Год Крысы. Видунья

Этой ночью хищники вели себя осторожнее, делали короткие выпады и отскакивали, пытаясь выманить такку из убежища. Но та лишь упрямо мотала башкой и рыла землю копытами.

— Уа-а-а! — свирепо взревела она на очередную атаку волков, и расщелина завыла, запела, заголосила вместе с ней, многократно усиливая и искажая звук. Потом пленница заметила девушку, радостно подалась вперед, и по оврагу раскатилось более привычное: — Му-у-у-у!

Волки тут же кинулись на Рыжуху. Трое повисли на ногах, четвертый вскочил на холку, а хромой заметался рядом, выискивая, куда впиться.

— Они же ее сейчас задерут! — охнула Рыска, дергая Жара за рукав и тем выводя из оцепенения. — Что делать?!

— Орать на них, они громкого голоса боятся! — Парня несколько раз посылали подпаском на луга, и Жар знал, что при появлении рассвирепевшего пастуха волки мигом оставляют скот в покое и кидаются врассыпную. Правда, пастухом тогда был чернобородый батрак, от которого и медведю не зазорно сделать лапы… — А ну пшли вон, голодранцы! Это наша корова!

— Кыш, кыш! — присоединилась к нему Рыска.

Волки отцепились и поглядели на них как на больных. Даже стыдно стало. Но выбора не было!

— У-у-у! — наступал на хищников Жар, для пущей острастки быстро вращая над головой орешину. Та со свистом резала воздух, свежие сломы на концах слились в тонкий белый круг.

— И-и-и! — вторила Рыска, так беспорядочно махая палкой, что пару раз огрела сама себя. Корова тоже выскочила из расщелины, шумно пыхтя, хлеща хвостом и взбрыкивая, словно вместо вымени у нее между ног болталось кое-что помужественнее.

Волки попятились, ворча и огрызаясь. Может, они бы и напали на людей, если б были поголодней, помногочисленней и постарше, — но от осенней облавы уцелело всего шесть штук, а единственному матерому корова вчера проломила череп. Так что второй раз за ночь добыча оказалась им не по зубам.

Убедившись, что звери отступились, Жар вернулся к расщелине. Наклонился, присмотрелся. На поросшем лишайником граните лежал белый, обкрошившийся по краям коровий череп и несколько огрызков крупных костей.

— Вот они, предыдущие такки, — с горечью сказал он. — А сколько народу из-за них волкам скормили!

Коровы в веске и на хуторе пропадали чуть ли не каждый год. Особенно в войну, когда потерявшие всадника, обезумевшие от ран или вида битвы животные мчались куда глаза глядят и срывались в овраг. Одни погибали на месте, другим «посчастливилось» добраться до расщелины — а волков в те годы мно-о-ого расплодилось! — и продержаться еще несколько дней, устрашая округу.

Рыжуха, немного успокоившись, благодарно ткнулась Рыске в плечо, и девушка поймала ее за уздечку. Ноги и круп коровы были искусаны и расписаны бурыми потеками, на хвосте не хватало кисточки.

— Как же нам тебя отсюда вытащить? — озадаченно спросила девушка, глядя на далекий черный край оврага.

— Да ну ее, дуру рогатую, — сердито сказал Жар, чувствуя одновременно громадное облегчение и злость на всех подряд: и на себя, труса, храбрее которого оказалась даже маленькая робкая Рыска, и на глупых весчан-хуторчан. — Пусть Сурок сам за ней идет.

— А вдруг ее волки до утра съедят?!

— Вот и отлично, будет хозяин знать, как живых людей в жертву приносить!

— Но корова-то в чем виновата? — возмутилась Рыска. — Она ведь тоже живая! Давай пройдемся по дну, поищем выход.

— Ладно, — нехотя согласился Жар. Идти в обратную сторону было бессмысленно, там овраг нигде не мельчал настолько, чтобы корова смогла выскочить. Друзья завернули за утес, но стоило им пройти каменоломню, как под ногами все сильнее захлюпало, а потом и зачавкало. Парочка самых настойчивых волков кралась следом, притворяясь ветошью, когда кто-нибудь из людей оборачивался.

Еще через пару щепок компания уткнулась в глубокую лужу, заросшую тростниками выше пояса. На сколько она простиралась вдаль и вглубь, оставалось лишь гадать.

Здесь овражный склон был более пологим и травянистым, человек на четвереньках взберется. Но корова?

Друзья посовещались, и Жар полез наверх, хватаясь за пучки травы и редкие кустики. Рыска осталась ждать, гладя Рыжуху. Корова и рука одинаково дрожали.

Примерно через лучину к их ногам упал конец отвязанной от пня веревки. Рыска тщательно, в несколько оборотов и узлов, закрепила ее на коровьих рогах.

— Готово! — крикнула девушка.

Веревка натянулась. Рыска обежала корову и подперла ее плечом под зад. Рыжуха жалобно замычала и неохотно поставила одну ногу на склон.

— Давай, милая! — Девушка усилила нажим, вынуждая корову переступить еще раз.

— У-у-у! — запротестовала та, подозревая, что ее спутали с мухой.

— Влупи ей хворостиной! — цинично посоветовал Жар сверху.

— Чтоб она меня брыкнула?!

— А ты длинную возьми!

Но тут Рыжуха, покорившись судьбе, редкими шажками двинулась с места. Рыска то подпихивала корову, то цеплялась за нее. Хорошо, что Жар сообразил обернуть веревку вокруг дерева, сделав из него стопор. Иначе парень улетел бы с обрыва, стоило Рыжухе поскользнуться. Сама Рыска пару раз скатывалась вниз на несколько шагов, но тут же упрямо лезла обратно. У оставленного подножия рядком сидели волки, решив за неимением хлеба удовольствоваться зрелищами.

Рыске уже начало казаться, что эта круча никогда не кончится и они топчутся на одном месте, когда коровий крестец ушел из-под рук — передние копыта наконец-то встали на ровную землю, и Рыжуха поспешила выбраться из оврага целиком. Рыска упала носом в мох и медленно заскользила вниз, не веря, что им это удалось.

— Счастье еще, что она не дойная, а скаковая, — попыхтел Жар, утирая пот. — Они, заразы, проходючие… говорят, на них даже по горам ездят, натаскивают по уступам карабкаться.

Рыжуха поглядела на него с невыразимой тоской. Она-то была уверена, что ее жизнь всегда будет проходить в теплом хлеву и на ровной зеленой лужайке.

— Эй, Рыска! — спохватился парень. — Ты где?!

— Ага, — устало отозвалась девушка, ящерицей вползая на край. — То есть тут. А мы где?

Отдышавшись, друзья с изумлением обнаружили, что прошли оврагами лес почти насквозь, впереди уже светилась опушка. Местность за ней была незнакомая, так глубоко в чащу Жар с Рыской никогда не забирались. Рисковать, возвращаясь тем же путем — только поверху, — друзья не стали, предпочли обойти лес краем. Намного дольше, зато надежнее!

* * *

Когда подростки, шатаясь от усталости, выбрались на дорогу, туман и тучи наконец рассеялись. Выглянула половинка луны, к ней мотыльками слетелись звезды.

Корова, узнав родные места, радостно ускорила шаг. Жар, наоборот, замедлил.

— Слышь, Рысь, — виновато сказал он, совсем остановившись. — Я, пожалуй, на хутор возвращаться не буду.

— Что?! Почему? — растерялась девушка.

— А чего мне там делать? Видала, как они ко мне относятся?! Я лучше в город пойду, как собирался. — Парень решительно расправил плечи.

— А тетя? — напомнила Рыска. — Ты же говорил, что Сурок…

— Сурку скажи, что меня волки сожрали. А к тетке я сам за две-три лучины дойду, у нее и переночую. Она у меня хорошая, не выдаст — даже раненых в войну прятала.

— А… я? — совсем упавшим голосом прошептала девушка.

— Рысочка, — друг обнял ее за плечи, — пойми, не могу я тут больше. И тебя в никуда взять тоже не могу. Вот обживусь на новом месте, начну деньги хорошие зарабатывать, чтоб на двоих хватило, — и непременно тебя заберу! Договорились?

— Да-а-а… — всхлипнула Рыска. — Я понимаю. Нам постоянно приходится чем-то жертвовать…

Жар неловко поцеловал ее в макушку на прощанье. От мокрых черных волос пахло лесом и одновременно домом, парню на миг даже захотелось плюнуть на гордость и остаться. Но он сдержался.

— До встречи, подружка. Не скучай, я обязательно вернусь! — Прозвучало это наигранно и пошловато, но что еще сказать, парень не знал.

— До встречи…

Рыска смотрела Жару вслед, пока он не скрылся в темноте. Потом сердито дернула корову за уздечку и пошла к воротам, не вытирая катящихся по щекам слез — пусть их, так рассказ будет даже достовернее…

ГЛАВА 10

Даже если еды в амбаре довольно, некоторые крысята все равно покидают его и пускаются на поиски лучшей доли.

Там же

Лето Рыска прожила как в дурмане, вздрагивая от каждого стука в ворота. Спала она теперь в кухне, на печи рядом с Фессей, и первое время та не раз просыпалась среди ночи оттого, что соседка мечется во сне, разговаривает и порывается куда-то бежать. Однажды даже на пол свалилась.

Осенью ждать стало легче — чем больше времени прошло, тем меньше осталось! Рыска потихоньку делала запасы: сушила сухари и яблоки, собирала в лесу орехи, упросила дедка, чтоб тот сплел ей новые лапти. Неизвестно, как оно там, на новом месте, будет, да и дорога до города неблизкая.

Но Жар так и не вернулся.

«Наверное, еще денег не скопил, — утешала себя Рыска. — Наши батраки вон по два-три года работают, чтобы в карманах зазвенело».

Правда, в городе, по слухам, разбогатеть было намного проще и быстрее. Но Сурок, возвращаясь из торговых поездок, всякий раз клялся, что нипочем не согласился бы там жить: жулье на жулье, цены бешеные, а нищих столько, что если каждому по медьке дать, то сам по миру пойдешь. Значит, и в городе не все так легко… Ну да ничего, друг у нее ловкий, смекалистый — пробьется!

Зимой Жару вернуться, конечно, помешали снегопады. «Вот и хорошо, что пережидает, — думала Рыска за вязанием, будто невзначай посматривая в окно, — вон как дорогу замело. И рысь-людоед, говорят, в округе завелась…» Мысль, что с другом что-то случилось, девушка решительно отметала. Она б почувствовала! Она ж видунья!

Весной дорогу развезло, а лето в городе самая рабочая пора, купец, наверное, не отпустил помощника на побывку. Но уж осенью-то обязательно! Или в начале зимы… Или в конце…

… А потом как-то сгладилось и подзабылось.

* * *

Год Овцы, год Жабы, год Собаки…

Дни бежали, как волны в бурной реке, — вроде и шумят-пенятся, но все в одном русле. Разве что утесы чуток позеленей стали.

Масёна вышла-таки замуж, за племянника судьи, и теперь жила в городе, приезжая на хутор только по праздникам. Рослая — в отца и крикливая — в мать, она так зашугала мужа, что сброшенный Рыжухой купчишка задолжал Рыске с Жаром сердечное спасибо. Вторая Суркова дочка все ногти изгрызла от зависти, теребя родителей, чтоб нашли ей «такого же и еще лучше».

Пасилка раздался в плечах и животе и завел привычку щипать служанок за мягкие места. Особенно доставалось Рыске, самой молодой и безропотной. Так замучил, что девушка боялась во двор выйти, если он там стоял.

Осенью года Собаки на хуторе справили еще одну свадьбу, бедную, зато шумную и веселую. Фесся вышла замуж за Цыку, и на краю вески быстро рос новый дом — молодые собирались перебраться туда, как только сложат печку. Сурок, поворчав, нанял вдову с двумя маленькими дочерьми: сразу и служанка, и кухарята. Пока что новенькая знакомилась с хозяйством и помогала всем подряд, но вскоре ей предстояло занять Фессино место.

К малышам Рыска вначале отнеслась настороженно: с детьми она и в детстве-то не шибко играла, а тут вертятся вечно под ногами, шумят, шкодничают. Но близняшки-четырехлетки оказались такими очаровательными, что вскоре девушка с радостью отдавала им каждую свободную лучинку, мастеря игрушки из тряпочек-соломы и рассказывая сказки, а дети ходили за ней хвостиками, называя «тетей Лысей».

Вначале Рыску это умиляло, потом сердце начало щемить все сильнее — особенно когда вдова возвращалась с огорода или из амбара и малыши, бросая любые, самые увлекательные игры, кидались ей навстречу с радостным «мамочка!».

Особенно невмоготу девушке стало, когда по весне у Фесси начал трогательно округляться живот и женщина сделалась медлительна и улыбчива.

— Замуж хочу, — однажды заявила Рыска, когда дети и хозяева уже спали, а служанки пряли при лучинах.

— За кого? — изумилась Фесся. После «смерти» Жара парней рядом с Рыской не замечали, разве что кузнецов сын при виде девушки краснел и начинал косить еще сильнее.

— А все равно, — равнодушно отмахнулась Рыска. — Лишь бы свой дом и детки.

— Божиня с тобой, деточка! — ужаснулась Фесся. — Я вон сколько к своему муженьку присматривалась, и то иной раз сковородкой промеж глаз заехать хочется!

— Стерпится-слюбится, — упрямо возразила Рыска. Колючая нить Хольгиной дорогой бежала сквозь умелые пальцы, девушке не было нужды на нее смотреть, чтобы знать — хорошо получается.

— Ох, девонька… — Вдова опустила веретено, давая отдых занемевшей руке, и с доброй, почти материнской, но все равно обидной жалостью посмотрела на девушку. — Сказки это, утешенье для робких да несчастных. Не слюбится. С годами пропасть только вширь пойдет. Если он будет плохим человеком — ты возненавидишь его, если хорошим — себя, что не можешь дать ему обещанного перед Богиней чувства.

— Зато у меня дети родятся, — настаивала девушка. — Я их любить буду.

— Дети другое. — Вдова машинально перевела взгляд на посапывающую на лавке дочурку, улыбнулась. — А женщине нужен мужчина, как вьюнку — опора. Толку с его цветов в высокой траве, так в ней незаметно и зачахнет. Зато видала, как он на плетне красуется, — и сам пышен, и глаз радует!

Рыска надулась и ничего не ответила. Плетень… Плетень — это сухие палки, которые только для опоры и годятся! Вот и надо выбирать ненадежнее да поудобнее, а остальное — дело десятое. Что-то не видела девушка ни на хуторе, ни в веске такой уж великой любви. Посюсюкаются месяц-другой, а потом только брань из избы слышна. Жар и тот к девушкам относился будто к ватрушкам на противне; сковырнуть творог и драпать, покуда не поймали. Нет, свадьба — это та же сделка. Что ж, Рыска готова честно выполнить свою часть договора — только, пожалуйста, не надо морочить голову какой-то там любовью!

* * *

Через неделю от Сурка ушли двое батраков. Один — со скандалом, по недосмотру скормив волкам пять хозяйских овец, зато другой по уговору, отработав два года. Этот увел с собой корову — дойную трехлетку, может, еще и стельную, в общем стаде паслась. Сурка аж перекосило, когда бывший батрак на нее веревку накинул. Но уговор есть уговор: любую по выбору, кроме племенных.

Рыска проворочалась полночи. Корова за два года! А ведь Рыска работает на Сурка уже восемь лет. Ну, положим, не пни на вырубке корчует, но ведь тоже без дела не сидит, весь день что-то делает — а частенько и ночами при лучине глаза слепит.

С коровой и замуж можно. Не женкой, а женой. Не за вдовца или богатого старика-сластолюбца, а за нормального парня. Хоть того же Кузнецова сына — ну и пусть косой, зато добрый. Корова — это уже полхозяйства! Никто потом попрекать не будет, что, мол, в одних лаптях тебя взял.

Утро началось наперекосяк. Женка подняла кухонных служанок на две лучины раньше обычного, и те, шепотом кляня мужиков во главе с Сашием, принялись за работу. Завтра ринтарцы отмечали великий праздник — День Бабы. По преданию именно в этот весенний день Богиня Хольга, осерчав на ленивого мужа, объявила, что отныне пальцем не шевельнет по хозяйству. И пришлось бедному Сашию самому и солнце по небу пихать, и дороги прясть, и души по земле рассевать. К вечеру приполз к супруге на коленях и взмолился о пощаде!

С той поры и повелось: один день в году ринтарские женщины сидели сложа руки, дабы напомнить мужьям, на ком дом держится. А дабы оный за это время не рухнул, все бабские дела следовало переделать загодя да вдобавок напечь праздничных пирогов и навертеть голубцов.

Праздник тихо ненавидели обе стороны, и скандалов на следующий день было столько, что впору называть его Днем Скалки. Но против традиции не попрешь, и Фесся яростно месила утробно чмокающее тесто, а женка разбирала капустный вилок, орудуя ножом с видом живодера. Мужикам им на глаза лучше было не попадаться, и батраки затихарились на крылечке, пуская по кругу цигарку с виноградным листом и конопелью.

К обеду, когда женщины устали, а дел оставалось немерено, раздражение достигло предела. Рыска, все еще погруженная в мысли о корове, столкнулась в сенях с Фессей, и оба горшка — с простоквашей и вареной свеклой — упали на пол, разбившись и перемешавшись. Служанка, обычно спокойная и снисходительная, вспылила и обозвала девушку неуклюжей бестолочью, которую даже медведь косолапый в жены не возьмет. Рыска в слезах выскочила во двор, мигом став мишенью для батрачьих шуточек. Щипок Пасилки стал последней каплей: девушка ляснула в ответ пощечину («О-о-о-о!» — восхищенно засвистели и загукали батраки) и, закусив губу, как корова удила, быстро пошла к парадному крыльцу. Видеть больше этот хутор не могу! Хватит, наработалась за спасибо — причем и того не дождешься!

* * *

Сурок сидел за столом, заваленным бумагами — были тут и витиевато составленные, на пять страниц, договора на мелованной бумаге, и клочки рукописных расписок, — и гонял костяшки по счетам.