выйти, неожиданно поднял ее на руки и внес по ступенькам в дом. Опустив ее в холле, он нежно сказал:

— Добро пожаловать домой, дорогая! Эти слова заставили ее пережить почти то же ощущение, что и его поцелуй. Прунелла смутилась и робко направилась к винтовой лестнице.

— Для тебя приготовлена комната, которая называется у нас «королевской» спальней, — сказал граф. Глаза Прунеллы широко раскрылись от удивления. Она хотела спросить графа, как ее смогли приготовить, откуда слуги могли узнать, что они поженятся. Но они были не одни, поэтому девушка сдержалась и начала молча подниматься по лестнице, чувствуя себя так, будто все происходит во сне, от которого невозможно проснуться. Прунелла прекрасно знала «королевскую» спальню, и ей очень нравилась эта комната. Эта была одна из тех комнат, которые она всегда держала открытыми и чистыми, потому что они были очень красивы. Спальня примыкала к покоям хозяина, а ее окна выходили на озеро и розарий. Прунелла открыла дверь и обнаружила, к своему удивлению, что эта комната с ее огромной кроватью, полог которой поддерживали четыре столбика с вырезанными купидонами, и драпировками синего шелка не была пуста. В ней находилась Чарити, распаковывавшая ее чемоданы, стоявшие открытыми на полу.

— Чарити! — изумленно воскликнула Прунелла. — Как ты здесь оказалась? Старушка распрямилась и сказала:

— Что вы так удивляетесь, мисс Прунелла? Или теперь я должна называть вас «миледи»? Прунелла продолжала смотреть на нее с недоумением.

— Ты... знаешь? Каким образом?

— Как только вы уехали, за мной приехали слуги милорда. В карете шестерней! Вы только подумайте, миледи! В жизни не ездила в таких каретах!

— Чарити... Чарити! Я даже не знаю, что сказать.

— Некогда разговаривать, когда нужно переодеваться, — заворчала Чарити, как когда-то в далеком детстве. — Поторопитесь, снимите это пыльное дорожное платье и наденьте что-нибудь понаряднее, не то милорд пожалеет, что не женился на ком-нибудь другом. Прунелла нервно рассмеялась, хотя была недалека от того, чтобы заплакать. Как все это могло случиться с ней? Как она оказалась здесь, в «королевской» спальне, вместе с Чарити, которая называет ее «миледи»? Пока Чарити помогала ей снять платье, граф прислал сказать, что она может отдохнуть до обеда, который будет в половине восьмого.

— Что ж, это разумно, — одобрила Чарити. — Вам нужно отдохнуть, миледи. Вы же всю ночь почти не спали, все волновались из-за мисс Нанетт.

— Я и сейчас из-за нее волнуюсь, — ответила Прунелла. — Она не должна была убегать во Францию, чтобы выйти там замуж за мистера Лоуэса! Наступило молчание, потом Чарити сказала:

— Я знаю, что вы мне не поверите, миледи, но если я хоть раз в жизни видела двух людей, которые любят друг друга, то это и были мисс Нанетт и племянник милорда.

— Она любит его, в этом я уверена, — с горечью ответила Прунелла.

— И он ее любит. Клянусь надеждой на вечное спасение, что это правда, мисс Прунелла, то есть миледи.

— Ты правда так думаешь, Чарити?

— Зачем я бы стала вам врать, разве я не желаю счастья нашей девочке?

На это ответить было нечего, и Прунелла легла в постель и, как только Чарити задернула портьеры, закрыла глаза. У нее было такое чувство, что когда она проснется, то окажется, что все это ей просто приснилось и она находится не в Уинслоу-холле, а в своей собственной постели в Мэноре. Но, засыпая, она думала не о Уинслоу-холле и не о Мэноре: она видела перед собой графа, с любовью глядящего ей в глаза. Обед закончился. Это был странный обед, сопровождаемый минутами напряженного молчания, смехом невпопад и робкими улыбками, когда Прунелла заставляла себя поднять глаза на своего мужа. Ей казалось, что он никогда еще так не напоминал искателя приключений и одновременно не был так элегантен. Она заметила, что слуги-индийцы украсили стол лучшим фамильным серебром рода Уинслоу. Свечи освещали их обоих мягким трепещущим светом, и Прунелла чувствовала себя так, будто они находятся на сцене и она играет в этой пьесе главную роль, но не знает, чем закончится третий акт. Когда слуги бесшумно покинули столовую, Прунелла спросила:

— Что вы делали в Индии? Пауза перед этим была такой напряженной, что ей казалось: он должен был слышать, как громко стучит ее сердце.

— Я работал, — громко ответил граф.

— Работали?

— Когда-нибудь я подробно расскажу тебе об этом, но сейчас я могу думать только о тебе. Эти слова заставили Прунеллу покраснеть. Вид его милой юной жены показался графу лучшей картиной из всех, какие он когда-либо видел.

— Ты такая юная, любимая, — сказал он ласково, — такая нежная и неиспорченная, что мне трудно поверить, что ты действительно существуешь в этом равнодушном холодном мире, а не мираж и не мечта.

— Вы знали светских дам, и боюсь, что я покажусь вам скучной и неинтересной по сравнению с ними, — робко заметила Прунелла.

— Я мечтаю научить тебя тому, что знаю сам... Граф увидел вопрос в глазах Прунеллы, и добавил:

— Я говорю о любви, дорогая. Прунелла снова покраснела, и граф поднялся из-за стола.

— Вы не хотите, чтобы я оставила вас за стаканом вина?

— Мне не нужно ни вина, ни чтобы ты оставляла меня ни сейчас, ни когда-либо еще! Он предложил ей руку и почувствовал, как ее тонкие пальцы задрожали в его руке. Они вышли из столовой, и Джеральд Уинслоу повел ее по коридору, затем через холл и вверх по лестнице. На площадке она поняла, куда они направляются, и ей захотелось умолять его не портить очарование их первого совместного вечера вместе. Прунелла догадалась, что он хочет показать ей картинную галерею, объяснить, почему он продал картины Ван-Дейка, и попросить у нее за это прощения. «Я должна ему сказать, что... понимаю его поступок... и что... это неважно», — убеждала она себя. Хотя девушка и не замечала этого, ее пальцы сжали его руку, а все тело напряглось, как натянутая струна.

Дверь в картинную галерею была закрыта, и, когда граф протянул руку, чтобы открыть дверь, Прунелле захотелось закрыть глаза и не видеть опустевших стен этой залы. Почему он намерен так ее огорчить в их первый же вечер в Уинслоу-холле? Зачем он хочет все испортить, отнять у нее это ощущение счастья, которое она почувствовала за обедом, которое как бы наполняло воздух вокруг них и становилось все сильнее, пока она не поняла, что это ее любовь к нему. Любовь, которая росла помимо ее воли с каждой минутой, проведенной Прунеллой рядом с графом.

— Вот что я хочу тебе показать, моя дорогая, — сказал граф.

Неохотно, мечтая оказаться сейчас в другом месте, Прунелла заставила себя обвести глазами помещение. На секунду ей почудилось, что она не в картинной галерее, а где-то в другой части дома, которую она никогда раньше не видела. У нее вырвался восхищенный вздох, и Прунелла почувствовала, что граф наблюдает за ней с легкой улыбкой на губах. Три огромные бронзовые люстры сияли зажженными свечами и озаряли стены, которые Прунелла видела оголенными и покрытыми многолетней пылью и которые теперь были искусно выкрашены и создавали идеальный красновато-коричневый фон для картин Ван Дейка в золотых рамах. Это был тот самый изысканный тон, в который, как Прунелла знала по рисункам Иниго Джонса, стены были покрашены первоначально. Бордюры, карнизы и фронтоны выделялись белым на золотом, а портьеры на окнах были из бело-золотой парчи. В таком обрамлении каждая картина смотрелась как драгоценность в оправе, и Прунелла могла только смотреть, затаив дыхание, и не верить в реальность происходящего.

— Это один из моих подарков тебе, любимая, — нежно сказал граф.

Она повернулась к нему и, непонятно как, оказалась в его объятиях.

— Я... Я не понимаю... как вы это сделали? Это так прекрасно... — шептала пораженная Прунелла.

— На самом деле ты хочешь спросить меня, на какие средства сделано все это? — улыбнулся граф.

И он приподнял голову своей юной жены, чтобы видеть ее сияющие глаза.

— Почему ты не веришь мне? Почему ты так убеждена с самого первого мгновения нашей встречи, что я нищий бродяга, который готов поживиться всем, что плохо лежит?

— Я... Я думала, что вы... вернулись в Уинслоу-холл, чтобы найти что-нибудь, что можно продать, — честно призналась Прунелла.

— И когда ты увидела, что я смотрю на картины, ты тут же решила, что я начну с них.

— Вам не придется... сделать это? Граф улыбнулся:

— Видишь ли, я очень богат, моя дорогая, у меня с избытком хватит денег для нас обоих, и я совсем не охочусь за твоим приданым.

— Я... Я никогда... не думала ничего подобного.

— Да, я знаю, — сказал граф,— но ты считала, что я растрачу все семейное достояние на лошадей и лондонские развлечения. Прунелла спрятала пылающее лицо на его плече.