Помоги проекту - поделись книгой:
— А тебе что за дело? Она твоя, что ли? — Илай настороженно уставился на незнакомого мальчишку, тоже, видать, пасшегося на здешних ягодниках: рот вымазан соком, на колене раздавленная земляничина.
— Наша, — твердо ответил Жар, — хуторская. А вот вас, весчане, сюда не звали!
— Ой, — притворился глухим Илай, — а это не тот ли сиротинушка из Вилок, которого Сурок у тетки на мешок картошки выменял? Мне папа рассказывал, что его вся веска за ограду провожать вышла: хотела убедиться, что не вернется!
Жар так благодушно ухмыльнулся, словно Илай его похвалил:
— Пусть он тебе лучше расскажет, как в войну гнилой пшеницей торговал. Глядишь, таким же удальцом вырастешь.
В следующий миг началась драка. Жара почти сразу сбили с ног, навалились сверху и стали молотить кулаками. Перепадало и своим, но это только добавляло азарта.
Рыска метнулась прочь, по привычке — к веске, потом, опомнившись, к хутору. Но, не пробежав и десяти шагов, снова остановилась. Полщепки[7] оцепенело таращилась на дерущихся, а затем с тонким, почти крысиным визгом вскочила Илаю на спину. Земляника, которую девочка так и держала в горсти, кашей размазалась по лицу драчуна, залепив ему глаза.
— А-а-а! — взвыл тот, не сразу сообразив, что за красная теплая жижа течет у него по щекам. — И-и-и! — Это уже Жар пнул его в колено.
Илай упал — вместе с Рыской, так и не разжавшей рук. Один из братьев попытался ее оторвать, но девочка с неожиданной для себя самой яростью мотнула головой и цапнула его за руку, коротко и глубоко, до крови. Тот взвыл, отскочил и запрыгал на месте, зажимая ранку ладонью. Жар без труда сбросил последнего драчуна, самого младшего и хлипкого из троицы. Вскочил, замахнулся, но ударить не успел.
— А я все маме расскажу! — взвыл тот и кинулся наутек.
— Голове еще пожалуйся, мокроштанник! — презрительно выкрикнул Жар, не догадываясь, что попал в больное место. Беглец зарычал от обиды, но даже не обернулся.
Паника во вражьих рядах оказалась заразительной: укушенный рванул следом, а за ним и Илай, наконец сумевший отцепиться от Рыски.
— Чокнутая! — блажил он на бегу. — Крыса бешеная!
«Чтоб ты споткнулся!» — с ненавистью пожелала девочка, и ее обидчик в тот же миг неуклюже взмахнул руками и покатился по траве. Рыска оторопела, весь задор с нее как веником смахнуло. Илай, правда, тут же вскочил и наддал ходу, заметно прихрамывая, а Жар торжествующе заорал:
— Пошли вон из
— Погодите, гуси, мы скоро вернемся и вам покажем! — пообещали уже от подножия холма.
— Давайте-давайте, а то мы на ваши спины еще не насмотрелись!
Ответ Рыска не разобрала, но отголоски донеслись не шибко дружелюбные. Жар повернулся к ней — с подбитым глазом и распухшей губой, но гордый донельзя.
— Как мы их, а?!
Девочка неуверенно кивнула. Во рту было солоно и гадостно. Вот странно, а своя кровь как будто даже вкусная, когда царапину зализываешь…
— Пошли назад. — Мальчик одернул рубашку, с удовольствием убедившись, что она цела. Шкура-то сама заживет, а дырку штопать надо. — Эй, ты чего такая скучная?
Рыска вымученно улыбнулась. Жару, может, и привычно задираться с людьми и расшибать чужие носы, для нее же это стало прыжком в омут, из которого чудом удалось выплыть.
На обед они немного опоздали, но, как язвительно заметила женка, сами себя наказали: супа в горшке уже не осталось. Зато и без затрещин обошлось. Сердобольная Фесся сунула детям по куску хлеба с салом и отправила вдогонку ушедшим на луга батракам, помогать ворошить сено. Это было куда веселее, чем мыть посуду, к тому же мужчины не относились к их подмоге всерьез, необидно обзываясь «мелочью» и оттесняя в сторону. Детям оставалось так, сзади подгребать.
— Что, подрался? — ухмыльнулся чернобородый батрак, владелец самой большой ложки, заметив свежие синяки у Жара на руках и лице.
— Было дело, — нехотя, подражая солидному говору мужчины, признался мальчишка.
— За девку?
Жар насупился и немного отстранился от Рыски. Та тоже фыркнула и отвернулась.
— Уважаю, — неожиданно серьезно сказал батрак. — Вот теперь вижу — взрослый!
* * *
С темнотой Рыске в голову пришла ужасная мысль: а вдруг крысы запомнили ее у Бывшего и решили с ней тоже расправиться? Та первая обнаружила, где девочка живет, и побежала за остальными?!
За день — да после бессонной ночи! — Рыска умаялась так, что пару раз чуть не заснула за ужином, прямо с ложкой во рту. Но когда настало время идти наверх, девочку словно колодезной водой окатило.
— Я лучше тут, на полу у порога, лягу! — со слезами упрашивала она служанку.
— Что, опять крыс боишься? — догадалась Фесся. — А ты кошку с собой возьми, рыжую. Она каждое утро но задушенной крысе на крыльцо приносит.
Но рыжей, как на грех, в кухне не оказалось, а на «кыць-кыць» к порогу подбежал только жирный черно-белый котяра, хозяйский любимец, который на подачках уже забыл, как мышь выглядит.
Пришлось взять плошку с жиром и фитилем. «Если уроните или потеряете, я вас сама загрызу!» — грозно пообещала Фесся.
По лестнице Рыска взбиралась как на плаху. Не будь в сенях еще темнее и страшнее, так бы внизу и осталась.
— Ну, видишь? — Жар поводил плошкой направо, налево. — Никого нет!
Девочка теснее прижалась к его боку. Ага, нет! Со светом стало только хуже: веники под потолком выпустили длинные, лохматые, как звериные лапы, тени, хищно шевелящиеся при каждом движении огонька.
— А давай тюфяки сдвинем? — жалобно предложила она.
— Я во сне брыкаюсь, — предупредил Жар, уже не надеясь отвязаться.
— Ничего, мы спиной к спине.
Обрадованная Рыска потащила свой тюфяк на смычку. Мальчишка дождался, когда она уляжется, и дунул на фитиль. Тени исчезли, потом снова начали помаленьку проступать: нынешняя ночь выдалась ясной, луна светила прямо в отдушину. Фасоль шуршала. Осы гудели. Но Жар сопел громче и ближе, и девочка понемногу успокоилась.
— А ты правда сирота? — вспомнив, осторожно спросила она.
— Угу. Отец на войне погиб, а мама три года назад умерла. — Мальчик перевернулся на спину. — А твои?
— Мои живы… — Рыска вздохнула, жалея, что не может говорить о них с такой же тоской и гордостью. — А ты про Илаева отца правду сказал или со зла?
— Правду. Он позавчера на хутор приходил, предлагал Сурку гусят у него купить. Такую цену вначале заломил, что хозяин расхохотался и говорит: «Не-е-ет, кум, это тебе не гнилую пшеницу тсецким[8] вдовам втюхивать!» И поругались немножко, повспоминали друг другу — так, не всерьез, чтобы торги не сорвать. Я того клопенка запомнил, он по двору слонялся и Бреха попытался подразнить. А пес-то спущен был, просто рядом с цепью лежал.
Рыска тихонько рассмеялась, жалея, что позавчера ее здесь еще не было. Жар тоже хихикнул.
— Надо завтра котят найти, — сказал он. — Сами выберем, какого захотим, и прикормим. Будет у нас в ногах спать, как сторожевой.
— Давай, — обрадовалась девочка. — Только, чур, кошку! Она мурчит вкуснее.
— Ладно, — милостиво согласился мальчик. — Она и крыс лучше ловит.
Воодушевленная Рыска наконец отважилась высунуться из-под покрывала дальше чем по нос и, помявшись, робко предложила:
— Жар, а давай дружить?
Тот выдержал положенное приличиями время и зевнул:
— Давай. Только с утра, а то так спать хочется, что, если и дальше будешь мешать, ей-ей, стукну…
* * *
На рассвете дети тщательно обшарили чердак: Жар по левой стороне, Рыска по правой. Гнездо отыскалось в самом дальнем углу, под краем крыши. В тряпичной ямке лежал единственный котенок, и тот неживой. Когда Рыска, прикусив губу от жалости, взяла его в ладони, рыжая головенка обвисла и девочка увидела две окровавленные дырочки на затылке — от маленьких, но очень острых зубов.
ГЛАВА 4
Крысы очень сообразительны, осторожны и подозрительны ко всему новому.
Погода испортилась только через девять дней, когда весчане снова начали тревожно поглядывать на вянущую ботву, а закатное солнце тонуло в дыму от горящих на западе лесов. Затяжной, на неделю, дождь их погасил, но вернуть к жизни не смог. Проезжие люди рассказывали, что можно лучину[9] идти по пепелищу — и не увидеть ни одного зеленого листка. Зверье частью откочевало, частью погибло в огне, и в черных скелетах лесов бродили только волчьи стаи, выкапывая из углей обгорелые туши. Скоро всех подберут и за людей примутся, пророчили старики. Их бранили, высмеивали, однако двери на ночь запирали накрепко, по три раза перепроверять бегали.
Но в Приболотье, сумевшее перехватить глоток воды посреди засухи, тучи успели вовремя. Голова петухом выхаживал по веске: вот, если б не послушались меня, не уплатили путнику — до весны б крысиный хвост сосали! А теперь — вона как! Будто на закваске прет! Репа уже с кулак, свекла листья над междурядьями сомкнула, яблони ветки опустили — столько на них зреет! Правда, радость головы несколько омрачало то, что туча краем зацепила нижнереченцев, полив их огороды совершенно бесплатно. «Зато Калинкин сад у вас таки осыпался!» — мстительно напоминал он всякий раз, когда соседи начинали дразниться.
Приболотские же посевы словно торопились нагнать упущенное. Если Саший снова не подгадит, хватит и осенний пир справить, и закрома доверху засыпать, и на продажу останется. Да по такой цене, что Сурок аж облизывался, разминая в пальцах сорванный на пробу колосок. В округе-то дела шли намного хуже. Жители Приболотья и впрямь спохватились первыми: вызванный ими путник подманил к веске единственную, как костяку в супе, грозовую тучу на сто вешек окрест. То есть шарь потом в горшке половником, не шарь, а все равно пустые щи хлебать придется.
Росло и осиное гнездо на чердаке. Осы неустанно обертывали его новыми слоями серой жеваной бумаги, начиняя ее сотами. Теперь гудение слышалось от входа, а днем на чердак лучше было вообще не заглядывать. Даже Жар перестал поддразнивать трусливую подружку: успешно проползти под гнездом удавалось все реже. Старые осы с истертыми крыльями доживали век на полу, с предсмертной яростью впиваясь в голые коленки и ладоши. Жар только ругался и почесывался, у Рыски же взбухал огромный, горячий, долго не проходящий желвак. Поэтому мальчишка благородно полз первым, за что и страдал.
Рыска пожаловалась на ос Цыке, но батрак, спешивший на пастбище, только отмахнулся. Мол, отдерите его ночью да выкиньте в окошко, делов-то. Ага, а если уронишь впотьмах? Или вдруг оно пристало накрепко? Пока будешь возиться… Да и не пролезет оно уже в отдушину, это к двери тащить надо, по лестнице и через сени.
— Поджечь бы его, — с мечтательной злостью сказал Жар, поутру разглядывая гнездо с тюфяка. — Так ведь кругом труха, весь чердак займется.
— А если кипятком окатить? — предложила Рыска, вспомнив, как отец гонял ос из сарая. Там, правда, гнездо снаружи висело, на стене. Удобно: плеснул и убегай.
— Тут целое ведро нужно… Да и не прошпарит оно насквозь, только сверху намочит. Вон сколько накрутили, целая крепость! Придется осени ждать, покуда сами не разлетятся.
Но в саду только-только начали краснеть вишни, и до осени гнездо грозило переплюнуть пчелиный улей.
— Ну сколько мне вас ждать-то?! — Фесся стукнула в потолок уже третий раз — похоже, кочергой. Осы тоже встрепенулись и загудели громче, сердитей.
— Идем, идем, — нехотя откликнулся Жар. — Щас… сапоги надену.
— Шубу бобровую не забудь, бездельник! — еще больше рассердилась служанка. Пол был тонким и пропускал все громче шепота.
Жар, не отвечая, вытащил из-под тюфяка два здоровенных, истоптанных и покоробившихся сапога, найденных в чердачном соре, надел их на руки и пополз к лестнице, по пути мстительно давя замеченных ос. Рыска — следом, по расчищенному.
В сенях вкусно пахло упаренной картошкой в кожуре, остывающей в длинном глубоком корыте. Дедок как раз нацелился на нее толокушкой, отвернулся только к мешку с отрубями, подсыпать в мешанку ковшик для сытности. Жар, вроде бы равнодушно проходивший мимо, внезапно наклонился вбок — цоп одну, цоп другую, куда спрятал — непонятно! Рыска сглотнула слюну, но следовать его примеру не отважилась.
— Доброе утро, дедушка!
— Доброе, доброе, — благодушно откликнулся тот. — Картошечки не хочешь? Покуда свиньям не истолок.
Рыска захихикала, косясь на Жара. Тот смущенно почесал макушку и шепнул:
— Зато так веселее!
— Спасибо, дедушка! — Девочка поскакала дальше, открыто перебрасывая с ладони на ладонь большую шишковатую картофелину. Жар страдальчески морщился: ворованное припекало живот, но бросить уже нельзя, заметят.
— Мам, кухонный дед опять свиную картошку раздает! — донесся с улицы капризный голосок Диши, младшей Сурковой дочери. Увидела в распахнутую дверь, зараза глазастая!
— Да ладно тебе, — одернул ее брат, толстый и конопатый Пасилка. (Чего это на него нашло, удивилась Рыска — обычно сурчонок шпынял слуг почище отца). — Она ж свиньям и досталась.
Жар стиснул кулаки. На себя бы в лужу посмотрел! Рожа сальная, волосы редкие, нос приплюснутый, уши лопухами. Ко всему прочему хозяйский сынок был отчаянно труслив и по-мужски честно, где-нибудь за амбаром, мериться силами не желал. Предпочитал свысока покрикивать, а чуть что — жаловаться папочке.
— Что это из тебя сыпется? — изумилась Фесся.
Мальчик, опомнившись, кинулся подбирать картошины, раскатившиеся в разные стоны.
— Дедушка угостил, — отчаянно покраснев, соврала Рыска.
Служанка, прекрасно все поняв, тяжко вздохнула. Ей-то картошки для ребенка было не жалко, но вороватость Жара начинала всерьез тревожить Фессю. Вроде ж добрый мальчик, не жадный, а мимо плохо лежащего пройти не может.
— Поди верни и извинись, — велела девушка.
— Да ла-а-адно, — заныл Жар, — не обеднеют свиньи от двух картох…
— Или я сама ему скажу. А заодно Мухе.
Мальчишка злобно на нее зыркнул, ссутулился и вышел. Рыска дернулась было за ним, но Фесся укоризненно погрозила пальцем: сам нашкодил, сам пусть и ответ держит.
— Замешай-ка лучше тесто для оладок. — Служанка поставила на стол глубокую миску и плеснула в нее утреннего, еще теплого молока.
Девочка огорченно прикусила губу, но послушно влезла на лавку.
Рыска прижилась на хуторе. Робкую худенькую девочку втайне жалели и норовили подсунуть работу полегче, а кусок послаще. Когда за месяц ни отец, ни мать даже не пришли ее навестить (к Жару и то тетка с гостинцами приезжала, горько плакала, гладя по голове и называя «сиротинушкой», — но забрать обратно не предлагала), Фесся окончательно взяла Рыску под свое покровительство. Теперь девочка не горбатилась от темна до темна, а получала задание на день и, если справлялась раньше, шла гулять. Или — гораздо чаще — на помощь ленивому другу, который две лучины нес ведро от колодца, лишь бы его не припрягли к чему-нибудь еще. Но потом Жар устыдился и подтянулся, даже состязаться с подружкой стал: кто раньше освободится.
— А почему сурча… хозяйские дети так рано встали? — спросила Рыска, старательно растирая мучные комочки.
— Угу, и в таком «хорошем» настроении, — буркнул Жар. Из сеней он вернулся красный и потный, по-прежнему сжимая в руке злополучную покражу: дедок, тронутый «раскаянием» негодника, беззлобно его пожурил и сказал оставить картошины себе. Другое дело, что вряд ли они теперь в горло полезут…
— Хозяева в город едут, — объяснила Фесся. — С ночевкой, к теще на день рождения. Детей с собой берут.
Рыска с Жаром многозначительно переглянулись. Нет хозяев — вдвое меньше посуды, втрое меньше готовки: они ж простой кашей не обойдутся, им фаршированного карпа подавай или там ворону с морковкой. Батраки без Сурка тоже рукава спустят, к ночи удерут в веску к подружкам и пиву. Тишь да гладь на хуторе настанет, гуляй — не хочу!
Поделиться книгой: