Невидимая угроза

Для Каролины это было бы то, что надо. С одним маленьким уточнением: у робота должно быть ВСЕ, что полагается мужчине. И даже больше, чем ВСЕ.

Ладно, что сделано, то сделано. Потерявши голову, по волосам не плачут. Семейные проблемы можно оставить на потом. Сейчас главная задача состоит в том, чтобы не присесть на нары и сохранить собственную жизнь – ни много, ни мало.

Чухлаев… С какой стати он предоставил Лане для такой серьезной операции с далеко идущими последствиями свою машину? Что это – недомыслие или пренебрежение к противнику? Хотя… какой я противник для братвы, которая держит в руках полгорода. Пыль придорожная.

Конечно, автомобилей у Мины много; в распечатке, которую я получил от Дейзика, за Чухлаевым числилось семь импортных тачек. Он мог и не знать, что одну из его машин использовали в операции по устранению Заварзина.

А если все так и задумано? Вдруг Чухлаев не имеет к убийству никакого отношения? Что если НЕКТО задумал гениальную интригу, чтобы подставить не какого-то там Иво Арсеньева, случайного человека, джокера, а козырного туза Мину?

Это вариант… Тогда меня точно должны сдать милиции. Почему? А потому, что я просто обязан был заметить номер авто, на котором Лана увезла меня с презентации.

Только теперь я вспомнил, что "ауди" стояла как раз под фонарем, на самом освещенном месте автостоянки.

Так что ее номер не мог рассмотреть разве что слепой или вдрызг пьяный. А я был вполне вменяемым.

Значит, кому-то нужно, чтобы я на допросе назвал и марку, и номер машины, а также живописал внешность Ланы. Тогда получается, что и она подставлена? Так сказать, за компанию.

Не исключено. Но в этом случае я очень сомневался, что Светлана еще дыбает на своих прелестных ножках по грешной земле. Она сейчас самое слабое звено в цепи, на которой держится интрига. Убрать его, заменив на железную неопределенность, – и дело в шляпе. Все концы оборваны, остался только лох Арсеньев с его не очень убедительными показаниями. Лох ушастый, сухарь.[14]

Однако, как мне показалось, Лана не была абсолютной дурочкой. И если она знала, на что идет, то по меньшей мере должна была озаботиться на предмет своей безопасности.

Конечно, ее могли элементарно надурить, чего-нибудь наплести, но уж больно она нервничала, вспомнил я случай с котом. Значит, предполагала, что ситуация очень серьезная. Но не трагическая. Я бы это точно учуял.

Скорее всего, ей и впрямь сплели какую-то розовую сказочку с хорошим концом. А может, просто изъяли из обращения – после того, как она опоила меня снотворным.

Короче говоря, мне в первую голову нужно отыскать Лану. Это, конечно, полегче, чем найти иголку в стоге сена (в том случае, если она еще жива и находится в городе), но задачка мне светила еще та.

Будь я на службу, ее данные лежали бы у меня на столе уже через сутки – это максимум. Спецслужбе просеять наш городишко через частое сито (пусть он и значится как областной центр) – раз плюнуть.

Но увы и ах. Сейчас я всего лишь простой обыватель, у которого нет даже надежного оружия; помповое гладкоствольное ружье не в счет. Если за меня возьмутся всерьез, притом, братва, то от меня только уши останутся. В качестве сувенира.

Искать надо. Надо!

К Мине меня не допустят, это точно, а вот Лана… Стоит попробовать. Это пока единственный просвет в туманной мгле, в которую я попал. Единственная надежда найти хоть какую-то зацепку, от которой можно будет плясать как от печки.

Искать… Где? Вопрос на засыпку. Думай, Иво, думай…

А что думать? Вариант сам просится на ум. Нужен фоторобот Ланы-Светланы. К сожалению, Дейзик такими вещами не занимается. Нет у него художественной жилки, и все тут.

Однако, чего-чего, а талантов на Руси хватает. В этом вопросе мы действительно впереди планеты всей. Так что свет клином на Дейзике не сошелся.

Я решительно тормознул такси и указал водителю адрес. Похоже, сегодня у меня был день визитов к нестандартным творческим личностям…

В художественной мастерской шел гудеж. Дверь была не заперта, и я вошел, как к себе домой – даже не постучав.

Поначалу на меня не обратили никакого внимания, и я скромно устроился в уголке, возле сваленных как попало подрамников и всякого хлама, чтобы немного освоиться и осмотреться. Так как свободных стульев не оказалось, я сел на рулон тонкого картона, поставленный на торец.

Это была мастерская довольно известного и уважаемого в определенных кругах художника, которого звали Бьен Кирис. Именно аристократический Бьен, а не какой-то там примитивный Бен, рубаха парень, ковбой с одной извилиной в голове.

На самом деле художника звали Венедикт, а в его паспорте черным по белому было написано, что никакой он не Кирис, а просто Крисюк. Творческая манера Венедикта заключалась в сборе разных предметов на свалках, и вообще где попало, после чего он мастырил с них оригинальные композиции, пользующиеся, как это ни удивительно, большим спросом, особенно среди людей состоятельных.

Если честно, мне его художества нравились. Венедикт обладал уникальным талантом совмещать несовместимое и находить красоту там, где, по идее, ее и в помине не должно быть.

Однажды по пьяни я прикупил у него нечто невообразимое, сварганенное в основном с железок от комбайнов и швейных машин и называющееся скульптурой, и поставил эту химеру в своей спальне рядом с дорогой имитацией итальянского камина.

Больше всего в этой композиции меня умилял и восхищал хорошо начищенный старинный пест из бронзы, впаянный в большой кусок стекла цвета янтаря, который был обрамлен зубчатыми шестеренками и хромированными колесиками.

Причудливая игра света и тени, а также разнообразие материалов, форм и фактур, вызывали у меня приятные ассоциации, большей частью мечтательные. Нет, мне точно нравилось мое приобретение.

Правда, Каролина несколько раз порывалась самолично вышвырнуть творение Венедикта в мусорный контейнер, горячо (как это умеют женщины) убеждая меня, что место ему – на свалке, но я героически отстоял этот шедевр искусства двадцать первого века. А чтобы окончательно успокоить и умаслить свою половину, я заказал Венедикту ее портрет.

Он действительно был выдающимся портретистом. Многие мечтали иметь личную парсуну от Бьена Кириса.

Да очень немногим удавалось уговорить его сподобиться на такой подвиг.

Венедикт терпеть не мог рисовать людей. Он считал это глупым и нудным занятием. Обычно своих заказчиков он отсылал в фотоателье, при этом приговаривая, что более точного изображения физиономии, нежели фотографическое, достичь невозможно. Венедикт не хотел заниматься портретной живописью ни за какие деньги. Ну был у него такой бзик, и все тут.

Но иногда на него находило. И он за час-другой выдавал такой шедевр, что волосы дыбом вставали. Это были не портреты, а симфонии. Право слово.

Я знал это его свойство и подгадал сделать заказ именно в момент, когда Венедикта посетила муза. (Естественно, на тот час он был подшофе). Когда я принес портрет домой и повесил его в гостиной на самом видном месте, моя дорогая супруженция от умиления и счастья даже пустила слезу.

Картина была выполнена в стиле французского импрессиониста Клода Моне, и казалось светилась неземным светом. Особенно красивой была дорогая позолоченная рама. Что касается Каролины, то она выглядела на полотне словно ангел.

Чертов льстец, этот Веня Крысин…

Первым меня заметил лепший друг Венедикта ярко-рыжий, а из-за этого похожий на низкорослый подсолнух, художник-график Кирилл Алдошин. Или Кир Кирыч, Кир Вмазыч, Кир Непросыхающий.

Застать его когда-нибудь трезвым было невозможно. Однажды мы с Венедиктом ввалились к нему в пять часов утра. На тот момент у нас иссякли все запасы спиртного и закончились деньги. Мы почему-то решили, что Кирюха нас выручит.

К нашему удивлению, Кир Кирыч еще и не ложился спать. У него гостевала небольшая компания, которая чемто напоминала мышиное семейство, сгрудившееся вокруг аппетитно пахнущей головки швейцарского сыра.

Сыром в данный момент служил самогонный аппарат – вершина конструкторской мысли знакомого студентахимика. Аппарат был до гениальности прост и экономичен. Он помещался в обычном "дипломате" и за час давал около литра отменного первача крепостью градусов под шестьдесят.

Аппарат перегонял в самогон все, что угодно. Студент умудрился каким-то образом ускорить процесс брожения, и от момента закладки исходного вещества до выхода готовой продукции проходили считанные минуты – не более часа.

Да, еще может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рожать…

Мы, естественно, обрадовались, что попали в самый интересный и многообещающий момент, но этот подлый Кир Вмазыч, невзирая на наше горестное состояние, поставил нас в очередь, и нам пришлось томиться в ожидании своей пайки больше получаса.

Изверг…

– Иво! – возопил радостно возбужденный Кир Кирыч. – Глазам своим не верю! Ты ли это, мой друг?

Когда Кир Непросыхающий начинал говорить высоким слогом, это значило, что на подходе вторая фаза его грехопадения. То есть, Кир Вмазыч, закончив разбираться с первой поллитровкой спиртного (неважно какой крепости) – для разминки, плавно переходил на загрузку своих бездонных баков следующей порцие горячительного напитка, которая нормальному человеку могла показаться просто чудовищной.

И тем не менее Кир Кирыч редко бывал пьяным в дупель. Наверное, в его организм был встроен какой-то агрегат, практически мгновенно перегоняющий спиртное на мочу. Которая если и шибала ему в голову, то лишь спустя какое-то время – когда он принимался творить. В его мрачной мистической графике явно просматривались шизофренические мотивы.

– Привет, Кир, – ответил я сдержанно.

И отодвинулся от него подальше, потому что он имел дурную привычку бывших коммунистических генсеков – целоваться с мужиками взасос. А я этого терпеть не мог.

Кир Кирыч, заметив мой маневр, нахмурился, задумчиво посмотрел на меня и с тоскливой грустью изрек:

– И ты, Брут…

– В смысле?

– Никто меня не любит… – Он пригорюнился.

– Кир, у меня другая сексуальная ориентация. Не могу мужчин любить – и все тут. Уж извини.

– Да ладно, чего там… Ты неправильно меня понял. – Кир Вмазыч смахнул пьяную слезу с длинных рыжих ресниц. – Я не об этом.

– Просвети.

– Королева спуталась с Пашкой… низкая женщина. Как она могла!? Променять меня, творческого человека, личность… на этого… Нет, не могу понять!

Королевой он звал одну певичку с очень даже неплохим голосом, подвизающуюся в кабаре. Она была до невозможности красива, и так же невероятно глупа. "Королева" приехала в областной центр из провинции, и некоторое время жила у Кир Кирыча, который подцепил ее в ресторане железнодорожного вокзала.

Потом она оперилась и взлетела на подмостки престижного питейного заведения (не без помощи Кир Вмазыча, у которого везде были неплохие связи). И сразу же потеряла интерес к своему первому покровителю, благо теперь у нее воздыхателей стало (притом, вполне состоятельных) – пруд пруди.

– Кто такой Пашка? – спросил я недоуменно.

– Ну, этот… Ты его должен знать. Крутой. Мафия.

– Крутой? Пашка… Не помню, не знаю такого. У нас сейчас крутых хватает. Купил ствол по случаю – и ты уже козырь.

Я пошелестел в голове шариками – и почувствовал, как мгновенно вспотели ладони. Пашка! Павел Чухлаев по кличке Мина! Похоже, что это он.

– Ты имеешь ввиду Мину? – переспросил я для страховки.

– Ну! – оживился Кир Кирыч. – Сволочь! Другом прикинулся, виски угощал, две картины купил. А сам…

А может, "королева" и есть Лана? – мелькнула в голове нечаянная мысль.

Нет, нет, вспомнил я свой поход в кабаре. До Светки ей далеко. "Королева", во-первых, моложе моей случайной зазнобы, во-вторых, ее красота более яркая, я бы сказал, вызывающая, а в-третьих, эта подлая интриганка Лана хитра, как змея подколодная, тогда как певичка умом не блещет.

– Сочувствую, – сказал я, скорбно нахмурившись, лишь бы хоть как-то отреагировать на пьяное горе Кир Кирыча. – Мина поступил как последний негодяй.

– Спасибо, Иво. Ты – человек… – Кир Непросыхающий снова прослезился и едва не полез лобызаться, но вовремя вспомнил то, что я говорил ему минуту назад. – Держи пять!

Мы торжественно пожали друг другу руки, и Кир Кирыч тут же исчез среди коллег, которые куролесили во всю ивановскую.

Но в полном одиночестве я пробыл недолго. Меня наконец заметил сам хозяин мастерской Бьен Кирис. Он подвалил ко мне с бутылкой вина.

– Какими судьбами? – радостно воскликнул Венедикт. – Привет. Сто лет тебя не видел.

Он был высок, широк в кости и весил не меньше ста двадцати килограмм. Его густые черные волосы уже тронула седина, но в зеленых глазах постоянно плясали молодые похотливые бесенята.

– Здорово, Веня. Вот, зашел в гости…

К слову, Веней он позволял называть себя очень немногим. Так что я мог гордиться принадлежностью к сонму особо приближенных персон к трону гения.

– Хлебнешь? – спросил Венедикт.

И, не дожидаясь положительного ответа, достал с полки пустую керамическую чашку сомнительной чистоты, прополоскал ее вином и налил почти до краев.

– Пей, – сказал он и чокнулся со мной бутылкой. – За мой успех.

– Тебя записали в академики?

– Бери выше.

– Значит, ты баллотируешься в президенты.

– Изыди, сатана! – Венедикт дурашливо отмахнулся свободной рукой. – Не искушай невинного отрока. Быть президентом нашей страны я бы не согласился ни за какие коврижки.

– Что так?

– Наш народ ни кнутом не загонишь в цивилизованное стойло, ни пряником не заманишь. У нас другой менталитет. Мы и не азиаты, и не европейцы, а какая-то непонятная смесь – что-то колоритно насыщенное, забористое, как крепкое вино, и никому непонятное. В общем, ни Богу свечка, ни черту кочерга.

– А нужна ли нам вообще цивилизация? Вот мне, например, хотелось бы вернуться в посконную и домотканую старину.

– Ты это серьезно? – удивился Венедикт.

– Серьезней некуда.

– Не думал я, что ты такой ретроград.

– Нет, я не ретроград. Я реалист. Интуиция мне подсказывает, что ничего хорошего от цивилизации в том виде, в котором она сейчас существует, ждать не приходится.

– Тогда тебе нужно стать затворником. Уехать на какие-нибудь острова… или в тайгу.

– Я уже ходил в анахоретах[5]… у черта на куличках.

– Ну и?..

– Эта подлая цивилизация и там меня достала. Нет от нее никакого спасу. Рехнуться можно.

Я сказал это совершенно искренне. В этот момент я просто не мог кривить душой, потому что в голове все время вертелись вчерашние события, которые никак не добавляли мне оптимизма.

Наверное, Венедикт понял, что я и впрямь говорю правду. А еще он сообразил, несмотря на изрядную дозу спиртного, которая плескалась у него в желудке, что я пришел не просто так, чтобы навестить приятеля, а с каким-то важным делом.

– Иво, у тебя что-то случилось? – спросил он, спрятав свою широкую добродушную улыбку под густыми усами.

– Да, – коротко ответил я.

– Неприятности?