В стране литературных героев

Скотинин (польщен): Это так! Мы, Скотинины, все как есть представительные.

Гена: Погодите, я не кончил… Типичный-представитель-мелких-помещиков-крепостников…

Скотинин: Ме-елких? Это кто ж на меня поклеп эдакий взвел?

Гена: Это в учебнике так написано. Можете сами проверить: учебник Флоринского для восьмого класса.

Скотинин (гордо): Я грамоте, слава богу, не учен. Дядя мой, Вавила Фалалеевич, о грамоте и слышать не хотел, а какова была головушка!

Гена (с невольным уважением): Что, головастый был?

Скотинин: Еще б те не головастый! Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Как хватит себя лбом о притолоку – индо навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота… Вот те и мелкий! Нет, у нас в роду мелких не бывало!

А.А.: (тихо, Гене). Ну как, Геночка? Видал, каков он собой, Тарас Скотинин? Для первого знакомства, пожалуй, хватит.

Он включает машину, и наши герои вновь оказываются там, откуда они отправились в свое путешествие: в кабинете профессора.

Гена: Ну, Архип Архипыч, теперь-то уж, после того как я с ними со всеми лично познакомился, меньше пятерки у меня не будет!

А.А.: (самым невинным тоном). Да я, признаться, и сейчас удивлен, что тебе двойку поставили. Ты ведь даже про Тараса Скотинина так хорошо все рассказал…

Гена: (по-прежнему не чувствуя подвоха). Вы еще нашего учителя не знаете! Это такой придира! Я ему все слово в слово, как вам, про этого Тараса Скотинина говорил. Все черты его характера назубок перечислил. А ему все мало! Спрашивает: "А кем он Митрофану приходится? А с госпожой Простаковой в каком родстве состоит?" Представляете? А я откуда знаю? Это ж надо так придираться!

Профессор слушает Гену с притворным сочувствием: у него, как видно, уже созрел план дальнейших действий.

А.А.: Я и не подозревал, что ваш учитель такой придира. Знал бы, так, пожалуй, подольше задержался бы с тобой там, у господ Простаковых.

Гена: Верно! Надо было задержаться! Я ведь так и не узнал, кем этот Тарас Скотинин Митрофану приходится!

А.А.: И отца Митрофанушки мы с тобой даже не повидали… Да, брат, чувствую я, что придется нам с тобой еще раз прокатиться к господам Простаковым.

Гена: (со вздохом). Ничего не поделаешь, придется…

И снова Архип Архипович и Гена оказываются в старинной помещичьей усадьбе. Хозяева этого дома, правда, мало напоминают господ Простаковых. Но знакомство нашего Гены с персонажами фонвизинского "Недоросля" было так мимолетно, что он совершенно уверен: перед ним отец и мать Митрофанушки. Будем и мы их так называть, – даже если сразу догадаемся, кто они такие на самом деле.

"Простаков": Скажи-ка мне, матушка, сколько лет нашему недорослю?

"Простакова": (словоохотливо): Да вот пошел семнадцатый годок. Он родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Герасимовна, и когда еще…

"Простаков" (перебивая ее): Добро. Пора ему на службу!

"Простакова" (не в силах удержаться от слез): Ой, мое дитятко! Куда ему служить? Дитя ведь еще совсем малое, да и здоровьем слабое!

"Простаков": Полно реветь!.. Давеча спросил я, где он околачивается. Доложили, что мусье дает ему урок. Я взошел в его комнату. И что ж? Пьяница басурман спит на его кровати сном праведника. А наш бездельник прилаживает мочальный хвост к змею, который он смастерил из той карты, за которую столько денег было плочено…

Гена: Слышите, он сообразил, как приделать хвост! Помните, я ему говорил? Оказывается, этот Митрофан не такой уж тупица!

А.А. (тихо): Ты, Геночка, про Митрофана пока забудь. Ты лучше к его отцу приглядись. Как ты про него говорил? Тупой, робкий, безвольный? По-моему, он не такой уж робкий…

"Простаков" (сурово): Я кому сказал? Не реветь!.. А ну, подай мне перо и бумагу! Надобно писать к будущему начальнику нашего недоросля… Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни!

"Простакова": Не забудь, батюшка, поклониться и от меня князю. Я, дескать, надеюсь, что он не оставит сынка нашего своими милостями.

"Простаков": Что за вздор! С какой стати стану я писать князю?

"Простакова": Да ведь ты сказал, что изволишь писать к его начальнику?

"Простаков": Ну?

"Простакова" (робко): Да ведь сынок-то наш записан в Семеновский полк!

"Простаков": Записан! А мне какое дело, что он записан? Чему научится он, служа в Петербурге? Мотать да повесничать? Нет, пускай послужит в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Где его пашпорт? Подай сюда!

"Простакова" (покорно): Сейчас!

Слышен звук отпираемого замка. И в тот же миг, словно встрепенувшийся при этом многообещающем звуке раздается дребезжащий, пьяненький голос.

Дребезжащий голос: Мадам, же ву при, водкю!

Гена: Ой, а это еще кто? Смешной какой!

А.А.: А это иностранец. Учитель их сына.

Гена(обрадованно): А-а, Вральман! (И он опять бодро бубнит заученные фразы.) Учитель-проходимец, человек-с-лакейской-душой… Учил-потакая-лени-Митрофана-и-пользуясь-невежеством…

Голос учителя (умоляюще): Мадам! Же ву при, водкю!

"Простаков": Уберите прочь этого пьяницу! Да позовите сына… (Торжественно.) Ну, сын, вот тебе письмо к Андрею Карловичу, моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством. Прощай! Служи верно кому присягаешь и помни пословицу: "Береги платье снову, а честь смолоду".

Недоросль прощается с родителями. Звучат поцелуи, всхлипывания; горестные причитания матери. Но профессор включает свою машину, и все эти звуки мгновенно смолкают. Архип Архипович и Гена снова одни.

А-А.: Да, Геночка, что-то тут явно не то! И Простаков как будто не такой уж робкий, да и Простакова – нельзя сказать чтобы грубая и необузданная…

Гена (подозрительно): А почему вы так говорите, как будто меня подловили? Я-то тут при чем? Я что ли учебник писал?

А.А.: Нет, за то, что написано в учебнике, ты, разумеется, никакой ответственности не несешь. Но что правда, то правда. Я тебя и в самом деле подловил.

Гена: Как это?

А.А.: А очень просто. Эти люди, которых мы с тобой только что видели, вовсе не родители Митрофанушки.

Гена: А кто ж они?

А.А.: Это отец и мать Петруши Гринева, героя "Капитанской дочки".

Гена (как утопающий, хватается за соломинку): А Вральман как же?

А.А. (безжалостно): Да какой же это Вральман? Это был француз Бопре, Петрушин учитель!..

Гена (он сильно сконфужен): Да, это вы меня здорово купили!.. Как же я их перепутал? Просто ума не приложу!.. Они же совершенно – ну вот нисколечко! – не похожи! Смешно даже сравнивать: этот пентюх Митрофан – и Петруша!

А.А.: Ну вот! Теперь ты кидаешься в другую крайность! А, скажем, профессор Василий Осипович Ключевский… Знаешь такого?

Гена: Вы что, смеетесь? У меня ни одного знакомого профессора, кроме вас, нету.

А.А.: Да нет, я имел в виду не личное знакомство. Василий Осипович, к сожалению, давно умер. Это был крупнейший русский историк. Ключевский не только сравнивал Петрушу Гринева с Митрофаном, но даже утверждал, что Пушкин и Фонвизин изобразили одно и то же социальное явление.

Гена: Что это значит? Я не понимаю.

А.А.: Сейчас поймешь. И Пушкин и Фонвизин показали обыкновенного дворянского недоросля, то есть сына помещика средней руки. Только Фонвизин написал на него, как говорил тот же Ключевский, злую карикатуру, а Пушкин дал – ну, что ли, более добродушный его портрет. Послушай, что пишет Ключевский о "судьбе наших Митрофанов",.. Сейчас, минуточку… Я тут заложил страницу… Ага, вот! (Читает.) "Судьба наших Митрофанов..," Нашел. "Это – пехотные армейские офицеры, и в этом чине они протоптали славный путь от Кунерсдорфа до Рымника и до Нови. Они с русскими солдатами вынесли на своих плечах дорогие лавры Минихов, Румянцевых и Суворовых…"

Гена (радостно): А-а! Понял! Пушкин, значит, правду написал, а Фонвизин исказил…

А.А. (в ужасе): Боже, что за жаргон! Почему именно исказил? Ведь Фонвизин-сатирик! Он написал комедию. Он выпятил уродливые, смешные стороны явления. Но ведь он не выдумал их, они были! Значит, он написал правду. Просто у него были другие задачи, не такие, как у Пушкина…

Гена: Странно все-таки! Такие разные люди – Петруша и Митрофанушка… А вы говорите, что и то и другое – правда…

А.А.: В литературе, Геночка, еще и не такие странности бывают. Очень часто бывает даже так, что два писателя изображают не то чтобы одно явление, а просто одного и того же человека, а выходят у них герои – ну ни капельки не похожие. И не то что непохожие, а прямо-таки противоположные друг другу. У одного-мрачный злодей, а у другого-жалкий трус.

Гена (уверенно): Ну, уж такого никак не может быть!

А.А.: Еще как может! Если хочешь, в следующем нашем путешествии я тебя с такими героями познакомлю. А сейчас я должен тебя упрекнуть. Ты ведь меня обманул!

Гена (он искренне изумлен): Я? Когда это?

А.А.: Ну как же! Ведь ты говорил, что тебе чуть ли не напрасно двойку поставили, что ты всех героев "Недоросля" ну прямо назубок знаешь, а стоило мне тебя слегка разыграть, и сразу выяснилось, что ты "Недоросля" просто даже и не читал!

Гена (тоном оскорбленного благородства): А когда это я вам говорил, что читал? Я учебник читал. А в нем все сказано: кто типичный представитель, а кто образ обобщающей силы… (Ликуя.) Ну ничего! Теперь мне и учебник читать незачем! Эх, и повезло же мне, что я с вами повстречался!

А.А. (слегка озадаченно): Весьма польщен. Но только мне не совсем понятно, почему знакомство со мной избавляет тебя от необходимости читать книги?

Гена: Как-почему? Да зачем же мне теперь читать? Что я, в лоб раненный? Мы же для того и путешествуем в эту вашу Литературию, чтобы, не читая, можно было пятерки получать…

А.А.: Вот как ты меня понял? Любопытно!.. Ты, брат, рассуждаешь совсем как Госпожа Простакова!

Гена: Я? Как эта дуреха? Ну, знаете…

А.А.: Конечно! Ведь это она говорила про географию: зачем, мол, ее учить, если извозчик и без географии довезет куда надо. А ты, значит, и мою машину решил в такого извозчика превратить? Ну, спасибо! Ай да Геночка! Ай да Митрофан!

И профессор, глядя на озадаченную физиономию Гены, который уже понял, что он и в самом деле сморозил глупость, не может удержаться от смеха…

Гена (угрюмо): Ну и что тут смешного? Нашли тоже с кем сравнивать…

Профессор никак не отсмеется.

Смейтесь, смейтесь… Обидели – и рады…

А.А. (отсмеявшись): Ты знаешь, Геночка, действительно рад.

Гена: Неужели вы такой злой?

А.А.: Нет! Совсем не злой! Дело в другом… Современники Фонвизина рассказывали, что в Митрофанушке он вывел одного своего знакомого мальчика, Сашу Оленина. Тот, понятно, таким смешным на самом деле не был, а вот писатель решил его высмеять.

Гена (его еще мучит обида): Ну и что этот Оленин?

А.А.: Очень обиделся!

Гена: Ага, вот видите…

А.А.: Да, он очень обиделся. Так обиделся, что стал учиться, учился в Страсбурге, в Дрездене, стал превосходным художником и одним из образованнейших людей России. Его даже президентом Академии художеств назначили. Вот до чего его обида довела!

Гена (потрясен): Да-а… Президентом – это здорово!

А.А.: Ну, сам понимаешь, президентом Академии не всякий станет. Тут одной обиды мало. Тут и талант нужен и ум. Но сатира для того и существует, чтобы, преувеличив недостатки, изобразив их в смешном и даже отвратительном виде, помочь людям от них избавиться. Так что иногда полезно обидеть человека!

Гена: Это вы что, на меня намекаете?

А.А.: А что ж, и на тебя. Но не только. Смотри, двести лет прошло с тех пор, как Фонвизин создал своего Митрофана, жизнь изменилась до неузнаваемости, никаких помещиков и недорослей и в помине не осталось, а ты обиделся. Принял насмешку на свой счет. Вот это и называется: образ огромной обобщающей силы. Это и называется: бессмертие искусства!

Путешествие третье. Сто пятьдесят Дон Жуанов