Тени прошлого

Здание Главного Управления Полиции.

Город Керинг.

Планета Офелия.

Шон Даско на работу сегодня опоздал: сломался дверной замок его жилого блока, вследствие чего пришлось ждать ремонтника. Полицейский патрульный опоздал на работу на целых сорок минут и был крайне удивлён большому скоплению своих коллег у двери кабинета начальника Управления — обычно к восьми сорока большая часть полицейских находится на маршрутах.

Ещё больше он был удивлён, когда заметил патрульных, у которых сегодняшний день являлся выходным.

— Что случилось? — спросил Шон у первого же человека, широкоплечего гиганта в голубой форме. Ростом гигант был не меньше двух метров, а шириной как минимум полтора, что невольно заставляло втягивать голову в плечи при его приближении.

— Какова!? И ведь кому-то повезёт! — ответ гиганта, на бирке которого чернела надпись «Служба безопасности космопорта», заставил Шона отпрянуть от него.

С каких это пор в здании Управления бродят психи?..

Не делая больше попыток узнать, что же происходит, Даско направился к своему кабинету, попутно обходя возбужденных полицейских, шепчущихся наперебой о чем-то своём, только психам известном. А в том, что все вокруг сошли с ума, Шон почему-то был глубоко уверен.

Не дойдя пары шагов до двери, ведущей в тихий, спокойный, ставший уже таким родным и таким надоевшим кабинет, Даско по внутренней связи услышал, лающий голос шефа — Собаки Баскервиллей, как за глаза его кликало почти всё Управление. От мысли, что придётся снова пробиваться через возбужденных полицейских, эпицентром внимания которых была замочная скважина в дверной панели кабинета шефа, пришло отчаяние. Именно так это чувство окрестил Шон. Нездоровый интерес окружающих к кабинету шефа и предстоящий визит в этот самый кабинет почему-то заставлял нервничать.

— Народ, разойдись! Дайте ему пройти! — пропел секретарь начальника Управления, худощавый мужичок в голубой форме и больших очках, яростно защищавший замочную скважину от форсированной атаки взглядов более чем тридцати пар глаз. Пропел, как Шону показалось, с явными оттенками восхищения и зависти в голосе.

Уже ничего не понимая и всячески противясь вызывать в голове мыслительные процессы, Даско подошёл к двери, открыл её и замер на пороге кабинета начальника Управления Полиции города Керинга, Хаккама Веласкеса.

Веласкес нервно ходил туда-сюда вдоль большого стола.

— Даско, где тебя черти носят?! Ты опоздал на целый час! — шеф явно был не в духе. Впрочем, не в духе он был всегда, но сегодня — особенно. Это было видно по красной от пота шее, выправившейся сзади из брюк форменной голубой рубашке и дергающемуся правому веку.

Не успел Шон раскрыть рта, чтобы начать извиняться за опоздание и придумывать мыслимые и немыслимые отговорки, как Хаккам Веласкес уже оказался около него. Небрежно оттолкнул, буркнув что-то нецензурное, и проорал в освободившийся дверной проём:

— Чего столпились, олухи!? Живо за работу! Клинский, разгони их!

Секретарь принялся что-то щебетать, но шеф захлопнул дверь, дергающейся походкой прошел к своему креслу, тихо, но весьма отчётливо бормоча проклятия в адрес всех полицейских Офелии, и сел за широкий, заваленный горами распечаток, микродисков и папок неизвестного назначения стол.

Напротив Хаккама-Собаки Баскервиллей сидела незнакомая девушка в полицейской форме. Именно эта девушка заставила Шона буквально врасти в пол, и именно она была причиной того, что за дверью шли ожесточенные баталии за право поглазеть в дырочку для ключа.

Она была прекрасна. Волнистые каштановые волосы едва доходили до плеч, обрамляя божественной, как подумалось Шону, красоты лицо с большими ярко-голубыми — в цвет форменной рубашки — глазами, маленьким, чуть вздёрнутым кверху носиком и ярко алыми, вызывающе красивыми губами, в которые бравый патрульный офицер Полиции тут же захотел яростно и страстно впиться. Стройную её фигуру свободная полицейская форма не скрывала, а наоборот подчеркивала. Незнакомка выглядела так, будто бы сошла с картинки забытой когда-то, но недавно возрожденной мультипликации «аниме».[4]

Девушка сидела в пол-оборота к шефу, смотря на противоположный угол, где стоял древний несгораемый шкаф черного цвета, успевший изрядно облезть. Было видно, что она сильно напряжена и растеряна. И это немудрено: в кабинет Собаки Баскервиллей все служащие Управления старались не заходить. Более того — обходить стороной. А если уж шеф вызывал, то шли доблестные патрульные к его кабинету с видом приговорённого к лазерной казни человека, внутренне беспрестанно крестясь. И всегда этих людей провожали молчаливые взгляды, в которых помимо сочувствия ясно читалась мысль «как-хорошо-что-это-не-я».

Вообще, Хаккам Веласкес был человеком незлым, но чрезвычайно вспыльчивым. А когда он горячился, то мог такое наговорить, так морально уделать, что люди, побывавшие в разных передрягах, где порой не раз приходилось рисковать своей жизнью, готовы были расплакаться и убежать подальше от этого «злого дядьки», как маленькие дети. Но — признавали все — Веласкес был прекрасным руководителем Управления Полиции, отличным организатором всех полицейских дел, и в разговорах, касающихся службы, был справедлив. И, наверное, мало таких людей, кто б его ненавидел. Боялись — все, ненавидели — единицы, не больше. Правда, офицер Даско не относился ни к тем ни к другим.

— Даско, ты случаем не отупел за выходные? Хотя было бы там чему тупеть. — Последнюю фразу, заставившую Шона наконец-то отойти от ступора, Веласкес произнес, выдергивая из-под груды каких-то бумаг тонкую зеленую папку. — Рапорт об опоздании напишешь потом, а сейчас ознакомься с этими бумагами. И побыстрее.

Даже если и нашлись б в кабинете шефа свободные стулья, он всё равно не потрудился бы пригласить Шона присесть. Не испытывая, тем не менее, никакого желания садиться, офицер принял из рук шефа папку, раскрыл её и углубился в чтение. Через несколько секунд он поднял на Веласкеса недоумённые глаза: в папке было личное дело некоего лейтенанта сейтского Флота Кейси. Ни фамилия («Или у сейтов нет фамилий?» — мимолетно подумал Шон), ни место последней службы инопланетного солдата ничего не говорили Шону.

— Что уставился на меня, как баран на старые ворота-то, а? — Веласкес, чуть подавшись вперёд, картинно округлил глаза.

— Сэр, я не понима… — не успел Шон закончить фразу, как Хаккам его перебил, цедя сквозь зубы:

— Даско, мой диагноз по поводу твоего отупения подтвердился окончательно… Офицер Кейси, подданство Сейтхента, прибыла сегодня утром на Офелию по программе обмена кадрами. И теперь это твой новый напарник, Даско. Попробуй у меня и в этот раз не понять.

Бросив последний, полный презрения и ярости взгляд в сторону Шона, шеф уставился на девушку, всё это время тихо сидевшую напротив него. Во взгляде по-прежнему было презрение:

— Лейтенант Кейси, вы можете приступить к службе немедленно.

— Слушаюсь, полковник Веласкес, — вставая, произнесла девушка тихим, чуточку низким и очень спокойным голосом. Так и не повернувшись к начальнику Управления лицом, девушка добавила, прикрыв глаза: — Разрешите идти?

— Да уж обрадуйте меня, молю покорно, — проговорил шеф не без сарказма, отводя взгляд от офицеров и начисто забывая о них.

Мысли в голове Шона перемешались, запутались, стали похожи на варёные макароны, но всё ж он твердой походкой подошел к двери, распахнул её, не замечая прыснувших во все стороны полицейских, и вышел из кабинета, бросив через плечо:

— Следуйте за мной, пожалуйста.

Шон присел в кресло и попытался отойти от, прямо скажем, тайфуна эмоций, обрушившегося за последние несколько минут. Предложил сесть вошедшей за ним девушке в такое же кресло по другую сторону стола, не большого доисторического великана, как у шефа, но кажущегося весьма внушительным в маленьком кабинетике.

Всё ясно. Ну, по крайней мере, ясно то, почему в Управлении царит такое возбуждение, почему Веласкес не на шутку раздражён, и почему он — Шон — так смутился, увидев красивую, но, в общем-то, обычную девушку.

Сейт.

Женщина-сейт.

Все представители Сейтхента красивы с точки зрения людей. Когда в человеческом обществе появляется сейт, он невольно заставляет всех, имеющих противоположный своему пол, влюбляться в себя. Влюбленность эта — своеобразный морок, наваждение, которое быстро проходит. Необъяснимый факт истории сосуществования двух рас. Но сейты действительно красивы. Сказать, почему все они так воспринимаются людьми, не сможет, наверное, никто.

Чуть больше века назад Человечество впервые столкнулось с цивилизацией Сейтхент. И люди, и сейты были крайне изумлены таким сходством в строении тел, практически идентичной структурой общества и одинаковыми принципами мышления. Не смотря на большую разницу в научно-техническом развитии, две цивилизации-близнеца сразу же стали друзьями. Только что вышедшие в Космос, прошедшие долгожданный Контакт люди, и древнейшая раса голубокожих сейтов.

И потому шеф сегодня крайне раздражен: он не любит чужих. И особенно — сейтов. Чем объяснить такое отношение Хаккама Веласкеса к «расе красавцев и красоток», Шон не знал, но был твёрдо уверен, что начальник жутко ненавидит сейтов. Возможно, на него их «чары» действовали по-другому: вызывали не огромную, но быстро проходящую любовь, а ненависть, которая проходила совсем не так быстро?

Обо всем этом думал Даско, перелистывая личное дело девушки, пока не вздрогнул, услышав её голос:

— А кабинетик у тебя уютный, не то что у Веласкеса. Кстати, мы можем сразу перейти на «ты», раз стали напарниками?

Похоже, она совладала с собой быстрее Шона, и теперь смотрела на него широко открытыми, чуточку печальными («Или это очередной морок?») глазами. Легкая улыбка коснулась алых губ, когда Даско оторвался от бумаг и глянул в её сторону.

— Конечно, офицер Кейси, — сухо ответил Шон после секундного замешательства. Пышные ресницы девушки порхали как ночные бабочки, завлекая его в омут прекрасных голубых глаз. — Нам уже нужно быть на дежурстве… Пойдём, что ли? Там и познакомимся получше.

ЭПИЗОД 4

Астропорт «Звезда».

Мегаполис Белла.

Планета Офелия.

На молодую девушку, сидящую за круглым столиком бара «Серебряная пыль» — лучшего бара столичного астропорта, проходящие за стеклянной перегородкой люди бросали взгляды: мужчины — восхищённые, женщины — завистливые. Хоть девушка и не принадлежала расе Сейтхент, а была человеком, но привлекательностью природа её не обделила.

На ней был чёрный, лоснящийся, плотно облегающий тело комбинезон, легкие туристические ботинки и тёмно-серая кожаная жилетка. Длинные светлые волосы обрамляли красивый овал лица и волнами спускались по плечам.

Из динамиков, вмонтированных в потолок и стены, тихо лилась спокойная музыка.

На столике перед девушкой лежали два билета на лайнер «Метрополия», возвышались два высоких бокала с радужными трубочками и фирменным коктейлем бара «Серебряная луна», а около мягкого изгибающегося кресла, на котором она сидела, закинув ногу на ногу, покоилась внушительных размеров тёмно-синяя туристическая сумка.

В баре больше никого не было, если не считать трех арха — грузных желтых ящериц, дремлющих в дальнем углу зала, где на них падало меньше всего света. Арха не выносят яркий электрический свет, а солнечные лучи и вовсе смертельны для них. По понедельникам, а тем более в понедельник утром, простой люд находится на работе, и посетителей в любом баре Офелии немного. «Звездная пыль» — бар исключительно для ожидающих вылета либо только что прилетевших, а если учесть тот факт, что последний челнок стартовал всего десять минут назад, а «Метрополия» должна была прийти на орбиту через полчаса, то сразу становится понятно, почему в лучшем баре астропорта так мало посетителей. Никаких других рейсов пассажирский терминал не ждал. Это на стартовых площадках, обслуживающих грузовые и военные суда, деятельность погрузчиков-разгрузчиков, заправщиков, техников и прочего персонала астропорта не затухает ни на минуту. Каждый час «Звезда» принимает и отправляет более десяти межзвездных судов, из которых лишь одно оказывается пассажирским.

Через пятнадцать минут двери бара с легким мелодичным перезвоном распахнулись, и к девушке в комбинезоне легкой походкой, в которой чувствовалась кошачья грация и стремительность, направилась другая девушка в точно таком же комбинезоне. У постороннего наблюдателя могло возникнуть ощущение, что девушки совершенно идентичны, но на самом деле это было не так, хотя определенная доля истины в этом ощущении присутствовала.

Рыжие волосы были собраны в прическу «а ля торнадо над Невадой», кожаная жилетка имела светло-серый оттенок, а вместо туристических ботинок на стройных ножках вошедшей красавицы блестели черные лакированные сапожки на высоком каблуке.

Поставив в точности такую же огромную спортивную сумку рядом со столиком, девушка плюхнулась в кресло напротив светловолосой и звонким голосом, улыбаясь, произнесла:

— Привет, Лика! Извини, что опоздала.

Вместо ответа движением руки с длинными, покрашенными серым лаком ногтями, Лика придвинула к гостье билеты. Движение получилось настолько изящным, что даже сонный арха крякнул и сменил цвет кожи.

Взяв один из билетов и раскрыв его на последней странице, рыжеволосая «а ля торнадо» скользнула по нему взглядом. Ослепительная улыбка озарила лицо девушки. Звенящим от радости голосом она воскликнула:

— Как тебе удалось достать билеты в первый класс? Они ведь бешеных денег стоят!

— Тинка, мы ведь с тобой не сейтские соплячки… Просто кого-то из толстосумов ссадят на Офелии по подозрению в шпионаже, — здесь она скорчила ехидную гримасу. — И не без оснований, надо сказать! Ну а два прелестных юных создания полетят на Землю вместо них, ведь номера люкс на таком лайнере не должны пустовать.

— Превосходно! И когда мы вылетаем?

— Через пятнадцать минут «Метрополия» встанет на орбите, час на спуск челнока, минут десять на всякие формальности… Короче, часа полтора ещё есть.

Тина взяла бокал с коктейлем, задумчиво попила из трубочки слабоалкогольную смесь местного пива, яблочного сока и чего-то ещё, вернула бокал на место и произнесла:

— Вкусно… Слушай, раз есть ещё время, давай прошвырнемся по местным «дьюти-фри», а? Все равно ведь делать нечего.

Магазины «дьюти-фри» были в любом космопорте. Свободные от пошлин товары пользовались бешеным спросом у некоторых рас, несмотря на то, что большинство космопортов Галактики были провинциальными, и торговали там абсолютно ненужным и безвкусным хламом. Столичные же космопорты обладали действительно хорошими магазинами, где можно было купить абсолютно всё.

Допив свой коктейль и поставив бокал на столик, Лика кивнула головой, от чего её кудри пришли в движение, и сказала, вставая:

— Пойдем.

Легко подхватив свои, казалось, тяжеленные сумки, девушки грациозными походками, виляя красивыми бёдрами в обтягивающей синтетике и синхронно переставляя стройные ноги, направились к сектору паспортного контроля.

В этот момент на борту заходящего на стационарную орбиту туристического лайнера экстра-класса «Метрополия» началась легкая паника. Пришло срочное сообщение из Управления Разведывательных Операций, в котором говорилось, что два высокопоставленных чиновника с Земли обвиняются в шпионаже в пользу молодой расы цукхафалисов. Капитану лайнера было приказано арестовать шпионов и под конвоем отправить на Офелию для дальнейшего разбирательства.

ЭПИЗОД 5

Колонизатор «Колубм-4».

Стационарная орбита планеты 54-ON122.

— Есть касание! Мы сели, Орбита. Приступаем к разгрузке.

Посадочный модуль грузно опустился на травянистую почву. Все шесть опор на добрую треть метра погрузились в грунт. В днище модуля раскрылся зев лифта, и платформа с дроидами строительно-монтажного профиля медленно опустилась. Дроиды тут же приступили деловито сновать между опорами, стаскивать с платформы различные ящики, блоки электроники и прочий, понятный только им и техникам груз. Началось строительство первого контура будущей базы колонистов на планете Зеленая.

На мониторах, транслирующих изображения с различных камер посадочной шлюпки, было видно, как уже облаченные в рабочие скафандры техники Василий Петров и Вайко Тернет опускаются на лифтовой платформе вместе с последней партией груза и дроидов.

Когда платформа остановилась, достигнув почвы, Василий секунду помедлил, а затем уверенно сделал шаг в опаленную тормозной струей траву.

— Как говорится, маленький шаг для человека — это большой шаг для человечества.

Сие есть цитата. Такие слова сказал первый человек, в далеком 1969 году впервые ступивший на иную планету. Пусть то была всего лишь Луна — спутник Земли. Полет легендарного героя древности нес в себе прежде всего символический смысл, и значимость свершенного им подвига огромна. Нил Армстронг, так его звали, в двадцать седьмом веке получил за свой подвиг миллионы бронзовых, мраморных, серебряных, гипсовых и прочих бюстов. Его портрет украшает миллионы коридоров солидных учреждений от Флота, его знаменитую фразу пишут золотом на медалях «За освоение планеты» и на памятных открытках. Наравне с Армстронгом бешеной популярностью у людей до сих пор обладает другой астронавт древности, Василий Гагарин. Пожалуй, никому еще за семьсот лет не удалось улыбнуться более обаятельно, чем Гагарин перед своим первым стартом в космическое пространство. Перед первым стартом Человечества. Харизматическая личность Гагарина оказала огромное влияние на всю современную астронавтику в том плане, что даже прогулочная яхта, отшвартовываясь от заправочного пирса где-нибудь у богом забытого астероида, бросает в пространство сигнал старта из одного-единственного слова: «Поехали!».

От слов Петрова Вайко Тернет прыснул:

— Не мельчи с шагами, плагиатор! По твоей собственной логике выходит, что чем больший шаг ты сейчас сделаешь, тем лучше человечеству будет.

Тернет, конечно же, шутил. Он сам находился в состоянии возбужденного полета.

— Когда-нибудь эта планета станет процветающей колонией Человечества, — Василий не заметил сарказма в словах напарника. Он был слишком взволнован. — Надо будет какой-нибудь местный горный хребет или широкую реку назвать в честь нас.

— В полукилометре на норд-норд-ост вижу холмик, — указал рукой Тернет. — Назови его как-нибудь. Например, Холмик Имени Великого Колонизатора Василия Петрова и его скромного напарника Вайко Тернета!

Тернет снова прыснул, а Василий, заметивший на этот раз, что над ним аккуратно издеваются, пробубнил:

— Идиот.

Такие разговоры в эфире были обычным делом. Колонисты, даже если колонизируют уже далеко не первую планету, всегда нервничают. Болтовня, полушутливая-полурабочая, помогает снять волнение. Ведь, как-никак, момент, когда ты фактически приравниваешься к герою, не может не волновать. Все их реплики слушали в рубке корабля, оставшегося на орбите, но качество связи с каждой минутой ухудшалось.

— Ребята, вас всё хуже слышно. Связь скоро окончательно накроется из-за этой грозы. У вас там ещё не капает, кстати? — Капитан изредка вступал в разговор с техниками. Вообще, сейчас на планете работала автономная команда, и капитан своими советами не мог помочь: не разбирался он в технологии постройки первичных комплексов, в программировании дроидов и так далее. Поэтому он просто слушал радиоэфир, мрачно смотрел на приближающиеся черные тучи, в которых беспрестанно вспыхивали электрические разряды, и душу его заволакивало такое же черное, клубящееся, нехорошее предчувствие.

— Орбита, через какое время связь прервётся? — было уже непонятно, кто из техников спросил, потому что сигнал перебивал громкий треск помех.

— Через пять-шесть минут. Примерно на два часа, — сообщил офицер связи.

— Если вдруг почувствуете какую-то опасность — немедленно эвакуируйтесь, — добавил капитан.

— Так точно, Орбита. За нас не беспокойтесь.

Ещё около шести минут в эфире слышались шутливые ругательства техников, на экранах мониторов были видны, хоть и через мельтешащую завесу помех, далекие деревья — модуль сел на поляне диаметром около километра, — а потом сигнал пропал. Огромная наэлектризованная смесь турбулентных потоков, воды, ионов и озона накрыла лес и поляну с колонистами.

Теперь оставалось только ждать.

Хоть капитану и надоел до чертиков это полёт, эта реабилитация и этот корабль, но за три недели к своей команде он привязался. И теперь волнение за ребят, находящихся на поверхности планеты среди снующих туда-сюда дроидов, дурацкое предчувствие чего-то нехорошего заставляло капитана бесцельно ходить по рубке на манер броуновской частицы. Отдав распоряжение о подготовке десантного бота на случай экстренной эвакуации колонистов и получив ответ, что бот уже давно находится в полной готовности, так как капитан отдавал аналогичный приказ пятью минутами ранее, он отстраненно подумал о преимуществах инф-каналов. Но пока техники не возведут энергоустановку достаточной мощности, связи с поверхностью посредством инф-канала не будет.[5]

Время текло мучительно долго. Капитан, привыкший к высоким скоростям атмосферных истребителей, к быстрым динамичным полетам и воздушным баталиям, больше всего на свете не любил ждать. Ожидание для него было подобно китайской пытке, когда из подвешенного над тобой ведра по каплям, медленно, словно в водяном хронометре, сочится обычная вода. Она капает тебе на голову и сначала вроде бы даже и не замечаешь её, с облегчением благодаря бога о столь невыразительной и безболезненной экзекуции. Но проходит какое-то время — полчаса, час, — и это капание начинает чертовски сильно раздражать. Каждая капля при ударе о голову или шею вызывает все более и более нарастающую боль, шум в ушах напоминает морской прибой, вот только море — из настоящего кипятка, который стекает по телу и оставляет глубокие кровоточащие раны. Не остается ничего существенного, лишь боль и кипящие волны. Все секреты и тайны обесцениваются и становятся пустым звуком. И если никто не придёт и не снимет висящее над головой ведро, то мозги перемешаются и сомнут разум, вызвав страшное сумасшествие.

С чем-то подобным ассоциировалось ожидание для капитана.

Как и предполагалось, сигналов с поверхности планеты не поступало в течение двух часов, и лишь по прошествии этого времени его из раздумий вывел голос офицера связи:

— Кажется, мы что-то принимаем! Сэр, я вывожу сигнал на мониторы.

Вся рубка погрузилась в бешеный танец белесых помех — очевидно, сигналы с видеокамер ловятся по-прежнему плохо («Или они повреждены…»). Лишь на главном, самом большом экране, из хаоса помех постепенно проступало изображение. Надпись в правом верхнем углу монитора говорила, что это камера, вмонтированная в шлем скафандра Вайко Тернета. Разобрать что либо было пока слишком тяжело.

Несколько секунд связист пытался настроить изображение, и в конечном итоге ему это удалось («Просвет в тучах…»). На главном мониторе, дублируясь и на всех прочих экранах рубки, из беспорядочного мелькания радиопомех резко выскочила картинка, передаваемая камерой Тернета.