Мисс Вайоминг

Джон попытался объяснить Айвану, что до сих пор считал, что весь этот выстроенный мир просто существовал сам по себе. Но теперь он понял, что люди построили все это и ухаживали за всеми этими дорогами, так же как и за канализационными трубами, проложенными под каждым зданием, так же как и за проводами, которые несли электричество в фены, телевизоры и рентгеновские аппараты округа Лос-Анджелес. И этот новый взгляд позволил Джону понять, что он тоже может построить что-то грандиозное и выполнить какую-либо работу не хуже, чем кто-либо другой. Это было мгновенное озарение и осознание собственных сил.

Айван вроде бы понял. Но не совсем. Джон всегда оглядывался на этот момент как на мгновение, когда он стал «большим мыслителем».

Но сейчас, ночью, на платформе, Джон почувствовал себя маленьким, униженным человеком, который пришел посмотреть на дом, где жил в детстве, и увидел, что дом этот убогий и невзрачный.

Где-то в Аризоне поезд остановился, и Джон сошел с него.

Глава четырнадцатая

Ставить хитовые фильмы было не самым трудным делом в жизни Джона. Айван занимался текучкой: бюджетом, ветряными двигателями и пререканиями с профсоюзами. Роль Джона состояла в том, чтобы зайти в комнату, где сидели денежные ребята, которым захотелось как-нибудь стильно порисоваться своими деньгами, которые хотели немного романтики и общения с актрисами и для которых было важно, чтобы их деньги работали. Джон должен был погрузить в них свою ауру, провернуть ее, как нож соковыжималки, вынуть обратно и наблюдать, как из карманов начнут извергаться доллары. «Послушайте, ребята, речь не о наличности – речь об американской душе, о том, как найти эту душу и с корнем вырвать ее. Речь о том, как закопать эти корни глубоко в теплое, живое режиссерское сердце, которое питало бы это растение горячей, пульсирующей кровью, насыщало своими соками, пока оно не расцвело бы розами, цинниями, орхидеями, гелиотропами и даже, черт побери, оленьими рогами. И мы будем сидеть, любоваться этим цветением и знать, что сделали свое дело. Это единственная причина, почему мы здесь. Мы – грязь. Мы – дерьмо. Но мы – хорошее дерьмо. Мы всего лишь почва, на которой произрастает режиссерское видение. И мы должны гордиться этим». Людям редко нужны были подробности. Им нужен был фокус, и Джон его показывал. Джон обладал хорошо развитой интуицией и знал, как воздействовать на таких людей, и почти никогда не ошибался. Он верил, что большинству людей приходит, по крайней мере, несколько хороших мыслей за день, но они редко используют их. Тормозов у Джона не было. Идея тут же воплощалась в жизнь. Он был кинематографическим коммандос. Иногда его даже пугало то, как легко люди следуют за тем, кто имеет руководящий или властный вид.

«Бюро частного сыска „Бель Эр“» вполне можно было считать малобюджетным фильмом, в котором бывший детектив из убойного отдела, ставший частным детективом, сговаривается с дочкой мэра, чтобы организовать агентство частного сыска. Их первое дело касалось пропавшей жены голливудского менеджера, которую нашли разрезанной на кусочки в лимонном саду. Не обошлось без наркотиков. И предательства. Финальная погоня, в которой Кошка с Собакой перестают драться, чтобы объединиться против сил зла.

Фильм помог возобновить карьеру одной угасшей рок-звезде семидесятых и впрыснул стероидов кинематографическому жанру, пребывавшему в упадке. Почти сразу же были запущены «Бюро частного сыска „Бель Эр“-2», и у Джона тут же появились наркотики, доллары, и женщины просто сыпались ему на колени.

«„Бель Эр“-2» стал не просто хитом, он превратился в настоящего монстра, прогремев громче, чем первый фильм, а за ним последовал триллер о вторжении инопланетян, песни из которого пять недель держали первое место в хит-парадах, и триллер о террористах в Диснейленде, который шел на ура в Европе и Японии, но не лучшим образом сработал в Северной Америке, так как многие режиссеры сперли у Джона рецепт его шумных, насыщенных музыкой фильмов. К производству фильмов Джон не подходил формально. Фильмы были для него способом создания миров, в которых он мог блуждать, обладая бесконечной властью, вдали от событий собственной жизни, свободный от болезней детства и призрачных родственников.

Куда бы Джон ни ехал, громкость была на полной мощности. Однажды Айван и Джон ехали на джоновской машине месяца, «бентли». Припарковав машину в пустыне, они отправились на поиски кактуса, который Нилла просила для своего цветочного хозяйства. После того как они некоторое время побыли на солнышке, Джон сходил к машине и вернулся, неся какие-то предметы, к Айвану, сидевшему на камне. Первым было меню, украденное из ресторана. Джон свернул из меню воронку и залил через нее в глотку содержимое предмета номер два – полбутылки текилы. Затем он взял предмет номер три – винтовку. Сделав пять выстрелов по корпусу машины, он превратил ее в дорогущее решето. «Круто!» – завопил Айван, после чего Джона тут же вырвало, и с тех пор он отказался от машин месяца, остановив свой окончательный своеобразный выбор на расстрелянном «бентли». Джону приходилось поддерживать свою репутацию, и, когда он куда-нибудь приходил, успех и декаданс кружили вокруг него, как сочная сплетня.

Единственным настоящим другом Джона все эти годы оставался Айван. Айван был доволен тем, что Джон приехал со своей матерью Дорис – человеком, присутствия которого так жестоко не хватало Айвану с тех пор, как его отец разделался с браком всего через несколько месяцев после появления Айвана на свет. Джон и Дорис прожили в доме для гостей две недели, как вдруг Айвана привезли домой из школы-интерната, которая находилась недалеко от Биг-Сура. Его застукали, когда он нюхал эфир из бутылки из-под апельсинового крэша. Эфир украл из научной лаборатории ученик, который выменял на него у Айвана стереонаушники.

– Зачем ты нюхал эфир? – спросил Джон Айвана во время их первой встречи в коридоре дома, каменный пол которого выглядел таким гладким, блестящим и твердым, что Джону казалось, будто все, что ни упадет на него – будь то стекло, металл или алмаз, – разобьется вдребезги.

– Я пытался кое-что преодолеть, – ответил Айван.

– Что?

Айван посмотрел на бледного, тощего, неоперившегося юнца, больше похожего на привидение, чем на живого человека. Айван сразу решил довериться Джону. Он подумал, что в таком недоразвитом теле должен обитать сверхразвитый ум.

– Я до смерти, как параноик, боюсь, – он помолчал, – ледникового периода.

– Ледникового периода?

– Угу.

Джон услышал смех сидевших в гостиной Дорис и Ангуса.

– Я без конца смотрел эту картину, – продолжал Айван. – Эти картины. Стена льда, как белые скалы Дувра, ползет через Пасадену, затем по Уилширу и подминает под себя этот дом.

– Да кто тебе такое сказал? Дерьмо все это собачье. На самом деле все происходит совсем иначе. Первым делом начинает идти снег, но это снег, который не тает даже летом. А потом, следующей зимой снова идет снег, и он тоже не тает. А потом, каждый год снегу становится все больше и больше, и он не тает. Через тысячу лет – а для вселенной это все равно что глазом моргнуть – земля покрывается толщей льда. Но к тому времени тебя уже давно не станет. А если бы у тебя хватило мозгов, ты все равно переехал бы на экватор в первый же год.

Айван стоял и, улыбаясь, глядел на Джона, с тех пор он совершенно перестал бояться ледникового периода. Они повернулись и стали смотреть на спринклеры во дворе через маленькое оконце, стекло которого было усеяно сверкающими алмазами брызг.

– Что с тобой? – спросил Айван. – Ты выглядишь как покойник. Или как участник телемарафона.

С того момента тело Джона преобразилось. Он вырос, окреп, но здоровье пришло к нему слишком поздно, так что у него не возникло пристрастия к командным играм. Его привлекали только одиночные виды спорта, в которых можно было претендовать на чистую победу, не растворяясь в команде. Кроме того, он перестал смотреть телевизор, потому что суеверно связывал его со своими болезнями.

Скооперировавшись, Джон и Айван стали делать узкопленочные короткометражные фильмы, первый из которых назывался «Субботний вечер Дорис». Фильм повествовал о превращении Дорис из делаверской наследницы инсектицидной фирмы, элегантно раскладывающей кусочки сваренного вкрутую яйца на треугольные тосты без корочки и наслаждающейся вниманием, в изможденную mal vivante,[2] которая хрипит обрывки матросских песен, склонясь над раковиной.

Их второй фильм был более приземленным. Ангус сказал, что им нужно научиться композиции и монтажу, и вот Джон с Айваном проследили обычный рабочий день Ангуса на студии – снимая его встречи, ланчи, поездки по городу и вечерние предварительные просмотры. Фильм был смонтирован и показан с дурацкими субтитрами на вечеринке, посвященной пятидесятилетию Ангуса, ознаменовав их дебют в киношном сообществе.

Джон был на удивление ответственным молодым человеком, причем именно практиком, а не теоретиком. Дорис всячески способствовала этому. Она хотела, чтобы он ни в чем не походил ни на кого из Лоджей, и поэтому подогревала его энтузиазм в отношении всего, что шло вразрез с делаверским духом. Она поощряла активность, творчество и сильную неприязнь к прошлому. Кроме того, она уговорила Ангуса забрать Айвана из частной школы, чтобы оба – Айван и Джон – могли посещать обычную среднюю школу. Никто из них особых успехов не добился, хотя оба чувствовали себя там прекрасно. Закончив школу, молодые люди со скрипом одолели Калифорнийский университет, большую часть времени снимая короткометражки и ухлестывая за девицами. Вдобавок Джон экспериментировал с машинами. Он купил оранжевый 260-Z на выручку от перепродажи других, более дорогих машин, в то время как Айван ездил на мятно-зеленом «плимут-скэмп», который купил у одного из садовников Ангуса.

Когда обоим исполнилось по двадцать четыре, они основали кинокомпанию «Экватор Пикчерз», использовав связи Айвана и взяв небольшой заем у Ангуса. Они быстро сварганили хит «Бюро частного сыска „Бель Эр“», что сделало обоих финансово независимыми, независимо влиятельными, равно как и зависимыми друг от друга. Джон был похож на грузовой поезд, который несется на всех парах и который невозможно остановить. Айван заботился о том, чтобы поставляемые овощи были свежими, и во время натурных съемок мог сунуть пятьсот долларов несговорчивому типу, который никак не хотел выключить свою газонокосилку.

Однажды весенним днем, где-то между «Бель Эр» и «Бель Эр-2», Айван с Джоном были на бензоколонке, заправляя изрешеченный «бентли 260-Z» Джона – его основной автомобиль, хотя теперь он располагал обычным набором шикарных машин.

– Я люблю сам заправлять свою машину, Айван, – сказал Джон. – Я всегда езжу на станции самообслуживания. Я никогда не говорил почему?

– Чтобы пообщаться с людьми на улице? – рассмеялся Айван.

– Нет. Потому что мне нравится смотреть, как крутится счетчик. Я воображаю, что каждая цифра – это год. Мне нравится смотреть, как история, начавшись с Нулевого года, сломя голову несется все дальше и дальше. Средние века… Ренессанс… Вермер… 1776… Первые железные дороги… Панама… Камера дает увеличение… Великая депрессия… Вторая мировая война… Рост пригородов… Одноэтажная Америка… Кеннеди… Вьетнам… Диско… извержение Святой Елены… Династия… и тут БУМ! Мы ударяемся в стену. Оказываемся в настоящем.

– Ну и что?

– А вот что: существует волшебный крохотный отрезок времени, всего несколько цифр после текущего года. И всякий раз, как я попадаю в эти годы, то, может быть, на долю секунды могу если не увидеть, то почувствовать будущее.

– И что дальше? – спросил Айван. Он был так терпелив с Джоном.

– Такое ощущение, что я первым оказываюсь там – в будущем. Первым. Как первопроходцы.

– Так ты что, хочешь быть… первопроходцем?

– Да.

Айван помолчал, потом заботливо спросил:

– Джонни, ты проверил давление в шинах?

– Не-а.

Айван вышел из машины, взял у служащего манометр, вернулся и проверил давление в шинах.

– Не надо забывать и о мелочах, Джон. Все важно – большое и малое.

Глава пятнадцатая

Поужинав с Айваном и Ниллой, Джон отправился в дом для гостей. Дорис, отказавшаяся от ужина в компании крикливой Маккензи, спала. Джон вспомнил о коротких связях с женщинами за время своих скитаний, потом подумал о Сьюзен. Когда он поворачивал ручку входной двери, ему пришло в голову, что, пожалуй, он мог бы помочь Сьюзен справиться с одиночеством, которое подметил в ее глазах, – теперь Джон ни капельки не сомневался, что подметил он именно одиночество, несмотря на все ее улыбки и уверенный вид. Если он чему-то и научился за время своего бродяжничества, так это распознавать одиночество, кроме того, он твердо усвоил, что открытое обсуждение одиночества – одна из самых запретных тем в мире. Ни секс, ни политика, ни религия. И даже ни неудача. Одиночество – вот слово, от которого всех сразу как ветром сдувает. А Сьюзен – это тот человек, кому он наконец может оказать помощь, сделать что-то большее, чем создать сюжет для бессмысленного фильма. У них обоих в душе может дать росток и вырасти нравственное и доброе.

Он позвонил и снова нарвался на автоответчик. Джон повесил трубку. Он чувствовал себя шестнадцатилетним.

Когда прошел час, а Сьюзен так и не перезвонила, Джон ощутил, как в груди колотится сердце, и никак не мог сосредоточиться. К полуночи он находился уже во взвинченном состоянии, как от наркотиков, но только без их расслабляющего действия. Он решил пойти и взять напрокат кассеты с фильмами, в которых снималась Сьюзен. Он хотел увидеть ее глаза и узнать, всегда ли в ее взгляде было это одиночество или оно появилось недавно. Кроме того, ему просто хотелось увидеть ее лицо. Вот что чувствуют поклонники звезд, – подумал он. – Вот, значит, на что это похоже. Для Джона звезды были частью потока людей, которые проходили через его дом, наравне с прислугой, агентами и доставщиками. Но в тот вечер он понял, насколько могут быть привлекательными бульварные газеты и журналы для кинолюбителей.

Он поехал в Западный Голливуд в седане «крайслер» Айвана. Айван и Нилла предпочитали седан, потому что этот автомобиль предоставлял анонимность, он не был похож ни на машину, взятую напрокат, ни на, как говорила Дорис, машину «нацменов или перепуганного среднего класса».

Движение было умеренным; веяло ночной свежестью. Джон нашел видеосалон «Вест-сайд видео». Войдя внутрь, он понял, что менеджер видеосалона пытается утверждать свою индивидуальность, вывешивая голографические бирки с названиями категорий «Злые мамаши», «Смазливые, но тупые» и загадочных подкатегорий вроде «Праздник крови» и «Хренотень», где Джон, к своей неподдельной радости, увидел старых знакомых «Дикую землю» и «Обратную сторону ненависти».

Он понял, что у него нет ни малейшего представления о том, в каких фильмах снималась Сьюзен.

Он спросил продавца, на табличке которого значилось имя Райан, есть ли у него что-нибудь со Сьюзен Колгейт, и тот даже тихонько взвизгнул от удовольствия. «Ми-и-сс Кол-л-л-л-гейт? Думаю, что да. Сюда, пожалуйста». Он подвел Джона к старому стеллажу, уставленному выцветшими на солнце коробками с кассетами. Над стеллажом красовалась лазерная надпись Св. Сьюзен Божественная. Стеллаж, наподобие алтаря, венчали свечи и жертвенные приношения – японские леденцы, пузырьки из-под лекарств, модель аэробуса без одного крыла и мозаичное панно из снимков Сьюзен крупным планом, вырезанных и любовно отобранных из разных газет и журналов. Райан стоял, терпеливо ожидая реакции Джона, но Джон молчал: римские свечи пылали у него в мозгу. Он чувствовал просто половое желание овладеть алтарем.

– Она – это что-то, правда? – спросил Райан.

– Ты сам это сделал? – в свою очередь спросил Джон, оглядывая Райана, – брюки цвета хаки, белая футболка и фланелевая рубашка. Лицо – приятное.

– С нежной любовью и заботой.

– Я даю тебе за него сто баксов прямо сейчас.

Райан вытаращил глаза.

– Мистер Джонсон – извините, не стану прикидываться, что не знаю, кто вы такой, – но это моя святыня. И я не могу с ней так просто расстаться.

– Пятьсот, вместе с кассетами.

– Мистер Джонсон. Я сделал это своими руками. Это вам не шуточки. Я собирал эти вырезки годами.

– Девятьсот. Половина того, что у меня осталось. Мои последние деньги. Все знают, что я банкрот. Даже учитывая «Суперсилу».

– Не говорите мне этого! Слишком много информации для меня, мистер Джонсон!

– Просто Джон.

– Слишком много информации для меня, Джон.

Уперев руки в бока, Райан наблюдал, как Джон просматривает названия на корешках коробок. В магазине больше никого не было. Они могли говорить в полный голос.

– Джон, я тебя совсем не знаю, но позволь спросить кое-что.

– Спрашивай что хочешь – легче будет.

– Ты… как бы это выразиться… влюблен в мисс Колгейт?

– Что? – Джона поразила не столько прямота Райана, сколько внутренний толчок, такой же, какой он вдруг чувствовал, когда обнаруживал в детективах Агаты Кристи, кто преступник. – Влюблен? Я…

– Хватит, хватит. Теперь порядок. Я работаю для добрых сил. И знаешь, это меня не удивляет.

– Что не удивляет? Я не говорил, что влюблен.

– Да у тебя на лбу яркий транспарант с именем Сьюзен.

– Ах ты, гаденыш.

– Успокойся. – Райан видел, что Джон не возражает против того, что слышит. На самом деле даже наоборот. – Я имею в виду, что вы оба исчезали, и надолго. Она – после авиакатастрофы три года назад, а ты годом раньше.

Джон не собирался это оспаривать.

– И что дальше? Куда ты клонишь?

Райан потер подбородок и напустил на себя преподавательский вид.

– Полагаю, это что-то новое. Потому что в противном случае ты бы уже просмотрел все фильмы с ней.

– В точку, доктор Эйнштейн.

– Когда вы встретились?

– Сегодня за обедом. В «Плюще».

Райан присвистнул.

– Послушай меня, Джон. Забирай все кассеты, а я доложу, что они пропали или украдены.

– Да?

– Да. И прибереги свои последние деньги. Я добавлю и алтарь, но здесь есть одна загвоздка.

– Без загвоздок на земле не было бы жизни.

Джон вдруг почувствовал прилив любви к этому странному молодому человеку.

– Ты должен будешь ответить мне на ряд вопросов для проверки твоих знаний, после того как прочитаешь сценарий, который я написал.

– Все по-честному. Заметано.

– Ладно. Тогда я закрываюсь, и мы сможем спокойно просканировать записи и погрузить эту штуку в твою машину.

Джон с Райаном подняли алтарь и перенесли его к прилавку, где Райан принялся считывать бар-коды. Джон оставил Райану свой адрес и номер телефона.

– Только попробуй дай их кому-нибудь, и от тебя мокрое место останется. А теперь позволь мне кое о чем спросить тебя, Райан. Зачем ты сделал этот алтарь? Ты ведь не из тех, кто любит выслеживать, потому что они не делают алтарей – они выслеживают. В чем твой интерес?

Райан поднял глаза на Джона, собираясь что-то сказать, потом явно передумал и начал говорить уже совсем другое:

– Понимаешь, всем нам нужна навязчивая идея, кумир. Мой кумир – Колгейт: 3184 Престуик-драйв, Бенедикт-каньон, водительские права штата Вайоминг за номером 3352511, телефон не указан, но сообщения можно оставлять Адаму Норвицу, агентство IPD.

Джон удивленно посмотрел на Райана:

– Она берет здесь кассеты напрокат.

Джон посмотрел на пленки: несколько серий постановки «Семейка Блумов», «Залив „Динамит“» и «Лики Трейс». «На гастролях со „Стальной горой“». Чушь.

– Есть еще причина, по которой тебе нравится Сьюзен Колгейт. Может, расскажешь?

– Верно. Полицейский сказал мне, что я был последним, кто оставил послание на ее телефоне до катастрофы – несколько лет назад. Не могу это объяснить. И вот сегодня вечером появляешься ты. Так что теперь я снова с ней связан.

Алтарь поместился на заднее сиденье. На улице было на удивление холодно, и Джон почувствовал озноб.

– Вот сценарий, – сказал Райан.