Дорога на Элинор

Домой возвращаться не хотелось, и Терехов поехал в центр — побродить по Арбату, потолкаться в магазинах, послушать, о чем говорят в народе и, может, услышать собственную фамилию хоть в каком-нибудь, пусть даже отрицательном, контексте.

Мобильник зазвонил, когда Терехов вышел из метро «Арбатская» и направлялся к подземному переходу. Номер, высветившийся на дисплее, был Терехову не знаком, обычно он на такие звонки не отвечал, но сегодня мысли его были в полном раздрае, и палец сам нажал на кнопку включения.

— Владимир Эрнстович, — сказал голос, который Терехов узнал бы теперь среди тысяч или даже миллионов, — мы вообще-то не закончили разговор. Где вы сейчас?

Терехов хотел сказать, что это ее не касается, но ответ сложился сам и произнесся, будто приготовленный заранее:

— На Арбате. Я тут часто обедаю в кафе «Кружевница».

— Приятное место, — согласилась Жанна Романовна. — Если вы закажете мне бутылочку «Фанты» и кофе — можно черный со сливками, — то я присоединюсь к вам через… скажем, через четверть часа.

Можно было отключить связь, не отвечая. Можно было вернуться в метро и поехать домой, а лучше — куда-нибудь за город, чтобы в осеннем влажном лесу проветрить и привести наконец в порядок растрепавшиеся мысли. Можно было, в конце концов, потребовать от госпожи Синицыной, чтобы она оставила его в покое.

— Хорошо, — сказал Терехов. — Обычно я занимаю столик у окна.

Если он действительно собирался продолжить разговор, стоило ли убегать из квартиры на Шаболовке?

Стоило, — подумал Терехов. Там была чужая территория. Там он чувствовал себя, как бактерия под окуляром микроскопа. Здесь — другое дело. При людях. В привычной обстановке. Совсем другой разговор. У него тоже есть вопросы к этой женщине.

Он заказал бутылку «Пльзенского» и сушки, а для Жанны Романовны — «фанту», кофе и плитку шоколада «Вдохновение». Официант принес заказанное, а из-за его спины (откуда она появилась? Терехов не видел, чтобы кто-нибудь входил в зал!) возникла Синицына все в той же коричневой куртке и тихо опустилась на стул напротив Терехова.

— Спасибо, — сказала она, обращаясь не к визави, а к официанту, тот кивнул, поощряюще улыбнулся и исчез, оставив на столе пенящийся бокал пива и дымящуюся чашку кофе.

— Вы ведь на самом деле не жена Ресовцева! — вырвалось у Терехова.

— Нет, — охотно согласилась Синицына. — Формально — нет. Это что-нибудь меняет в наших планах?

— А у нас есть общие планы? — удивился Терехов, чувствуя, как разговор опять уходит из-под его контроля.

— Конечно. — Жанна Романовна сделала несколько глотков из бокала с «фантой», а потом отпила из чашки с кофе. — Я расследую смерть своего… вы не возражаете, если я буду называть Эдика мужем? Так мы с ним начали считать в свое время, а то, что не было штампа в паспорте… Это важно? Я расследую смерть мужа и сейчас провожу допрос главного — и по-видимому, единственного — подозреваемого.

— Допрос?

— Назовите это беседой. Вы, кстати, тоже хотели разговора, когда ехали на Шаболовку. Но говорить по-человечески не захотели. Значит — пусть будет допрос.

— Могу я позвонить своему адвокату? — усмехнулся Терехов. В привычной обстановке он чувствовал себя совершенно иначе, нежели в чужой комнате.

— И первый мой вопрос: опишите, пожалуйста, во всех деталях тот день, когда у вас, как вы утверждаете, украли «дипломат» с дисками, — сказала Жанна Романовна, пропустив вопрос Терехова мимо ушей.

Медленно, глоток за глотком, Терехов выпил пиво. Он никуда не торопился, он мог, в конце концов, позвать официанта, расплатиться и уйти, с этой женщиной он разговаривал только потому, что, как и она, хотел выяснить правду.

Слово за словом, вспоминая мельчайшие и, возможно, совершенно не нужные детали, Терехов рассказал обо всем, что происходило в тот проклятый, гнусный, нелепый, суматошный день. Жанна Романовна слушала внимательно, но Терехову почему-то казалось, что все это ей давно известно, она ждала новой информации, и потому он старался вспомнить даже такие детали, которые ему самому были не интересны и не относились к делу ни в малейшей степени. Например, как радовался Сергей, обнаружив, что тереховский «винчестер» испорчен, по-видимому, окончательно. А ведь сосед действительно радовался — чему, собственно? В тот день Терехов не обратил на это внимания, а сейчас вспомнилось и показалось странным.

Терехов говорил долго, официант принес еще кофе — две чашки, и пива тоже на столе прибавилось. Наконец он дошел в своем рассказе до того момента, когда вынужден был разрешить публикацию не своего романа, потому что сроки поджимали и другого выхода не было. Так ему, во всяком случае, тогда казалось.

— Другого выхода не было, — повторила Жанна Романовна.

— Всегда есть другой выход, — сказала она. — Что же… Я лишь убедилась в том, что все это было подстроено. Здесь не могло быть случайности — слишком мала вероятность совпадений.

— Понимаю… — пробормотал Терехов. — Но зачем? Кому это было нужно?

— Это нам и предстоит выяснить, — сказала Синицына со странным блеском в глазах.

— И почему, — перебил Терехов, — мне подсунули текст именно вашего… э-э… мужа? Откуда у них взялась рукопись? Вы говорите, он дорожил этим текстом…

— Эдик писал роман много лет, — помрачнела Жанна Романовна. — Он даже мне не показывал его целиком. Так… отдельные куски. То, что, как ему казалось, имело отношение к нам двоим.

— Вы… Прототип Левии в романе…

— Не совсем. Многое, конечно, взято и у меня. Не о том сейчас речь, — оборвала себя Синицына. — По вашей версии получается, что некие злоумышленники переписали с компьютера Эдика файл, потом устроили подмену, заразили вирусом ваш компьютер, чтобы лишить вас возможности выбора.

— Так, — кивнул Терехов.

— Нет! — воскликнула Жанна Романовна.

— Нет? — растерялся Терехов.

— Логики нет, — пояснила Синицына. — Получается, что подмена была выгодна третьей стороне, а это полная чепуха. К тому же, Эдик в последние дни болел, не выходил на улицу, и если бы кто-то попытался…

— Информацию с компьютера опытный хакер может…

— Да, конечно! И я опять спрашиваю — зачем? Кому выгодно? Никому — кроме вас.

— А мне-то к чему? — поразился Терехов. — Я понятия не имел о существовании вашего мужа. Я не знал о его романе. Я писал свой — и у меня не было никаких проблем с публикацией.

— Ваш роман… — Синицына пренебрежительно отмахнулась. — Я читала предыдущие… Муть. Китч.

— Читателям нравится…

— Пипл хавает? — презрительно усмехнулась Жанна Романовна. — А «Элинор» — это настоящее. Литература. То, чего у вас не было в помине. Вы узнали об Эдике. О том, что он писал вещь для себя. Подумали, что если подменить, то, кроме самого Эдика, никто не узнает. А Эдик… Что Эдик? Как он сможет доказать? Судиться с вами? Вам это только славы прибавит, а Эдика суд окончательно свел бы с ума. Он и так… Помните историю с Роулинг, автором «Гарри Поттера»? Она украла какие-то эпизоды из романа одной американки. Был суд. И что? Доказать ничего не удалось…

— То эпизоды, а то целый роман, — покачал головой Терехов. — Запросто доказали бы, что я — плагиатор.

— Почему же вы пошли на это? — подняла брови Синицына. — Получили чужую рукопись и понесли ее в издательство, как свою. Вы не могли не понимать — я следую вашей логике, не своей, — что у текста есть автор, и когда книга выйдет, он сможет предъявить претензии и свое авторство доказать в суде. Вы должны были понимать, в какую грязь…

— Нет, не так, — пробормотал Терехов. Все действительно было не так, хотя, если рассуждать определенным образом и знать все, что случилось потом, то интерпретация Жанны Романовны выглядела вполне логичной. — Я не украл текст, мне его навязали.

— Вы опять клоните к тому, что у вас не было выбора, — сказала Синицына. — Опять говорите о ком-то третьем… Отбросьте это звено. Не было его. Это ваша фантазия. Вы все проделали сами.

— Я не знал вашего…

— Вы были у него! Думаете, я этого не знаю? Вы были у него несколько дней назад, накануне выхода романа из печати.

— О чем вы? — удивился Терехов. — Я? Был у вас?

— У Эдика.

— А вы… Если он ваш муж…

— Мы обсуждаем наши отношения?

— Я не знал вашего мужа! Я не был у вас дома! Никогда! — Терехов не заметил, как перешел на крик, официант уже спешил к их столику, а метрдотель, стоя у выхода в кухню, подавал какие-то знаки — видимо, призывал к спокойствию.

В зале прекратился стук вилок и ножей, стих монотонный гул разговоров, и Терехов почувствовал себя будто на лобном месте, голова его лежала на плахе, он не видел палача, но ощущал его присутствие, его тяжелую походку, под ним прогибались доски настила, а холодная сталь меча на мгновение коснулась затылка, будто человек в красном примеривался для точного удара.

Видение было мгновенным и исчезло, когда подошедший к столику официант спросил, все ли в порядке.

— Да-да, — Синицына одарила официанта странной улыбкой, — принесите нам еще по чашечке кофе, пожалуйста.

— Я все надеялась, что в вас заговорит совесть, — сказала она, когда официант отошел, а гул разговоров в зале возобновился. — Я думала, что… Ну хорошо. О вашем посещении я узнала от соседки после того, как… Когда Эдика не стало.

— Я никогда не был… — Терехов не закончил фразу. Он знал, что не был знаком с Ресовцевым, но убежденный блеск в глазах Жанны Романовны свидетельствовал: она верила в то, что сказанное ею — правда. И спорить бессмысленно. Он был у Ресовцева? Пусть она докажет.

— Вас не было дома, когда я… приходил к вашему мужу? — выдавил Терехов.

— К сожалению. У нас с Эдиком были особые отношения, вас они не касаются ни в коей мере, — сказала Синицына, подняв на Терехова тяжелый взгляд. — Меня не было дома весь вечер, и Эдик ничего не сказал о вашем посещении.

— Так почему же вы…

— Когда это произошло… Была милиция, следователь, они опрашивали всех, соседей тоже… Я слышала, как Лидия Марковна… она живет этажом ниже… сказала, что вечером у мужа был посетитель. Милицию это не заинтересовало, они хотели знать, что происходило в день, когда… Я потом зашла к Лидии Марковне, и она мне описала… Это были вы! Среднего роста, лет тридцати пяти, серый костюм — вы и сейчас в нем, — зеленая рубашка в светлую полоску и бежевый галстук — тот, что сейчас на вас. Волосы черные с проседью, зачесаны на косой пробор… Большой нос с горбинкой… Гладко выбрит…

— И все это вам сказала соседка? — иронически поинтересовался Терехов. Конечно, Синицына просто описала то, что видела, правда, рубашка на нем сейчас была бежевая, но зеленая действительно висела на плечиках в шкафу, откуда эта женщина могла знать о ее существовании? Впрочем, даже сказав наобум, она вряд ли ошиблась бы — у всякого мужчины есть в запасе рубашка зеленого, модного нынче цвета.

— Все это мне сказала соседка, — повторила Жанна Романовна. — И еще сказала, что пришли вы примерно в восемь часов, в руке у вас был черный кейс, вы долго звонили в дверь, а Эдик в это время дремал и открыл не сразу. Вы пробыли у него около часа. Ушли в начале десятого.

— Все это время ваша соседка смотрела в дверной глазок? — Терехов пытался свести разговор к шутке, но иронию Жанна Романовна не воспринимала.

— Нет, — сказала она, — Лидия Марковна услышала, как хлопнула дверь, и выглянула посмотреть — из чистого любопытства.

— Господи, — пробормотал Терехов. — Что же это происходит на свете? Все слова… Ваши слова, мои слова…

— А есть еще «Вторжение в Элинор», тираж пятнадцать тысяч, — напомнила Синицына. — И Эдуард Викторович Ресовцев, которого хоронят послезавтра в три часа. Вы придете?

Вопрос оказался для Терехова неожиданным. Он не думал о том, что самоубийцу, возможно, еще не похоронили. Прийти на похороны? Только не это! И вообще нужно заканчивать с этой сюрреалистической ситуацией. Почему он пошел на Шаболовку? Чтобы узнать, кем на самом деле был Ресовцев. Это он теперь знал. И достаточно. Хватит.

Терехов поискал глазами официанта, жестом попросил счет, бросил на принесенную тарелочку сотенную бумажку, поднялся и пошел к выходу, не взглянув на Жанну Романовну, сидевшую неподвижно и будто потерявшую всякий интерес к происходившему.

Он сел в первый же троллейбус, шедший совсем не в ту сторону, куда ему нужно было ехать, забился в угол, закрыл глаза.

Почему она лжет? Что она может сделать ему на самом деле? Мало ли кого видела соседка, если видела вообще? Но Ресовцев звонил в час своей гибели и обвинял Терехова. Рукопись его романа действительно оказалась у Терехова при странных обстоятельствах. Кто требовал выкуп? Кто еще, черт возьми, был причастен к похищению?

Господи, думал Терехов, зачем только я поддался искушению? Объяснил бы Варваре, что рукопись пропала, не убили бы меня! Заставили бы вернуть часть аванса — что еще? Почему я так уверенно говорил этой женщине, что у меня не было иного выхода? Был выход, всегда есть выход, а за неправильные поступки нужно платить, вот я сейчас и плачу.

— Конечная, — объявил водитель. — Просьба освободить салон.

Обращался он лично к Терехову — кроме него, в троллейбусе никого не было.

В район новостроек Юго-Запада Терехов никогда не ездил, он даже не знал, есть ли поблизости метро, вокруг стояли шестнадцатиэтажки, такие же, как на противоположном конце Москвы. А может, троллейбус сделал круг и вернулся туда, откуда выехал?

Терехов заметил отъезжавшее от одного из домов такси и замахал руками. Водитель притормозил, равнодушно подождал, пока Терехов пробирался к машине через завалы стройматериалов.

Почему-то он назвал не домашний адрес, а адрес Маргариты, ему нужно было хотя бы сегодня чье-нибудь живое участие, а Маргарите достаточно того, что он вернулся, она примет, отогреет, накормит — дальше видно будет.

Он позвонил в знакомую дверь, прислушался — обычно Маргарита в кухне или гостиной начинала искать тапочки, она вечно их где-нибудь оставляла, а пол в прихожей был холодным… Терехов услышал странные звуки, будто что-то упало, и разговор какой-то — далеко, не в гостиной, скорее в спальне, хотя с кем Маргарита могла говорить в спальне? У нее и телефон на журнальном столике, есть еще ответвление в кухню, но звук доносился не оттуда. В прихожей послышались наконец быстрые шаги, дверь приоткрылась на цепочку, Маргарита выглянула в наспех наброшенном халате, разгоряченная, с пылающими щеками, Терехов много раз видел ее такой, но было это всегда после… Господи! Тут до него, наконец, дошло, и слова Маргариты он услышал будто через плотный занавес:

— Это ты?.. Извини, я не… Ты не мог бы в другой раз? И вообще, мы вроде…

— Да, конечно, — пробормотал Терехов и побрел к лестнице.

Домой он дошел пешком. У подъезда стояла милицейская машина, водитель то ли дремал, то ли размышлял о чем-то, опустив голову на рулевое колесо, а где были те, кого он привез?

Терехов не стал вызывать лифт, поднялся на третий этаж, ожидая увидеть у своей двери представителей власти. На лестничной площадке никого не было, правда, в темноте (лампочка несколько дней назад перегорела, а новую не вставили) что-то разглядеть было трудно. Показалось, что на фоне окна мелькнула тень, но это была, конечно, игра воображения. Он повернул ключ, вошел в прихожую и затылком ощутил, что кто-то вошел следом. Спина мгновенно похолодела, пальцы задрожали, почему-то Терехов боялся повернуться, нащупал выключатель, свет вспыхнул неярко, как-то даже расслабленно, будто его размазали по стенам, растерли, и голос показался тоже размазанным и растертым, что-то странное творилось у Терехова со слухом и зрением.

— Вы позволите? — спросила Жанна Романовна. Впрочем, на самом деле это был, конечно, не вопрос, а требование, которому Терехов не мог не подчиниться.

Синицына успела переодеться — сейчас на ней был темно-синий махровый свитер и такого же цвета брюки, она стала похожа на юношу, какого-то голливудского персонажа, Терехов даже мог бы вспомнить на кого именно, если бы хоть на секунду был способен расслабить мысленное напряжение. Ему показалось, что у Синицыной в руке пистолет — что-то темное, тяжелое, — он отпрянул, едва не опрокинул вешалку и, вглядевшись, понял, что женщина держала сумочку.

— Чего вы от меня хотите? — воскликнул Терехов.

— Правды, — сказала Жанна Романовна.

Пришла нелепая мысль: если Маргарита решит мириться и явится к нему, как это не раз бывало, то присутствие здесь чужой женщины будет выглядеть совсем неприлично.

Синицына прошла в гостиную, нащупала выключатель и, когда вспыхнула люстра, села именно туда, куда Терехов не стал бы ее сажать — в угол дивана, самое темное место в комнате.

— Почему вы меня преследуете? — спросил он, оставаясь у двери и всем видом показывая, что не намерен вести долгие разговоры и, тем более, оказывать незваной гостье знаки внимания.

— Я думала, что хорошо его знала, — тихо сказала Жанна Романовна из полумрака, — а оказалось… Вы ничего в романе не дописывали, верно? Только взяли диск и передали в издательство?

Терехов молчал, он не очень понимал, отчего Синицына заговорила о романе, а не об авторе.

— Странный у нас был брак, — медленно произнесла Жанна Романовна, будто не с Тереховым разговаривала, а сама с собой. — Мы познакомились с Эдиком… да, в восемьдесят пятом, как раз началась перестройка. В нашей жизни тоже… Я окончила школу, водила компанию со студентами, собиралась учиться дальше, только не знала — чему. И зачем. Родители говорили: «Жанна, без высшего образования человек неполноценный». А мне было достаточно школы… Он меня учил. Всему. Мне не нужны оказались вузы — Эдик знал столько, что хватило бы на десять профессоров и сто доцентов.

— Зачем вы мне это рассказываете? — прервал Терехов монотонный поток слов, пересек гостиную и опустился на противоположный от Жанны Романовны край дивана. Отсюда он хотя бы видел ее лицо и поразился, поняв, что женщина плачет. Голос звучал ровно, а слезы текли сами собой.

— Он уже тогда писал «Элинор», — продолжала Синицына, не обращая ни на самого Терехова, ни на его слова никакого внимания. — «Книгу моей жизни», говорил он. Вы читали роман? Хотя… Почему я спрашиваю? Вы его еще и писали, верно?

— Не надо, — вырвалось у Терехова.

— Помните, как Левия пришла к Ноэлю, а он был погружен в себя, медитировал, она ему помешала, и он непроизвольно…

— Помню, — буркнул Терехов.

— Это действительно было, — сказала Синицына, — я тогда пришла к Эдику не вовремя, он был занят, писал и посмотрел на меня так, что… Мне показалось, что я рассыпаюсь на атомы, пространство вокруг меня плавится, а время исчезает… Вы можете себе вообразить, как исчезает время? Это было. Или не было? Когда нет времени, то ничего не происходит и происходит все — сразу и окончательно. Видишь мир целиком — с собственными идеями, решениями и с их воплощением, с причинами и следствиями, которые лежат друг в друге, как карандаши в пенале… Это ужасно! — вырвалось у нее. — Я думала, что сошла с ума. А теперь прочитала в вашем… в Эдикином романе и поняла, что для него это было обычное состояние: он умел выводить себя из потока времени…

— Это фантастика, — напомнил Терехов. — Это все придумано.

— Для вас — фантастика, — резко сказала Жанна Романовна, — потому что вы через это не прошли, вы — снаружи, а я была внутри. Мы слишком редко виделись с Эдиком…