Ярмарка в Сокольниках

— Н-да, пожалуй. Короткая петля делает версию о самоубийстве вообще нереальной.

— А как вы думаете, Константин Дмитрич, — спрашивает Рита, — кто он, этот человек?

Меркулов отвечает не сразу, на мгновение задумывается:

— Внешность, знаете, у него типичная, явный русак. А вот одежда не согласуется. Понимаете, о чем я говорю? Одежда и прежде всего, пардон за подробности, трусы и майка — показатель уровня жизни и принадлежности к определённому классу. Так вот, трусы и майка у этого человека — импортные. Наш советский человек носит что? Ширпотреб. То есть чёрные сатиновые трусы до колен или кальсоны до пят. Этот же отоваривался за границей. Таких прелестных трусов и маек, насколько я разбираюсь в нижнем белье, нет даже в «Берёзке». А валюта откуда? На фарцу не похож — слишком солиден. Остаётся одно — номенклатурный работник. Какой-нибудь ответственный чин из МИДа или Внешторга. Через часок-другой, вот увидите, узнаем о какой-нибудь «драгоценной пропаже». Я дал задание Братишке «прочесать» кадры по крупным ведомствам…

«На фиг сдалось ему это дело, — думаю я. — Нам все равно его не вести. Наше дело сейчас шофёрское — открутил баранку и по домам».

Каждый московский следователь из опытных обязан отдежурить сутки по городу раз в два-три месяца. Расследованием же убийств, как правило, занимаются следователи районных прокуратур, на территории которых совершено конкретное преступление.

Я слышу, как Меркулов бухтит Рите про то, что здесь, мол, неясный клинический случай, будь это обычное убийство на почве ограбления, — денежки и портфель все же у него спёрли, — то уважающие себя бандюги не стали бы носить труп туда-сюда и прикреплять его на осине. К чему им такая шекспировщина? ещё я слышу, как Рита спрашивает, почему того дядьку не пропустили на ярмарку, но ответа уже не слышу, так как вдруг оказываюсь на залитой солнцем танцверанде Сокольников. На мне трусы и майка, а под мышкой у меня мой старый школьный портфель, и все танцующие стараются его у меня вырвать. Тёплый ветер треплет мои лёгкие, хорошо промытые волосы. Сильная боль перерезает мне шею — я оборачиваюсь — это подполковник Братишка в накинутом на голову капюшоне сдавливает мне шею эспандером. Раздаётся автоматная очередь. Танцоры, как подкошенные, один за другим штабелем складываются на дощатом полу. Впереди маячит неясный силуэт женщины. Она подходит ближе, ближе. В руках у неё «калашников». Она улыбается улыбкой Джоконды и жмёт гашетку. Я с ужасом узнаю в ней Риту и падаю мёртвым… Мой уход из жизни сопровождается чьим-то диким смехом.

Я открыл глаза. Рэкс лаял над ухом, узнавая родные места: наш тарантас въезжал во двор родимой Петровки, 38. Приснится же такое…

* * *

Комната за дверью с табличкой «Следователь» тщательно убрана. Графин на столе наполнен свежей водой, у зеркала висит чистое вафельное полотенце. У круглого стола, покрытого зелёной скатертью, две кушетки, два кресла. Дверь, ведущая в смежную комнату, резиденцию судмедэксперта, отворена настежь. Там Рита разговаривает с кем-то по телефону.

— Занята была, Сергей. Кроме того, очень плохо соединяют с Кабулом.

Значит, муж. Сердце у меня упало. Рита никогда не говорит о своём супруге, будто его и не существует. Но, конечно, все знают, что Сергей Иванович Счастливый, генерал-майор Советской Армии, служит сейчас в Афганистане. Однако это никак не влияет на мои отношения с Ритой. Иногда, мне кажется, я ловлю её взгляды — то ли вопросительные, то ли насмешливые. И не могу сам от себя дождаться — когда же я наконец сделаю первый шаг. Вот и сейчас, это звонок из Кабула, и мне остаётся делать вид, что все хорошо и спокойно, мы все просто делаем одно дело и ничего личного между нами нет и быть не может…

Меркулов сидел за круглым, почти обеденным столом и своим бисерным почерком заполнял толстую дерматиновую тетрадь — «Дневник дежурного следователя». На столе стопка таких же коричневых тетрадей, десять штук, по количеству месяцев. Эх, и отличная детективная серия получилась бы, если наши мастера детективного жанра, вроде Семёнова или Адамова, обработали бы все это сюжетное сырьё. Я даже название этому циклу придумал: «Дежурный следователь, на выезд!» Но идея эта, конечно, порочна в своей основе — кто же позволит обнажать язвы нашего социалистического общества? Их нет и быть не может.

Чувствуя себя лишним в этом «театре драмы и комедии», я вышел в коридор, в курилку. Тут всегда интересно. Милицейский демос — шоферня, техслужба, проводники собак — в курсе всех событий. Тут за минуту нового узнаешь больше, чем за месяц из радио- или теленовостей. Слышен стук домино, ядрёный милицейский мат. Кто-то сиплым голосом рассказывал:

— Зашли мы, значить, в подвал бериевского дома, а там скелетов — тьма-тьмущая! Наверное, штук сто, вот-те крест — честное партийное! Эксперт Живодёров говорит: «По всем признакам это бабы». Видать, как Берия какую девчонку использует, так её охрана в подвал — и в расход…

Кто-то уточнил:

— Это точно. Мне сват вчерась в Сандунах рассказывал, будто Берия за своё царство с полтыщи девок испортил. Сват знает, он в 53-м истопником в МГБ на Фуркасовском работал…

Увидев меня, наш мерседесовский шофёр, приземистый белобрысый старшина, сказал:

— Садитесь, следователь, сбацай вместо меня в домино, а я пойду сосну часок, оно, может, ночью не придётся.

Я отказался от столь заманчивого предложения и вышел из курилки. Сиплый заканчивал свою историю про убийства в «замке Берия»:

— Начальства понаперло — тьма: из МВД, из КГБ, из ЦК КПСС. Постояли, помолчали и велели кости понадёжнее закопать. Чтоб никто и никогда не откопал…

Меркулов по-прежнему сидел за столом и задумчиво чертил в дневнике следователя женский профиль с завитками у мочек ушей. Меня он как будто не видел, и я не знал, стоит ли нарушать его уединение. Вдруг из динамика над дверью послышался голос помдежа:

— Товарищ Меркулов, возьми трубочку, начальство из горпрокуратуры разыскивает.

Меркулов взял трубку, это был наш непосредственный шеф, начальник следственной части Пархоменко. Меркулов сидел ко мне в полуоборот, и я обратил внимание на паутинку морщин вокруг его глаз и раннюю седину на висках. Между тем он докладывал:

— Безусловно… Поставил в известность и КГБ, и МУР, и УБХСС… Уверен — через час мы будем все о нем знать… В первую очередь… Вы правы — через валютные отделы КГБ и УБХСС можно выйти на доллары. Но главная загадка — портфель! Не исключаю связи с иностранцами, совсем не исключаю… О, уже на контроле и в ЦК и горкоме. Что-то быстро, я вам скажу, Леонид Васильевич… Да, он мне очень даже помогает. — В этом месте разговора Меркулов неожиданно мне подмигнул. — Очень способный парень и, как говорится, подаёт большие надежды… — Это было явно обо мне. «Подаёт большие надежды» — комплимент малость сомнительный, но я все равно удивился, так как мне казалось, что Меркулов в ужасе от моих следственных талантов.

В кабинет вошёл Грязнов и сказал с татарским акцентом, явно копируя майора Сабирова:

— Дижюрная следоватил, на виизд!

— Ты это, Грязнов, серьёзно или шутишь?

Оказалось, очень даже серьёзно. Ровно в полночь, под звуки гимна Советского Союза, наша бригада в полном составе выехала в гостиницу «Центральная».

5

18 ноября 1982 года,

4 часа утра

— Давайте-ка, братцы-кролики, ещё раз прокрутим все с самого начала, — сказал Меркулов. — Попытаемся найти логическую связь между этими двумя делами. Всем хочется спать — понимаю, но завтра в девять… то есть уже сегодня, мне к руководству на ковёр, докладывать об этих убийствах.

Мы только что вернулись на Петровку из гостиницы «Центральная» и опять сидим за круглым столом в кабинете следователя. Мы — это Меркулов, Козлов, Рита и я. Панюшкин с Рэксом отсутствуют за ненадобностью. Ждём Грязнова — его вызвали к телефону. Наконец Меркулов обращается ко мне:

— Может, ты начнёшь, Александр Борисович?

— Хорошо. — Я откашливаюсь и выкладываю на стол еле видную четвертую копию протокола осмотра, что вёл в гостинице под диктовку Меркулова.

— Итак, все началось вчера поздним вечером. Около двенадцати горничная пятого этажа сказала дежурной администраторше, что в 547-м номере произошло убийство.

Факты, как мне казалось, я излагал сухо и деловито, стараясь подражать нашему начальнику педантичному Лене Пархоменко.

— Молодая, спортивного вида женщина, которую обнаружили мёртвой, в гостинице не проживала. Номер был забронирован постоянно на имя Виктора Николаевича Ракитина. Это узнал капитан Грязнов из картотеки администратора.

Грязнов был лёгок на помине — с озабоченным лицом он вошёл в комнату и, не прерывая меня, сел за стол.

— Горничная не видела, — продолжал я, — как женщина прошла в номер, вероятно, у той были ключи. Проходя по коридору, горничная услышала голоса из номера — быстрый женский, как будто в чем-то оправдывающийся, и настойчивый мужской — он все спрашивал о каких-то дубликатах. Она думала, что там постоялец и не придала этому значения. Через некоторое время, сидя за своим столиком, услышала странный звук, как будто ветром захлопнуло окно. Встревоженная неясным подозрением, горничная побежала к номеру, из которого выскочили двое мужчин. Их лица она рассмотрела плохо: в коридоре было не очень светло, и у одного на голову был накинут капюшон. Этот в капюшоне был атлетического сложения, второй — тоже не дистрофик, но ростом поменьше, брюнет в коротком клетчатом пальто. Лифта они ждать не стали и побежали вниз по лестнице. Успела заметить — брюнет держал в руках зелёную сумку с клапанами из валютной «Берёзки».

Окончательно встревоженная бегством неизвестных, горничная подошла к 547-му номеру и, заметив, что дверь приотворена, вошла внутрь. На широкой двуспальной кровати лежала женщина, именно та, что часто приходила к Ракитину. Женщина не двигалась. Дежурная решила, что ей дурно. Она тронула её, но тотчас отдёрнула руку — на белой кофточке под сердцем расплывалось кровавое пятно.

Я сделал паузу и закурил.

— …Смерть этой женщины наступила от огнестрельного ранения в сердце. Стреляли скорее всего из пистолета с глушителем. Гильзу мы нашли, пуля, по всей вероятности, осталась в теле. Мы произвели осмотр, допросили свидетелей: горничную, администраторшу, швейцара. Последний отчётливо видел убийц, уверенно описал приметы. Приметы точь-в-точь совпадают с теми, что внесены в протокол при беседе в Сокольниках: крупный блондин в куртке с капюшоном и брюнет в коротком клетчатом пальто.

Есть ещё одна интересная деталь. Жилец 547-го номера Ракитин оставил у портье для этой женщины записку, которая из-за обычной гостиничной неразберихи не была передана по назначению. Вот её текст: «Лера! Поехал на встречу с Бигги. Жди меня в номере. Виктор». Мы ещё не знаем её фамилии, но имя «Лера» — скорее всего производное от «Валерия».

Грязнову моя манера пересказа событий, видимо, действовала на нервы. Он все время пытался меня перебить, но Меркулов каждый раз жестом останавливал его. Поэтому я, не обращая внимания на Грязнова, продолжал:

— Швейцару показалось, что этих двоих у подъезда ждала машина — он слышал шум отъезжающего автомобиля, но не уверен, что именно они сели в него. Обстановка в номере свидетельствовала о том, что там был самочинный обыск: стол и кресла перевёрнуты, ящики тумбочек на полу, шкаф нараспашку. Полагаю, что эта женщина и жилец номера находились… в этой… в любовной связи!

Моё глубокое умозаключение всех неожиданно повергло в смех, даже спавший сном праведника Козлов проснулся. Я обиделся.

— Над кем смеётесь? так сказала горничная, а к голосу народа следует прислушаться! Выдвигаю версию — эта «спортсменка» убита людьми её любовника, этого Ракитина, о котором мы пока, правда, тоже ничего не знаем. Поэтому, если отыщется этот гражданин, то убийство будет раскрыто автоматически!

— Не будет! — резко сказал Грязнов, и мы, словно по команде, повернули головы в его сторону. — Я пытаюсь вставить слово, но мне не дают. Только что звонил из Сокольников Братишка, труп опознан. Фамилия убитого — Ракитин. Ракитин Виктор Николаевич, жилец номера, в котором нашли убитой эту женщину!

Наступила пауза. Наконец, Меркулов изрёк:

— Совершенно очевидно, дорогие товарищи юристы и иже с ними, что эти два преступления связаны между собой как по субъекту, так и по субъективной стороне, а говоря человеческим языком — личности преступников и направленности умысла. Предлагаю дела эти объединить и передать в Сокольническую прокуратуру для дальнейшего расследования. Ввиду позднего, вернее, раннего, времени, совещание за круглым столом объявляю закрытым. Отбой…

Мы расходимся по «своим» комнатам и укладываемся спать.

Я ещё, наверное, целый час ворочался на жёстком дерматиновом диване. Сказывалось психическое переутомление. Наконец волны сна начали накатывать на меня одна за другой. В один из этих отливов я успел подумать: «Впереди два свободных дня…»

Больше нас в эту ночь выездами не тревожили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЛЕДСТВЕННАЯ РУТИНА

Совершенно секретно

Генеральному Прокурору Союза ССР

товарищу Рекункову А М

Как Вам известно, нами по личному указанию Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Ю. А. Андропова проводится операция под кодовым названием «Экспорт», цель которой — выявление коррупции в системе внешней торговли.

Установлены связи отдельных ответственных сотрудников «Внешторга СССР» с руководителями крупных фирм западных стран Бывший первый замминистра Ю Брежнев, начальник главка В. Павлов, председатель «Технопромэкспорта» Ю. Смеляков и другие систематически получали крупные взятки в советской и иностранной валюте, а также в виде ценностей и антиквариата, а взамен выдавали иностранцам государственные секреты, в основном экономического характера, и предоставляли исключительно льготные условия для подписания контрактов, выгодных для этих фирм, но убыточных для нашей страны. По неполным подсчётам материальный ущерб, нанесённый ими Советскому Союзу, исчисляется в полтора миллиарда американских долларов.

Вчера на территории парка «Сокольники» был обнаружен труп начальника главка «Внешторга СССР» В. Н. Ракитина. По имеющимся у нас сведениям Ракитин был убит на бытовой почве неизвестными преступниками, скорее всего советскими гражданами.

По одной из версий, однако, в портфеле, похищенном у Ракитина, находились секретные документы, что даёт основание для передачи данного дела органам государственной безопасности

Учитывая изложенное, просим изъять из Мосгорпрокуратуры и передать для дальнейшего расследования в Отдел особых расследований КГБ СССР дело по факту убийства В. Н. Ракитина.

Начальник 3 Главного Управления «Т» (научно-технических стратегических исследований) КГБ СССР

генерал-полковник госбезопасности

А. Серебровский

Начальник Отдела особых расследований при 3 Главном Управлении «Т»

генерал-майор госбезопасности

В. Кассарин

Совершенно секретно

Генерал-полковнику госбезопасности

Тов. Серебровскому А. Н.

Генерал-майору госбезопасности тов. Кассарину В. В.

Конституцией и законодательством Прокуратуре СССР предоставлены полномочия по осуществлению высшего надзора за точным и единообразным исполнением законов на всей территории страны, а также расследование всех особо опасных преступлений силами следственного аппарата Прокуратуры СССР с тем, чтобы органы госбезопасности смогли сконцентрировать свои усилия на внешнем фронте.

Исходя из этих требований Политбюро ЦК КПСС и лично Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова, данное дело должно быть расследовано моим аппаратом, поскольку, как Вы сами указываете, В. П. Ракитин скорее всего был убит на бытовой почве гражданами СССР, а не иностранцами или западной разведкой. Факт похищения у него портфеля именно с секретными документами ещё не доказан. Однако и это обстоятельство не является основанием для изъятия дела из Прокуратуры СССР. Главное Управление «Т» КГБ СССР может поддерживать контакт со следователем Меркуловым К. Д., которому я поручил расследование вышеуказанного дела. Только в случае выявления причастности к убийству западных спецслужб это дело будет передано Вам.

Генеральный Прокурор Союза ССР

Действительный государственный советник юстиции А. Рекунков

1

18 ноября 1982 года

У нас а квартире испортилась уборная. Засорилась то есть. Извините за выражение, дерьмо переливается через край унитаза, когда наверху, на четвёртом этаже спускают воду. В квартире напряжёнка. Бабки уверены, что унитаз должен чинить я как единственный мужчина в активе. Другой представитель сильного пола ужасающе храпит в угловой комнате после очередного запоя. Я стараюсь, как могу, — звоню уже час в домоуправление, но все сантехники на сегодня вымерли.

В перерывах между звонками пытаюсь читать «Известия». Глубокие соболезнования. Это по случаю смерти Брежнева… Беседа Андропова с Кастро… Растёт производство товаров… Интервью с Ярузельским… Успешные операции повстанческих сил в южных районах Гватемалы… Мрачная статистика или прямая связь — это уже по нашей линии: «Повышение безработицы в США на один процент вызывает дополнительно 318 убийств, утверждают американские социологи». Наши газеты треплются только про разные там штаты и австралии. На совещании говорили, что цифра умышленных убийств за прошлый год подскочила к шестнадцати тысячам, а самоубийств — к тридцати пяти! Но про это, ёжкин конь, ни одной строчки. Как будто у нас преступлений-то и вовсе нет!

Я положил газету на кухонный стол, мы её выписываем всей квартирой в складчину. Следовательно, порядок такой: прочитал — передай другому.

Неожиданно в квартиру вваливается что-то вроде комиссии, шествие замыкает дядя Гриша — туалетный работник, как он сам себя величает. Во главе комиссии — красноносая баба из ЖЭКа. Она сразу же приказывает всем стоять по стойке «смирно» и начинает форменный допрос. Тема — что и когда мы бросали в унитаз. При этом она выразительно взглядывает на меня чаще, чем на других, хотя к засорению я не имею ни малейшего отношения — меня сутки не было дома.

Бабки-соседки встали в кружочек, сложив полные ручки под грудями, и выдают различные версии. Я в конце концов разозлился и заорал на красноносую, что, мол, искать виновных можно потом, а то говно сейчас протечёт на второй этаж.

— Выбирайте выражения, молодой человек, а ещё следователь! — завизжала баба. Я ей пояснил, что называю вещи своими именами. Оказалось, это называется фекальными водами. Век живи, век учись…

В это время со второго этажа все-таки привалили жильцы: фекальные воды начали капать на их газовые плиты.

Под общий шум мне удалось ретироваться в свою комнатёнку. Что говорить, мои жилищные условия оставляют желать лучшего. Но я люблю Старый Арбат и мирюсь с переизбытком неудобств и соседей. Старушки-соседки томятся в ожидании переселения в рай, а я — в новый дом. Но обе наши очереди что-то безнадёжно затянулись.

Конечно, мне неплохо жилось на Ленинском проспекте. Но два года назад моя мамочка вышла замуж за деловаря Сатина, директора какого-то торгового треста, и они тут же выпроводили меня из дома, организовав каким-то хитрым путём вот эту келью, тёмную и неказистую, напоминающую то ли товарный вагон, то ли камеру в Пресненской пересыльной тюрьме.

Делать было совершенно нечего. То есть можно было заняться чем угодно — пойти в кино, позвонить какой-нибудь знакомой девчонке… Не хотелось. Я сел на диван и уставился на розовую стену. На душе было одиноко. Последнее время чувство одиночества все чаще посещает меня. Это в двадцать пять! Дело не в квартире. Не думаю, что я был бы счастлив, ну, скажем, в роскошном особняке в «Заветах Ильича», где живут члены Политбюро. Даже на улицах Москвы я ощущаю своё одиночество. Пожалуй, один человек — одна женщина — мог бы сделать меня счастливее. Но это уже из области фантастики…

Очень хотелось есть. Но есть тоже было нечего. В кухне все ещё шла унитазная баталия. Пойти что ли в какое-нибудь арбатское кафешко, съесть омлет с сыром и выпить кофе по-турецки? Я надел синий блейзер и даже повязал галстук. С брюками у меня было хуже, но ничего — джинсы тоже сойдут. Зазвонил телефон. Не думаю, что это мне — кто будет звонить служивому человеку в будний день?

— Алекс, вам телефонируют! — застучала костяшками в дверь Полина Васильевна, воспитанница давно ушедшего в небытие пансиона благородных девиц.

Звонил Меркулов. Ему, видите ли, показалось, что мне хочется приехать в прокуратуру, причём немедленно. Вот тебе и кофе по-турецки, товарищ Турецкий.

Под пронизывающим юго-восточным ветром и моросящим дождём, смешанным со снегом, я шёл к новой станции метро «Арбатская» и, наперекор стихии, ощущал себя бодрым и сильным. Чувство одиночества отступало на задний план, дух поиска захватывал передовые позиции.

* * *

В вестибюле прокуратуры я стряхнул с себя капельки дождя, вдохнул аппетитный запах жареных пирожков, исходящий из столовой, расположенной в полуподвале. Устоять было невозможно — я быстро спустился в столовую, купил два пирожка: один — с капустой — проглотил тут же, не отходя от кассы, другой — с мясом — дожевал, пока поднимался по лестнице на третий этаж. Тронул ручку дверей кабинета Меркулова.

— Полковник, не стройте из себя целку! — донёсся из-за двери чей-то разъярённый голос.

Ну что ж, вполне интригующее начало. Я нерешительно шагнул в кабинет. По кабинету, словно цапля по берегу озера, выхаживал полковник госбезопасности. На диване, развалившись, сидел плотный генерал с эмблемой внутренних войск в петлицах шинели. Это его голос звучал негодованием в верхнем регистре. Меркулов неопределённо махнул мне рукой — мол, располагайся, где сможешь. Сказав «здрасте», я уселся на подоконнике. Генерал глянул на меня, как на мебель, и продолжал орать:

— Как это вам ничего не известно о решении вашего начальства перекрыть доступ на ярмарку, вашу мать? Мои дзержинцы действовали правильно, согласно инструкции!

Значит, этот краснолицый генерал и есть командир знаменитой эмвэдэшной дивизии имени Дзержинского.

— Не знаю, товарищ генерал, по какой инструкции действовали ваши болваны, но операцию по поимке Ракитина они провалили, — полковник помолчал и добавил, — вашу мать.

Генерал покраснел ещё больше и, вскочив с дивана, как петух, налетел на полковника, выкрикивая при этом исключительно непечатные слова. Полковник, хотя и занял оборонительную позицию, матерился в ответ с не меньшим усердием. Я корчился на своём подоконнике от еле сдерживаемого смеха. Ну и дела, товарищи из органов явно вышли из берегов. Где же хвалёная чекистская выдержка?

Меркулов уныло переводил взгляд с одного на другого, левой рукой подперев голову, а правой играя металлической крышечкой от письменного прибора. Наконец ему, видимо, это здорово надоело — он с силой хлопнул крышечкой о мраморную подставку:

— Успокойтесь, товарищи командиры! Картина мне ясна. Вы, товарищ Павлов, — обратился он к кагэбисту, — вели своего американца, ничего не зная о Ракитине. А вы, товарищ Флягин, выполняли инструкцию, полученную от определённой службы КГБ, и на час задержали доступ зрителей в павильоны, не так ли? Теперь американец, возможно профессиональный шпион, спокойно уплывает завтра к своим капиталистическим акулам; портфель, которого он дожидался, исчез; Ракитин убит, его дама сердца тоже; убийцы спокойно разгуливают по Москве, если ещё не укатили на заслуженный отдых в Гагры или… Ниццу. Так что операцию по обезвреживанию врага, товарищ полковник, выражаясь языком чекистов, вы просрали.

Ух, как полковник взвился при этих словах! А Меркулов, как будто бы потеряв интерес ко всей этой истории, стал копаться в ящике стола, выуживая оттуда различные бумажки. В комнате воцарилась напряжённая тишина. Наконец он нашёл бланки протокола допроса свидетелей и раздал их чекистам, коротко бросив при этом:

— Запишите свои показания.

Генерал и полковник, словно школьники, склонились над столом. Писали они долго, я как дурак все сидел на подоконнике, а Меркулов чистил стол.

Откровенно говоря, я не совсем понимал, что происходит. Что за американский шпион? При чем здесь «наши» убийства? Ведь дело Меркулов передал в прокуратуру Сокольнического района по территориальности? И тут я заметил, что в кабинете моего начальника произошла некоторая пертурбация: столик с графином переехал в дальний угол, а ненавистный мне фикус занял центральное положение у окна. Я даже присвистнул вслух от своей догадки, чем чрезвычайно испугал товарищей из органов. Дело в том, что у Меркулова начинается реформаторский зуд, как только он получает в своё производство новое серьёзное дело. Очередная перестановка в кабинете явно свидетельствовала, что Меркулову (и, естественно, мне) предстояло расследовать дело о двойном убийстве — Ракитина и его подруги.

Самодопрашиваемые, наконец, закончили свою писанину, шлёпнули листки на стол перед Меркуловым и, отдав нам честь, чеканя шаг, вышли из кабинета. В ту же секунду заверещал селектор, и голос секретарши городского прокурора произнёс:

— Следователь Меркулов, вы просили засекретить дело Ракитина? Вас ожидают прокурор Москвы товарищ Мальков и начальник отдела по надзору за органами безопасности товарищ Фунтов!

Меркулов провёл по микрофону селектора несколько раз карандашом, что на его языке означало — сейчас буду. Он пробежал глазами показания, одно сунул в папку, а второе кинул на мой стол и быстро вышел из кабинета. Потом так же быстро вошёл обратно, вытащил из пишущей машинки лист, бросил одну из его копий на мой стол, сделал носом и пальцами движение — «пока, мол, я у Малькова буду заниматься глупостями, займись делом» и на этот раз ушёл надолго.

Я быстро прочитал машинописный текст:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(о соединении уголовных дел)

Следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Меркулов, рассмотрев материалы уголовных дел, возбуждённых по факту убийства гражданина Ракитина и неустановленной следствием женщины, руководствуясь ст. 26 УПК РСФСР, —

ПОСТАНОВИЛ:

1. Принимаю во внимание указание Генерального прокурора СССР, поручившего лично мне расследование убийств, — принять оба дела к своему производству, засекретить их, присвоив гриф «сов. секретно» и вести следствие по спецправилам расследования секретных дел.

2. Ввиду того, что оба преступления связаны между собою, — соединить их в одном производстве.

3. Поскольку расследование вышеуказанных преступлений представляет значительную сложность, создать следственную бригаду в составе К. Д. Меркулов (бригадир), В. С. Грязнов (сотрудник МУРа) и А. Б. Турецкий (стажёр следователя).

Следователь по особо важным делам

Советник юстиции К. Меркулов

Вот тебе и территориальность! Значит, Меркулова вызвал к себе Генеральный прокурор Рекунков, с утра пораньше. Но обычно прокуроры и следователи не торопятся принимать к расследованию нераскрытые убийства. Это дело нашей милиции — Московского уголовного розыска — искать убийц, прокуратура же собирает доказательства, изобличает преступников и направляет дело в суд. Дело пахло керосином, если её сиятельство партия взяла это дело на контроль. Да, кстати, что там написал этот полковник из КГБ?

«Я являюсь начальником 3 отдела УКГБ по гор. Москве и Московской области. Наше подразделение занимается иностранцами, устанавливающими контакты с москвичами.

В гостинице „Белград“ в течение трёх недель проживал приехавший для сбора материала о жизни советского общества американский журналист Збигнев Подгурский (друзья зовут его Бигги). С момента его приземления мой отдел вёл и разрабатывал его маршрут. Сам того не зная, Подгурский делал то, что хотели мы: встречался с людьми, которым мы подкладывали информацию для его книги, обедал за столиком с микрофоном, спал с „нашей“ женщиной. Она и сообщила мне, что 17 ноября у Подгурского встреча на ярмарке в Сокольниках.

Мы не знали человека, вступившего в контакт с американцем, поэтому мы шли от Подгурского. Мы решили проследить за этой встречей, но не придавали ей большого значения — многие московские фарцовщики пытаются сбыть свой товар иностранцам, и лучшего места для этой цели, чем сокольническая ярмарка, не сыскать.

Мы бы все выяснили, если бы этот человек дошёл до Подгурского, но они не встретились. Лишь сегодня мы узнали, что этим человеком был ответственный сотрудник Внешторга Ракитин. Конечно, тут скрыта загадка — почему такой человек, как Ракитин, пошёл на встречу с Подгурским? Непредвиденное обстоятельство спутало наши карты: мы ждали этого человека внутри, то есть на ярмарке, и не знали, что КГБ Центра отдаст внезапное указание руководству дивизии Дзержинского — задержать на час доступ людей на ярмарку. Это обстоятельство привело к тому, что мы не только упустили Ракитина и его портфель, но и как бы допустили его убийство.

Завтра, 19 ноября, Подгурский покидает пределы СССР. Мы договорились об этом с МИДом. Пока же мы следим за каждым его шагом: помимо микрофонов и телекамер в его номере, мы установили инфракрасные фотоаппараты, которые фиксируют любое его действие даже в полной темноте.

Протокол записан собственноручно.

Павлов».

Что-то не нравилось мне в этом объяснении. Не нравилось — и все. Хотя и смахивало на боевик. В голове вертелось пять тысяч вопросов. Но я знал, что Меркулов терпеть не может детской игры в почемучки. Так было и на этот раз. Он вернулся в кабинет, безмолвно дал мне подписать допуск и стал напяливать на себя пальто.

— Едем в морг на опознание.