Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Возовиков
ОСЕННИЙ ЖАВОРОНОК (повесть)
Сентябрьский закат недолог и всегда грустен — даже в такой вот редкий день, когда наперекор календарю дохнет тепло юга и проглянет в небе августовская синь, а в заре заиграет июльский шафран. Нотка усталости все-таки сквозит и в стоялой синеве неба, и в румянце зари, а больше всего грусти в жестяном, далеко слышном шорохе палых листьев.
Комбат Батурин шел пешком в свой штаб из ближней роты, мысли его вращались в замкнутом кругу того главного, что делалось теперь в подразделениях и что предстояло в ночь и на утро, глаза пристально изучали забуревший поределый кустарник на опушке перелеска, где затаились боевые машины пехоты — не блеснет ли белая сталь гусеницы, не высунется ли нахально ствол пушки? — но осень настойчиво прорывала круг его забот, напоминая о себе то прилипшей к рукаву паутинкой, то тихим падением багряного листа, то вскриком сойки и оживленным разговором синиц. Прорывала, наполняя своим особенным настроением, которое сильнее всего говорит в душе взрослеющего подростка и седеющего мужчины. И тогда против воли само врывалось в размеренный шаг Батурина: «Последний бой, он трудный самый…»
Экая чертовщина — привяжется расхожая песенка! Может, вовсе не последний бой предстоит Батурину? И уж Батурин-то знает: самый трудный бой — первый.
Хотя… нет правил без исключения. Спроси вот его, седого подполковника, хлебнувшего и военного лиха — пусть в самые последние, победные месяцы войны, а все же хлебнувшего, — и он не вдруг скажет: первый в его жизни бой был самым трудным или третий по счету — за польской рекой Вислой?..
Тот бой и ныне во всех подробностях перед глазами. Тогда передовой отряд танковой бригады ударом с ходу проломил непрочную оборону отступающей гитлеровской части, и автоматчики уж было вновь оседлали машины, и те ринулись вперед продолжать танковый рейд по пятам бегущего врага, но нежданно встала на пути прыгающая стена разрывов, всхолмленную равнину из конца в конец пронизали воющие болванки, — казалось, кто-то набросил на поле боя страшную сеть из смертоносной пряжи, и она опускается — ниже, ниже, вот-вот всех накроет и сожжет. Восемнадцатилетний автоматчик Батурин боготворил тридцатьчетверки за надежную прочность их литой брони, дававшей убежище и десантникам, за быстроту и увертливость в бою, но тут на глазах его один танк окутался дымным облаком, другой, споткнувшись, выстрелил из моторного отсека столбом пламени, третий, заваливаясь, пополз вбок, разостлав блестящую с изнанки гусеницу, и попятилась в ближнюю низину вся боевая линия машин, а с нею, горбясь, падая, скользя в мокром снегу, отходили автоматчики… Что ж, было — зарвались, опьяненные победами, преследовали врага не только по пятам, но и параллельными дорогами с ним шли, и танки разворачивали пушки на борт, стреляя с ходу, и автоматчики тоже били прямо с брони. Случалось, и отступающего врага опережали. Вот и на этот раз не заметили второй оборонительной позиции врага, где ждала противотанковая засада. А хуже внезапности в бою ничего нет. И на первом, прорванном, рубеже фашисты очухались: с отсечных позиций во фланг отряду резанули их пулеметы.
Даже теперь продерет морозцем, как вспомнишь снежную кашицу, в которой лежал пластом у полевой межи, как бы оголенной спиной чувствуя опускающуюся сеть накаленных трасс и закрытыми глазами видя желтые гремучие взблески мин, а от них — черные лучи грязи на снегу, слыша разноголосое пение осколков: один, помнится, звякнул по краю каски, вибрируя, выл целую вечность над самым затылком, по которому скользнула лютая змейка — к лопаткам и дальше, до самых пяток. Огневой мешок стягивался, нельзя было оставаться в нем, а главных сил бригады не слышно…
Хоть и молод был Батурин, а видел — дальше пятиться нельзя: позади плоская возвышенность, и там в два счета вражеские артиллеристы пожгут танки, да и автоматчиков выкосят пулеметы. Танкисты, уйдя от прямой наводки батарей, пожалуй, могли бы и бригаду подождать, но каково автоматчикам под густым огнем минометов!
Командовал отрядом танковый комбат, малорослый и немногословный капитан, лицом, фигурой и жестами похожий на рано возмужавшего подростка. Незадолго до того ему присвоили звание Героя Советского Союза, и Батурин с юношеским любопытством приглядывался к командиру, но, к досаде своей, никак не находил в нем тех орлиных повадок, которыми, думал он, отличаются все герои. Ни гордой стати, ни богатырской силы, ни мощного голоса, ни крылатых словечек — таких, что хоть сейчас заноси в хрестоматии, — обыкновенный парень в старом танкистском шлеме.
Все понял Батурин после того боя, когда с жизнью прощался в снежной грязи, а танки, выдвинув вперед небольшой заслон, внезапно развернулись в низине и, бешено стреляя из пушек и пулеметов, ринулись вдоль траншей первой вражеской позиции. «Куда?.. Зачем?!» Вопросы лишь мелькнули в сознании, потому что ужо поднялся замполит батальона: «За мно-ой, ребятушки! Вес-селей!» — и поднялись автоматчики, на бегу перестраивая цепь за танками. А те утюжили ходы сообщения, давили пулеметы, загоняли фашистов в траншеи и щели, откуда выковырять их не составляло большого труда, потому что наступать за танками вдоль вражеских траншей — это совсем не то, что атаковать их с фронта, когда бьют тебя по всей полосе атаки — и кинжальным, и фланговым, и перекрестным. Тут было все наоборот — атакующие били вдоль узких траншей со всех направлений. Танки словно наматывали на гусеницы, вместе со снегом и грязью, оборонительную линию фашистов, на широком фронте оголяя вторую линию обороны, подставляя ее под открытый удар главных сил бригады… И бригада подошла, ударила с ходу, прорвала…
Тем временем их отряд, «смотав» и отсечные позиции, раздавив по пути минометную батарею, глубоким охватом вышел в тыл укрепленному хутору, на фланге второй линии немецкой обороны, снова оказался впереди главных сил, загремел гусеницами по шоссе, сметая легкие заслоны врага. Это был маневр!.. Не раз о нем рассказывал Батурин своим мотострелкам, и, помнится, кто-то, вроде бы старший лейтенант Шарунов, спросил однажды, почему фашисты со второй позиции не ударили во фланг отряду, когда он первую начал «сматывать». Батурин и сам думал: почему? А потому, видно, что опешил враг поначалу — бить-то и по своим пришлось бы. Когда же понял, что происходит, только и тявкнули раза четыре его пушки — бригада всей силой навалилась. Расчетливостью тот маневр и хорош. Надо же было в той обстановке так моментально все учесть и предвидеть! Ни в одном бою после холодная змейка страха не ползала по спине автоматчика Батурина, поверившего в талант и военное счастье молодого командира отряда. И до чего же горько плакал он потом вместе с танкистами, когда за день до Победы, в тихом немецком городке, из окна с выкинутой белой тряпкой прогремел подлый выстрел фаустника в эсэсовском мундире, и снаряд пришелся в командирскую башенку танка, где находился комбат… Все еще кажется Батурину по временам — жив он и где-то близко, по-прежнему молодой, уверенный в себе, неторопливый. Может, оттого это, что Батурин часто рассказывает о нем? Да ведь не только о нем — и о неутомимом замполите отряда, о бойцах из бывалых, что берегли юнца Батурина в первых его боях, и о том старшине, командире танка, который не бросил машину, застрявшую в гиблой протоке, — сидел с экипажем в ледяной воде по грудь, а когда враг попытался перерезать тыловые пути бригады, встретил его огнем и держался, пока пришла пехота… Батурин многие имена уже позабыл давно, а вот лица — как живые, и все они будто бы постоянно мелькают вокруг него, и голоса фронтовых побратимов он часто слышит вблизи, особенно в последнее время, когда уж по пальцам можно сосчитать оставшиеся недели и дни службы. Удивительна эта его память на лица и голоса!
— Товарищ подполковник, нам — налево… Батурин очнулся, кивнул сопровождающему его связному. «Да, осень…» Обернулся к заре, теряющей шафранную побежалость. «А бой-то предстоит последний, нечего себя утешать. И привязавшаяся песенка, уныло-глуповатая, как многие из модных песенок, имеет какой-то смысл в моем нынешнем положении». Он раздвинул ветви над тропинкой, уводящей в золоченый сумрак березовых шатров, спросил спутника:
— Что, солдат, небось осень-то навевает грустные воспоминания о доме родном?
— Есть маленько, товарищ подполковник.
— И хорошо. Мы не ландскнехты, душа у нас всегда дома, оттого наш солдат умеет постоять за свой дом.
— А ребята из запаса пишут: об армии соскучились, — улыбнулся солдат хитровато.
— Тоже верно. И ты не смейся, в свое время сам о роте родимой заскучаешь. Армия — наш дом на особицу. Мужской дом.
«Хороший паренек, — думал про себя Батурин, прислушиваясь к шороху сухих листьев. — Проворный, хваткий, а ведь сразу после десятилетки призвали, пообтереться в жизни не успел». Усмехнулся: вроде недоволен, что без специального образования солдат, «всего-то» с десятилеткой. А ведь после войны, когда начинал службу офицером, на всю роту двое ребят с семилеткой и было. Да ведь в той стрелковой роте с натяжкой числилось три специальности: стрелок, автоматчик, пулеметчик, если не считать подносчика патронов да каптенармуса. Нынче с одного-то захода и не пересчитаешь специалистов: начнешь с мотострелка, а закончишь наводчиком-оператором. Зато и бой нынешний — насколько жестче, тяжелей, опасней он стал!
Давно ли отгремел на учениях один из труднейших в жизни Батурина?! Рассчитал ведь тогда бросок по минутам, взаимодействие отладил, словно в оркестре, и пошла атака стремительно, красиво, грозно, как обычно шли они у Батурина: приданные танки — вперед, боевые машины пехоты — в затылок танкам, резерв — за открытый фланг. И вдруг… Марсианский вой винтов… Да, к месту ли, не к месту, но вспомнились ему инопланетные боевые корабли из фантастической книги с позабытым заглавием (по имени девушки-марсианки, помнится, названа), когда из-за леска, с фланга, выскочили три вертолета, по-осиному узкотелые и узкокрылые, тяжелые от ракет и пушек. Нет, он не опешил перед нежданным противником: считай, все стволы батальона повернулись к опасности… То-то беда, что все! Под шумок другая группа боевых вертолетов, с другого фланга, из-за гребня, полоснула ракетными трассами по приданным танкам. Спохватился, когда уж земля впереди закрылась пылью и чадом вместе с машинами. Тогда-то первый раз почувствовал Батурин — будто бы тоненькая накаленная трасса, прилетевшая, может быть, из той зависленской военной дали, прошла сквозь сердце, оставив в нем горячий, незатухающий след…
Кто из общевойсковых командиров не знает, каково без танков в бою оставаться!..
Такое время — учись да переучивайся. Он не стеснялся переучиваться, а все же… Смотришь на молодых лейтенантов и капитанов, бывает, и поморщишься — и что за молодежь пошла! — но вдруг позавидуешь, и поразит откровение: для них-то отсеки новейших машин — как стены того дома, в котором выросли, из которого им еще шагать да шагать, а тебе уж чуток неуютно в них, и не все принимаешь к сердцу, словно в доме молодых новоселов, если даже они и детьми тебе приходятся. Потому что родным твоим армейским домом остались щелеватые борта полуторки и «зиса», шероховатая, как чешуя древнего ящера, броня тридцатьчетверки — в военную пору на заводах некогда было ее окатывать да оглаживать. Где те машины? В музеях да на пьедесталах… Начинаешь думать об этом, и разливается, припекает в груди колючий жарок, оставленный той залетной непроходящей болью.
Задержался в строю подполковник Батурин, самый старый комбат в полку, в дивизии, наверняка в округе, а может, и более того… В академию в свое время не пробился, со строевой должности не захотел уйти. Да разве в обиде он на судьбу! Батей зовут в родном батальоне, а он-то знает: не всякого командира солдат батей величает. Правда, соседи-комбаты — все капитаны на подбор — другое имечко придумали, но то ведь комбаты! Тянутся перед ним, честь — как положено, а в глазах — чертики, и шепоток за спиной: «Дед пошел», «Дед что-то опять затевает», «Не знаешь, чего это дед зачастил к командиру?». Он не обижается — ведь и вправду дед. Один сын уже сам батальоном командует, другой в агрономы пошел, заворачивает делами в крупнейшем целинном совхозе. У того и другого дети в школу ходят. Внуки Батурина!.. И не взлететь Батурину с разбега на броню, не мчаться с полной выкладкой впереди батальона в марш-бросках, а комбату это ой как надо бы порой! Спасибо, молодого замполита дали — выручает.
Пора на покой, но все кажется: вот опустишься на колено перед Боевым Знаменем, последний раз пожмешь знакомые руки, шагнешь за проходную, и уйдет с тобой из полка навеки что-то такое, без чего полку нельзя оставаться. Наверное, в каждом уходящем живет это беспокойство, но есть у Батурина и другая тревога. Время больно уж торопливое настало, и в этом нынешнем времени не слишком ли безоглядны порой молодые командиры? Всякий успех пытаются поймать с ходу, как во встречном бою. Иной одним наскоком хочет сделать солдат отличниками, подразделение — лучшим, да чтоб ему тут же и орден на грудь повесили. А не получается — и люди плохи, и старшие начальники невнимательны, и фортуна в другую сторону смотрит. Забывает такой командир, что хорошего солдата выковать потруднее, чем натаскать новобранца в стрельбе по мишеням в огневом городке да в вождении машин на танкодроме. Лишь долгие месяцы воинских трудов куют и закаляют настоящего воина, с которым всякое дело не в тягость, а в радость. Тогда и слава сама тебя найдет, и отличия будут. Да помни, что не для состязаний с соседями на стрельбище и тактическом поле учишь своих людей, да спрашивай себя почаще: готов ли ты с ними сегодня, сейчас, к той самой проверке, строже которой не бывает? Ведь если бы в огневом мешке за рекой Вислой их отряд смешался и дрогнул, так решительно и дружно не поднялся в атаку под кинжальным огнем фланговых пулеметов, находчивость командира не спасла бы, и одной братской могилой, вероятно, стало бы больше на дорогах войны. Не простым числом пушек и пулеметов и не простым умением стрелять там решалось дело. Драться за победу до конца, когда враг даже намного сильнее тебя числом пушечных стволов, в самом критическом положении помнить, что и у сильнейшего врага найдется слабое место, искать и бить в это место — на такое способен лишь командир и боец, которого хватит на десять атак подряд. На войне человек мужал быстро — это правда. Но еще быстрее погибал слабый духом и обученный на скорую руку. На той войне. Что же говорить о нынешнем времени?! А доброе железо трудно куется, и в этой ковке сам кузнец набирает силы да искусства.
Вот столкнулся как-то Батурин с соседом своим, капитаном Полухиным. У того дружок-сокурсник по училищу в академию поступил, и Полухин решил доказать — тоже, мол, достоин. Что ж, престиж дело доброе, молодой человек без хорошего честолюбия — тряпка, от него много не жди. Но ведь во что ударился Полухин! Превратил батальон в штурмовой отряд, что ни контрольное занятие или проверка — сплошные натаски, словно у плохого абитуриента, пробивающегося в институт. Все планы побоку, лишь бы сегодня чем-нибудь блеснуть. И окажись в подчинении его молодой ротный командир старший лейтенант Шарунов-прямая противоположность комбату. По годам еще мальчишка, но обстоятелен, нетороплив и на беду — упрям. У него своя методика, по ней на месяцы вперед расписано, кто чему и к какому сроку научиться должен, систематически закрепляя опыт, да чему соседа научить. Начались у него трения с комбатом, а тот: «Отставить самодеятельность, делай, как я велю». Шарунов занервничал, людей задергал, сам задергался, и пошли у него сплошные перекосы. Значит, плох, рано выдвинули, убрать его с роты! Полухин так прямо и заявил командиру полка на совещании офицеров. У Батурина тогда сердце зашлось от возмущения. Что ж это выходит?! Коли мне человек не по нраву — берите его себе, мне же дайте готовенького, да чтоб в моем вкусе. И так легко, безоглядно ломать офицерскую судьбу молодому человеку, которому еще служить да служить! И ведь неглупому, честному, старательному человеку, чья вина только в том, что не сумел быстро перестроиться под начальника своего. Еще обиднее было Батурину, что кое-кому тут увиделась повышенная требовательность комбата Полухина. И тогда Батурин попросил слова, заявил: «У меня в батальоне открывается вакансия. Отдайте Шарунова. Мне кажется, он совсем не такой безответственный человек, как тут говорилось». Комполка в ответ: «Не возражаю. Завтра будет приказ».
Полухин долго потом косился, при случае подначивал: дед-то, мол, рационализаторов собирать начал, как бы не устроил в батальоне выставку вновь изобретенных велосипедов. Оно, сказать по чести, кое в чем перемудрил Шарунов, утяжелил свою методику, но было у него и здоровое зерно — так учить солдата, чтобы он шел от урока к уроку, словно от боя к бою, и каждый новый бой — потяжелее прежнего. Вместе подумали, заставили поломать головы и других командиров — вылущили то зерно, и пошла рота Шарунова вперед, уверенно пошла… Озером прозрачного света открылась поляна; по краям ее под деревьями, подняв шпаги антенн, настороженно затаились боевые машины пехоты. Подходя к штабному бронетранспортеру, Батурин почувствовал непорядок, огляделся. Курчавая струйка дыма из трубы кухни поднималась выше деревьев.
— Карягин! — окликнул повара.
Тот оторвался от походного стола, мешковато повернулся, замер.
— Кухню передвиньте ближе к сосне. Когда дым уходит в крону, он растекается без следочка. Пора знать азбуку маскировки.
— Запомню, товарищ подполковник.
«Хороший повар этот Карягин, с техникумом, но военная подготовка слабовата, а повар — тоже солдат. Не его вина, взяться бы мне за хозяйственников — их всего-то в батальоне раз, два и обчелся, — да руки не доходят. Стареешь, Батурин…»
Заместитель по политчасти прямо ворвался в командирскую палатку — загорелый до черноты, длинноногий, неусидчивый старший лейтенант. Глаза острые, по-разбойничьи озорные, и слова доклада посыпались нетерпеливо, весело, хотя говорил о том, что и где плохо.
— Как думаете, Степан Григорьевич, — спросил под конец, — где мне лучше побыть в наступлении?
— Вы-то сами как считаете?
— Думаю — в третьей роте. Во-первых, я туда после марша еще не добрался…
— А во-вторых, — подхватил Батурин, — судя по всему, это самый опасный наш фланг.
— Я понял вас, Степан Григорьевич. Одновременно улыбнулись, и Батурину приятно было их взаимное понимание. Еще в день знакомства он сказал замполиту: «Главную свою работу вы, конечно, знаете лучше меня, но вот чего не забывайте: вы — еще и мой заместитель. В бою может статься — в одну минуту ни командира, ни начальника штаба не останется, а ротные командиры далеко. Значит, командовать батальоном вам». Вот так же он ответил тогда: «Я понял вас». Понял он правильно. За отношение к командирской подготовке упрекать его не приходилось, и в отсутствие Батурина этот спортивный парень с батальоном управлялся. Не зря их там, видно, учили четыре года в высшем военно-политическом. «Я понял вас…» Он понял, что левый фланг ныне потому и опасен, что там новый ротный командир, он еще плохо знает и своих людей, и местные условия, к тому же он тугодум, с оглядочкой. Теперь-то комиссар ему топтаться не даст, да и за людей там возьмется… А ведь было, услышал от него Батурин и такое: «Не понял вас, товарищ подполковник». Это когда комбат попытался на учении взвалить на своего замполита хозяйственные дела, посадить при кухне. «Не понял вас, товарищ подполковник. Я сам знаю, что всем нашим словам цена грош, если солдат у нас на учении вовремя не накормлен, не устроен и не обогрет на привале. Ответственности за хозяйство я с себя не снимаю. Но место мое не на кухне, а в боевой машине и в боевой цепи»… Нет, не зря их четыре года учили в военно-политическом.
— Так я пойду, Степан Григорьевич?
— Вы поужинайте сначала.
— В роте накормят.
«Повезло мне на заместителя…» Батурин вдруг рассердился, поймав себя на мысли, что сегодня о каждом он думает чуть ли не с благодарностью. Прямо золотые люди собрались в его батальоне! Будто и нет прорех, будто час назад не распекал Шарунова за то, что намудрил с организацией круговой обороны в районе. Распекать-то распекал, да вполголоса — порядок ему там все же понравился. Да и пока распекал, они машины переместили, как хотелось комбату, нате, мол, вам, да только лучше ли будет? Находчивые, нечего сказать!
Возможно, благодушие все по той же причине? Когда прощаешься с людьми, даже неприятные в прежнее время кажутся славными ребятами. Примешивалось и другое: он уже отделялся от этих людей, какие-то мелкие черты в них словно пропадали, он снова переживал чувство давнего знакомства с ними. Он будто наяву возвращался к первому своему солдатскому костру, и вроде бы эти же самые люди грелись тогда возле него. Все время мельтешило перед глазами сосредоточенное мальчишечье лицо Шарунова, а потом другие, забытые черты начинали пробиваться в нем — вот-вот Батурин узнает, как это случается, если долго смотришь на причудливый узор или облако, — но нет, что-то, какая-то мысль спугивает их, только чудится: и Шарунов это, и кто-то другой…
— Товарищ подполковник, командир полка у аппарата, — позвал связист, высунувшись из соседней штабной палатки.
Сумерки густели. В приоткрытой топке походной кухни рдели горячие угли, тихо побрякивая котелками, выходила на поляну группа солдат, четверо с термосами ждали раздачи, перешучиваясь с поваром, из палатки долетала торопливая дробь морзянки, неслышно прохаживался за деревьями часовой, осенний холодок струился от штыка его автомата, от брони ближних машин…
Когда это было — все-все вот так, до мельчайшей подробности? Было…
Сколько раз Батурин встречал осень, а не припомнит такой, чтобы сильно его опечалила. Чаще наоборот случалось. Сентябрьским днем принимал свой первый взвод, красуясь золотом погон и блеском ремней, ловя удивленные взгляды стриженных наголо солдат, тянущиеся к багровому сиянию фронтового ордена на зеленой ткани его новенькой гимнастерки. Стояли перед ним люди и постарше возрастом — в пору послевоенной демобилизации армии многим давали отсрочки, — но этот орден, полученный на войне, резко возвышал его в глазах ребят, даже изрядно тертых той трудной жизнью. Ведь он был причастен к поколению фронтовиков, людей, ходивших рядом со смертью, смотревших в ее пристальные ледяные зрачки. Его власть во взводе признали сразу, рубеж войны, с которого пришел он в жизнь армии мирных дней, дал ему тот моральный авторитет, который нынешним лейтенантам приходится завоевывать долгими месяцами, а то и годами. Но и держаться на высоте того авторитета было непросто — люди по-особому присматривались и прислушивались к фронтовику-командиру.
Однажды солдат его взвода, из бывших беспризорников, организовал в отделении пьянку, а вину свалил на одного из новобранцев: ему-де легче сойдет с рук, поскольку учтут малоопытность. Батурин тщательно разобрался и впал в настоящее бешенство. При всех заявил виновнику: таких-де на фронте на мушке держали, и уж, во всяком случае, на опасное дело не брали, потому что ради собственной шкуры они во всякую минуту готовы нырнуть за чужую спину. В тот же вечер командир роты, тоже фронтовик, сказал Батурину: «Степан Григорьевич, на вашем месте я бы поостерегся такими словами казнить человека». — «А что, не заслужил?» — «Трудно сказать, в бой-то мы с ним ведь не ходили. Мне бы после такого жить не захотелось, ей-богу! Он же не от случайного прохожего это услышал». Батурин задумался, пошел на гауптвахту, где виновник отбывал наказание, долго с ним беседовал. А через неделю этот «тип», взятый на учение прямо с гауптвахты, подставил собственную ногу под скат грузовика с солдатами, сползающего в овраг по размытому склону — не оказалось у парня под руками ни камня, ни жерди… Вот тебе и «чужеспинник»! К тому времени, когда солдат вернулся из медсанбата, казалось, никто уж не помнил оскорбительно-гневных слов Батурина. И все же Батурин перед строем роты сказал ему: «Прежней вины вашей я не забыл. Но слова мои были несправедливы. Беру их обратно и прошу извинить меня, если такое извиняется». По облегченному вздоху солдат догадался: всё они помнили, и это извинение не убавило ему авторитета…
Другой осенью принял роту и едва осмотрелся — послали в колхоз на уборку хлеба. Год выпал урожайный, на току рядом работали колхозники, студенты и солдаты. Когда собираются люди из разных мест, каждый, словно артист на эстраде, трудится красиво и до изнеможения, а работа, самая тяжелая, становится праздником.
Он приметил ее сразу, тоненькую и невысокую, в застиранном летнем платьице в горошек; она подгребала пшеницу к зернопульту большой деревянной лопатой, изредка поправляла алую новенькую косынку, стягивающую густые и мягкие каштановые волосы, и нет-нет да посматривала на Батурина и его солдат сквозь ливень солнечного зерна, смеясь, что-то говорила подругам; за грохотом зернопульта терялись человеческие голоса, но Батурину казалось — она говорит о нем.
Под ее взглядами молодой ротный Батурин играл тяжкими мешками с зерном, не уступая богатырю старшине, который только покряхтывал и багровел, удивленно оглядываясь на командира. В перерывах солдаты окружали молодых колхозниц и студенток. Наверное, впервые с довоенных дней ни одна девушка здесь не чувствовала себя дурнушкой, а Батурин завидовал своим подчиненным, и, ведя серьезные разговоры с бригадиром и весовщиком, тайком следил, кто там увивается возле алой косынки. Снова пулеметно стучал зернопульт, железные плицы врезались в янтарные горы зерна, на весах росли пирамиды тугих мешков, и за дробным солнечным ливнем весело пламенела алая косынка, смеялись серые, сощуренные от света глаза… Вот такой она чаще всего вспоминалась потом в дни расставаний…
Ни на войне, ни в мирные годы не считал себя Батурин отчаянным человеком. Только сам знает, сколько порывов и желаний скрыл он в душе, сколько раз уступал дорогу другим из молчаливой гордости и презрения к суетливой погоне за успехом и выгодой. Может, потому и не пошел далеко в чинах и званиях, что пробивным не был, просить за себя не умел. Но случаются моменты, когда всякий человек должен сказать себе: за это я повоюю. После работы, отправив роту в палаточный городок, он уверенно подошел к студенткам, озорно плескавшимся теплой водой из железной бочки, и, глядя поверх алой косынки, сказал: «Приходите, девушки, в клуб на танцы вечером. Со своей стороны обязуюсь прислать всех лейтенантов, всех отличников и всех желающих, кроме наряда». «Они у вас еще и танцевать смогут?» — насмешливо спросила одна. — «Это вы сами проверите». — «Да уж проверим!» — «Фи, девушки! Какой прок от военных? Старшина и наговориться-то не даст, им пораньше баиньки надо. Хоть до полуночи отпустите?» — «Пока сам не уйду, другим не позволю», — засмеялся Батурин. «Ну, Наталка, смотри, держи командира покрепче, постарайся для коллектива!» — И вытолкнули вперед упирающуюся студентку в алой косынке. Батурин испугался, что бесцеремонность подруг, видимо, заприметивших его взгляды, может все исковеркать — Наталка покраснела до слез, — и он поспешно сказал: «Наталка, наверное, лучше знает, кого ей задержать и до какого часа. — Тут же с шутливой строгостью погрозил девчатам: — Однако насчет рядовых и сержантов моего условия не нарушать: в двадцать четыре у них поверка, не испытывайте их на разрыв между любовью и долгом, помните о завтрашнем дне. Вот лейтенантов разрешат и дольше подержать — они уже вполне самостоятельные люди, пока не оженились». «Даешь лейтенантов!» — озорно выкрикнула одна из студенток под общий смех. «Не забывайте, коллегини, — шутили парни-студенты, — что и мы ныне не простые полуагрономы и полуинженеры, но также полулейтенанты запаса. Глядите, придется кусать локотки, как станем полными»…
Смеющиеся студенты ушли, и Батурину стало тревожно. Может быть, потому, что Наташа ни разу не оглянулась. Не от этой ли тревоги он поторопился в первый же вечер: «Наташа, выходите за меня замуж», — это было сказано при возвращении из клуба, где они и станцевали-то всего разок. Ее отшатнувшееся плечо, удивленное восклицание, минута тишины, нарушаемой звуком осторожных шагов в темноте деревенской улицы, потом вопрос: «Вам что, не повезло с кем-нибудь, и вы спешите жениться от отчаяния, назло?» Батурин засмеялся, не обижаясь на ее слова: «До сих пор мне скорее везло»…
У крыльца просторного деревенского дома, выделенного под общежитие студентов, тлели огоньки папирос, тихо наигрывала ротная гармонь, приглушенно звучали молодые голоса. Среди них Батурин улавливал и знакомые — тянут парни до последней минуты, а потом помчатся со всех ног к отбою, только и останется времени сапоги обмахнуть от пыли — для старшины. Его появление поторопило бы иных ухажеров, но в тот час не хотелось Батурину лишать своих ребят лишней минуты радости. Начал прощаться, не доходя до крыльца.
«А я не сержусь на вас, — сказала Наташа. — Только вы пока не говорите об этом». — «Пока… Согласен до завтра. А послезавтра захотел бы, да не скажу — далеко буду». — «Так скоро! Говорили же, до конца вместе будем работать». — «Наташа, можно, я напишу вам?»… Ему не пришлось испытывать себя молчанием и одного дня: роту отозвали с работ ранним утром. Все догадывались, чем это вызвано. На востоке стало неспокойно.
Много лет потом Батурину не пришлось напоминать ей, что он военный, а значит, в любой час, посреди праздника или отпуска, семейного торжества или горя, его могут отозвать категорично, немедленно и надолго…
После нескольких месяцев переписки, при второй встрече, она спросила: «Как же мне быть? Я ведь заканчиваю сельскохозяйственный — неужто училась зря?» Он взял в ладони ее лицо, близко заглянул в серые растревоженные глаза: «Ты не зря училась. Войска стоят не в одних столицах и больших городах».
Профессиональный военный, он ставил свое дело превыше любого другого, но память крестьянского сына говорила ему, что профессия его жены — заглавная на земле. Немало удивил Батурин начальников и кадровиков, когда согласился пойти с должности ротного командира на нижестоящую, и только ради того, чтобы поменять большой город на маленький гарнизон вблизи железнодорожной станции, затерянной в сибирской лесостепи. Там они и начинали с молодой женой совместную жизнь и работу. Он — помощником начальника штаба батальона (была такая, не очень определенная для мирного времени и не слишком авторитетная должность), жена — агрономом в крупном совхозе, то есть такой фигурой в тех местах, с которой считались все, даже начальник гарнизона. Наташа оценила жертву мужа, даже переоценила. Батурина, привыкшего обходиться малым, обескураживала ее мелочная предупредительность; приходя со службы, он удивлялся, как она все успевает по дому при ее-то должности! Тем более что совхоз успехами не блистал. Помалкивал, однако, пока директор однажды не пожаловался ему: агроном мало бывает на полях, пропускает совещания, уходит от общественных дел, ссылаясь на домашние. Дома Батурин завел с женой осторожный разговор, но едва она поняла, куда клонит муж, поджала губы: «Значит, мои заботы тебе в тягость?» — «Наташа, ты взрослый человек и не надо передергивать. Я ведь солдат и сам умею многое — вот, скажем, пол помыть или даже борщ сварить — я это получше тебя сделаю…» — «Да я уж заметила: ты без меня вообще обойтись можешь». Батурин начал злиться. Что с ней? Откуда это в ней? — спрашивал себя, глядя на ее иконописно сжатые губы. Однако тона не изменил: «Наташа, вспомни, почему мы сюда приехали. Тебе это нужнее, чем мне, домохозяйкой ты могла оставаться где угодно, но потом ты всю жизнь упрекала бы меня и себя — я этого не хотел и не хочу, и я же вижу — тебе нравится твоя работа, нравится ведь!» Она неожиданно разревелась: «Из дому гонишь, жалеешь, что со мной сюда приехал, без меня можешь обойтись! Так я тебя избавлю от моих забот. Уеду. Насовсем!.. Знаю, чего хочешь. Чтобы я дни и ночи по полям моталась, а ты… Вижу, как Анька соседская возле тебя увивается, только ты к колодцу — она уж тут… Вон их сколько, безмужних молодок, в поселке…»
Батурин не узнавал жену, смотрел на ее подурневшее лицо с жалостью, к которой примешались досада и непроходящая злость.
Никогда и ничем, казалось ему, не подал он повода для подобных упреков. Может быть, следовало уйти на часок-другой, пусть остынет от своей необъяснимой истерики, но он был много старше жены — не годами, нет, но тем, что цену жизни постигал там, где рядом с человеком ежечасно ходит смерть. Жена это чувствовала, каждому слову его и жесту она придавала гораздо больше значения, чем, может быть, следовало. Вероятно, лишний раз пошутил при ней с той же Анькой или другой женщиной, сказал кому-то комплимент, а в голове Наташи зародилась и созрела нелепая мысль. Вот теперь хлопни дверью — решит, что он ее уже возненавидел; чего доброго, в одной кофтенке подхватится на станцию да и уедет. Он понял в тот день, какая нелегкая жизнь предстоит ему.
И вспомнились солнечный хлебный ток и девушка в стареньком ситцевом платьице в горошек, поправляющая огненную косынку, улыбающаяся сквозь дробный золотой дождь зерна. Он понял: такого больше не будет… Сколько раз потом в трудные для обоих минуты вызывал он на помощь тот образ…
Сел рядом, стал гладить ее волосы, а она, прижимаясь и утирая слезы, сказала: «Глупый ты, ничего не понимаешь… Мало, твой сын уж дерется, так еще и ты… Послушай — вот опять…»
И это тоже было осенью…
Командир полка долго не задержал Батурина на проводе, приказал подготовить решение на завтрашний бой и ждать вызова. Появился начальник штаба батальона. Его доклад о переменах в обстановке, о горючем и боеприпасах, о боевом расчете на ночь, наконец, о перемещении резерва Батурин выслушивал, то согласно кивая головой, то спрашивая о деталях, и вопросы его, в сущности, подсказывали молодому начштаба, что еще необходимо сделать, а что и переделать наново. Два года Батурин, снисходя до пустяков, насаждал в характере этого офицера обстоятельность и педантизм — своего добился, но и тревожиться начал. У начальника штаба развилась какая-то болезненная реакция на собственные просчеты, если командир замечал их первым. Спроси его Батурин, почему наводчик-оператор второй машины третьего взвода первой роты возит свой вещмешок под пушкой, а не в другом месте, начштаба, вероятно, начнет мучиться — как же он это просмотрел? В разговорах с такими людьми, особенно в критике их работы, нужен особый стиль, чтобы ненароком не выбить человека из колеи по пустяку. Парня можно бы и выдвигать, да вот беда похуже первой: при всей въедливости капитан никак не осмеливался решать большие дела за командира, когда решать их можно и нужно, — на то начальнику штаба особое право дано. Видно, все же перестарался Батурин со своей опекой. Но хотя сам прежде выговаривал капитану за опасную оглядчивость, теперь нахмурился, узнав о перемещении резерва. Помолчал, разглядывая карту, представил живую местность и устыдился собственной щепетильности: «Да ведь он и смелости набрался, и дальновидностью своей нос комбату утер! Теперь стык с соседом лучше прикрыт, а с началом марша резерв как раз на колонном пути окажется. Мальчик-то мой вон как вырос, а командир и не заметил, пока он его по носу не щелкнул». Батурин промолчал, хотя видел, что капитан ждет его слов. Пусть подождет до следующего раза. Батурин вовсе не считал нужным хвалить человека, если он хорошо делает то, что ему положено хорошо делать. Вот когда в систему у него это войдет, и похвалить не грех.
— Через полчаса жду с предложениями по захвату плацдарма.
— Есть, через полчаса!
Проследив, как тщательно начштаба уложил карту в планшет, с достоинством отдал честь и неторопливо вышел, Батурин со смешанным чувством снова подумал: «Вырос мальчик».
В первую встречу начштаба действительно показался ему мальчиком — старший лейтенант, досрочно получивший очередное воинское звание, год с неделей прокомандовавший мотострелковой ротой. «Ему бы еще комсомольской организацией руководить», — подумал невольно, увидев на перроне узколицего юношу в армейском пальто и высокой фуражке. Не верилось, что этот юноша станет первым помощником Батурина во всех делах — от управления батальоном в бою до хозяйственного обеспечения, что он способен заменить только что ушедшего на повышение сурового на вид и властного майора с генеральской комплекцией. «До чего ведь армия помолодела…» Старший лейтенант заботливо держал под руку юную спутницу, одетую по последней моде, даже с некоторым вызовом, и это тоже почему-то раздосадовало Батурина.
Но вот он заметил ее по-детски робкий жест, каким она поправила волосы, неуверенно осматриваясь, и Батурина словно толкнули в сердце. «Было…» С ним уже было такое — лейтенант с чемоданом на перроне далекой станции и оробелая спутница его. Только одеты попроще, и не легковой автомобиль, а старенькая полуторка поджидала их, и встречавший дежурный по части не держал для них в кармане ключа от заранее приготовленной квартиры.
Не армия помолодела — ее средний возраст всегда одинаков, — это постарел Батурин.
С полуночи батальон шел ускоренным маршем к реке, которую «противник» спешно превращал в рубеж обороны. В приборах ночного видения набегала рыжеватая полевая дорога, качалось темно-рыжее жнивье, и перелески, рыжие, с прозеленью, проходили мимо, за бортами машин, похожие на странные облака. Мягкая качка, приглушенный гул двигателей, и ветер над башнями боевых машин пехоты, над ребристой броней жалюзи, над угловатыми рубками плавающих бронетранспортеров… Когда-то Батурину хотелось петь в таком вот набравшем силу движении колонн. Это прошло давно, и уж не само по себе движение, с гулом и ветрами, волновало теперь комбата Батурина, его волновали скорость в километрах, сроки прохождения контрольных рубежей дистанции. Вместе с вечерней зарей ушел и душевный минор, остались голые заботы, и Батурин, зябко кутаясь в шинель, то и дело поглядывал на карту, отмечая положение батальона.
Командир полка одобрил его решение — одновременно бросить через реку две мотострелковые роты, прикрыв их огнем поддерживающей артиллерии и приданных танков, причем: ротой Шарунова — сковать опорный пункт на направлении атаки, другой ротой — наступать в обход опорного пункта, по низине, перехватывая вероятный путь выдвижения резерва «противника», свой сильный резерв — держать на берегу, чтобы с его помощью быстро развить успех, а в случае неудачной атаки — поддержать первый эшелон батальона.
«О неудачах забудьте думать! — остерег командир полка. — Вас за глаза обеспечили танками, на вас будет непрерывно работать артиллерия, включая реактивную, обещают поддержать и вертолетами. И правый сосед ваш, Полухин, наступает не меньшими силами. Опорный пункт, считай, на двоих». «Сосед, конечно, надежный, — согласился Батурин. — За обещанный огонек спасибо, а вот танки нельзя будет пускать через реку, пока хоть малюсенького плацдарма не захватим. Этого-то ничем не возместишь». «А вы захватите, да побыстрее!» — отрезал комполка.
Коротко и резонно. Принял решение — выполняй, не оглядываясь, не ища загодя оправданий возможной неудачи. По опыту знал Батурин: хуже всего — когда идешь в бой, а в душе мелкая суета: повезет или не повезет, так ли задумал, как надо, не просчитался ли в своих возможностях? Поэтому и командиру ответил коротко: «Есть, захватить побыстрее!»
…Батурин поднялся над люком, глотая ветер, пахнущий сухой листвой и свежей соломой, вызывающий в памяти столько дорогих картин. Сейчас отчетливо всплыла одна. С женой приехали к младшему сыну. Он привел их на свое опытное поле, но вместо похвал мать рассыпала упреки за какие-то «мягкие сорта». Сын уперся, стоял на своем, доказывая, что сорта эти бывают не так уж плохи, а дорогие сердцу его матери «твердые сорта», хотя и хороши, да страдают в здешнем краю болезнями и «через-зерницей». Батурин слушал, посмеиваясь и не слишком вдаваясь в их спор, дипломатично уклоняясь от поддержки какой-либо стороны, любовался просторным золотеющим полем и понимал, что сын его счастлив. И немножко завидовал ему…
Сейчас Батурин почувствовал вдруг: жена проснулась именно в эту минуту, с какой-то своей тревогой лежит в темноте, ловя каждый звук на улице и в подъезде — ведь он так часто возвращается с учений на рассвете. «Спи, Наталья Сергеевна, спи. Последний бой твоего Батурина не самый трудный из тех, что он пережил».
Еще черно в полях, лишь серой полоской обозначен восток, и, кажется, от этой разрастающейся проталины стремительно убегают машины — скорее, скорее во тьму, от недоброго глаза. Но и там, куда бегут они, спасительной тьмы уже нет: бродят по горизонту бледные дрожащие сполохи — там завязали бой войска охранения, оттесняя за реку передовые подразделения «противника», прощупывая его оборону, притягивая к себе внимание, заставляя открыться в запальчивости боя, а при случае — чем черт не шутит! — и перескочить реку, зацепиться за берег, засесть там упрямой занозой.
Внезапно сквозь моторный гул и гусеничный грохот пробился грозовой раскат реактивных двигателей, и справа, за черными перелесками, полыхнуло большим огнем. «У Полухина?.. Штурмуют походную колонну?»
В отблесках далекого пламени Батурин увидел свои машины. В сердце знакомо припекло, он даже плечом прижался к броне, словно ледяной металл мог остудить разрастающийся колючий жарок в груди. И жарок притух, остался словно бы один лучик, тоненькая накаленная игла; она изредка пошевеливала кончиком в такт машине, качающейся на ухабах…
Неужто в последний момент батальон обнаружат на марше? Так удачно прошли маршрут, обидно будет. Скоро начнутся густые приречные рощи, и хотелось поторопить головную роту, но стоит одной радиостанции подать голос — жди гостей. Небось опять сорвался этот торопыга Полухин, выскочил в эфир, поучая кого-нибудь из ротных командиров, — и вот она, расплата огнем с неба. Как бы на соседей не навел беду — сейчас «противник» начнет шарить по округе всей электроникой.
Угрожающе пошевеливала кончиком накаленная игла; теперь бы на мягкий диван прилечь, сомкнуть глаза, от всего отрешиться — она, глядишь, остыла бы, затаилась надолго… Ведь и друзья, и начальники, и жена родимая не раз намекали о том мягком диване — все сроки переходил, все льготы выслужил, а в этом ли дело!..
Надвигались спасительные рощи, когда накатила новая грозовая волна — невидимые, низко прошли над колонной истребители-бомбардировщики. Свои!.. Батурин глубоко вздохнул, и чья-то уверенная рука осторожно и медленно-медленно вынула из груди остывающую иглу…
Он еще за то любил армию, что никогда не чувствовал себя одиноким. О тебе постоянно помнят, держат тебя в виду, твои заботы — это заботы многих людей, а в бою каждый шаг твоего батальона отзывается в больших штабах. Оно, конечно, тяжко, если тебя, как звено в натянутой цепи, денно и нощно испытывают на разрыв, но не в том ли соль жизни — быть незаменимым на своем месте, держаться, пока можешь?!
Что там у Полухина? Велики ли потери? Не затянет ли с выходом на рубеж форсирования?.. Плохо, если сосед твой еще до боя потрепан — лишние заботы о фланге. Эти заботы, того и гляди, свалят теперь целиком на Батурина. А ведь пробился-таки в академию торопыга Полухин. Сразу после учений и уедет. Может быть, в тот же день, когда будут провожать Батурина.
Головные роты в предбоевых порядках стояли на исходных рубежах в пойме, прикрытой кустарником. Надорванный, раздирающий душу плач реактивных снарядов смешался с самолетным громом, в кромешном аду разрывов, тротиловом дыму, моторном чаду и копоти тонул туманный рассвет. Со своего НП, из бронетранспортера, Батурин едва различал ближние машины второй, шаруновской, роты; они казались игрушечно-хрупкими в адском котле боя, и уж совсем жалкими выглядели снующие фигурки людей. Но комбат знал: вся вырвавшаяся из стволов, бомболюков, кассет разрушительная гроза бушует для того, чтобы через минуту-другую эти люди и эти машины ринулись в воду, смешанную с огнем, и все будет зависеть от того, достигнут ли они другого берега и сколько шагов сделает каждый из мотострелков там, под кинжальным огнем, в ядовитых дымных сумерках, где разрывы мин и снарядов кажутся не ярче спичечных вспышек.
В нем словно нарастал стук хронометра, и стук этот колебал иглу в груди, снова накалял ее. А гроза над рекой сразу потеряла силу, самолеты как-то внезапно исчезли, только артиллерия продолжала разрушительную работу. «Неужели…» И тотчас увидел: из /дубины обороны «противника», над завесой дыма, скрывшего ближние взгорки, вырвался, грозно клубясь и разрастаясь, черно-огненный шар. Казалось, Батурин ощутил содрогание брони от ударной волны. Теперь ему не надо было ждать радиосигнала атаки — в оглушенном, раздираемом помехами эфире сигнал мог потеряться. Ядерный удар по резервам обороняющихся, вблизи переднего края, сам по себе означал требование — вперед! Вдоль берега реки, пробивая дым и туман, замерцали зеленые ракеты, и машины второй роты разом двинулись, расходясь веером на прибрежном лугу. Батурин знал, что, невидимая за леском, сейчас входит в реку и третья рота, с которой переправляется его замполит. «Веселей, ребятки, веселей! Теперь главное — как вы пойдете…»
— У третьей нормально, вторую сносит, — близко наклонясь к Батурину, доложил начальник штаба; он держал связь с невидимой третьей ротой.
Снова вскипел разрывами противоположный берег — артиллерия плотным огнем разрушала спешно установленные «противником» заграждения, прокладывала пути в минных полях…
Батурин и сам видел, что вторую сносит: машины, борясь с сильным течением, держат через реку наискось, время форсирования удлиняется, а между тем со ската задымленной высоты, из глубины опорного пункта, по ним уже хлещут минометы и, что еще хуже, два-три раза рявкнули оттуда противотанковые орудия. Пока наугад, но ведь дым рассеивается. И прямо перед фронтом роты — то ли вспышки пулеметов, то ли пристрельные очереди малокалиберных автоматических пушек. А казалось, на этой скверной высотке ничего живого не должно бы остаться.
— Вызывай артиллерию! — приказал Батурин. Связисты успели дотянуть провод до артиллерийского командного пункта, и Батурин воспользовался телефоном, к которому испытывал слабость. Никаких тебе помех, кроме обрыва провод», — тем и хорош этот, считай
— Прошу огоньку на правый фланг, — попросил артиллериста. — Добавьте дымовых снарядов по встречному скату, держите их слепыми — чтоб ни одного прицельного выстрела по машинам.
— Понял тебя, «Метелица»! — весело отозвалась трубка. — А пулеметы в лощине?
— На них я управу найду. — Обернулся к начальнику штаба: — Передай танкистам: немедленно подавить пулеметы перед фронтом третьей роты. Я знаю, какие прицелы у танков, поэтому спрошу за каждую огневую точку, которая будет действовать больше минуты.
Батурин заранее распорядился подтянуть провод и к машине командира танковой роты, поэтому батальонная радиосеть оставалась свободной для управления ротами, форсирующими реку, что облегчало задачу. Соседи комбата прибавляли к его прозвищу словечко «хитрый»: «хитрый дед»… Батурин усмехнулся, незаметно потирая грудь. Он не был хитрым, только предусмотрительным. Еще с войны засело это в нем. Уходя в рейды, бойцы отряда говорили: если ты в состоянии взять с собой двести патронов, возьми двести двадцать — и шансы твои возрастут вдвое. Вдвое ли? Окруженные однажды эсэсовской частью, они уцелели только потому, что начальник штаба отряда перед выходом в рейд заставил каждых двоих десантников везти с собой на броне один снаряд для танковой пушки или ящик с патронами. Теми «лишними» снарядами и патронами, которые изрядно выматывали в рейде бойцов, только и отбились.
…Снова заволакивало дымом скат высоты в опорном пункте, часто и звонко били пушки танков, рассредоточенных у берега; прерывистым голосом, — видно, на ходу — докладывал командир третьей роты: высадился, ведет бой в лощине, продвигается, просит поддержать минометами.
«Ну вот, видишь, ничего страшного, что ты всех опередил нынче», — подумал Батурин, веселея, и сказал в микрофон:
— Огонек будет, а ты не останавливайся, да смотра там в оба, стыки держи да правому соседу огнем помогай — ему труднее, чем тебе.
— Понял, «Метелица», — ротный отозвался недовольным голосом. Еще бы: он впереди всех, другим подтянуться бы, помочь первому, так нет — самого помогать другим заставляют. «Во вкус, кажется, входит наш топтун и тугодум. Надо почаще замполита к нему посылать. — И острая, болезненная, как знакомый укол в груди, мысль: — Другой посылать будет, не ты…»
Поделиться книгой: