Тебе посвящается

– Мама, – заговорил он быстро и возбужденно, – я сейчас вернусь!.. Нет, ничего не произошло. Сейчас ко мне зайдет мой товарищ, с которым мы на одной парте сидим. Вот и все.

Почему-то он говорил о Лене в мужском роде, несмот­ря на то что соседям предстояло, конечно, ее увидеть, и вообще не к чему было напускать туман.

– А как фамилия товарища? – спросила мать. – Это не Гайдуков?

– Его фамилия Холина, – ответил Валерий, продол­жая упрямо говорить о Лене в мужском роде. – Мы сей­час придем. – И, желая показать, что во всем этом нет решительно ничего потайного, добавил, убегая: – Жень­ка, ты заходи! Мы тебе по алгебре поможем.

Чего хотелось Валерию в тот вечер? Его желания бы­ли определенны: чтобы Лена понравилась матери сильно, восхитила бы ее, чтобы мать не показалась Лене замкну­той, суховатой и непременно приглянулась; чтобы все втроем они о чем-нибудь весело беседовали – пусть, на­пример, мать примется подтрунивать над тем, как косно­язычно он выражается: это у нее получается забавно и не­обидно.

Но вышло все немного по-другому.

Мать, как это случалось с ней только в минуты боль­шого смущения, была церемонно и как-то даже старо­модно вежлива. Стол оказался очень хорошо сервирован­ным – так хорошо и тщательно, что это ошеломило в пер­вую очередь самого Валерия, который и разостланную узорчатую скатерть и расставленную на ней посуду – ободок черный с золотом – видел до этого в употреблении не более трех раз в жизни.

Ольга Сергеевна угощала Лену, чересчур часто осведомляясь, не подлить ли ей чаю, а Валерий, морща лоб, си­лился вспомнить что-нибудь очень смешное. Ему казалось, что сейчас самое важное – рассмешить мать и Лену: это разрядит напряжение. Но он не мог ничего припомнить.

Внезапно вошел Женя, причесанный и одетый так, как мальчики его возраста бывают причесаны и одеты лишь в дни именин. Поздоровавшись, Женя сел за стол напро­тив Лены и стал молча в упор на нее смотреть.

– Тебе задачу помочь решить? Мы это в два счета... – сказал Валерий, объясняя Женино появление.

– Задача решена, – кратко ответил на это Женя, не отрывая от Лены внимательных глаз.

«Черт, как его вытурить? – подумал Валерий, готовый провалиться сквозь землю. – Он, кажется, рано спать ло­жится...»

Тут Валерию повезло. Постучала Марина Петровна:

– Женечка, домой! Пора спать.

Женя покорно встал. Но, прежде чем увести его, Ма­рина Петровна стала зачем-то оживленно рассказывать, каким был Валерия в детстве. Она сообщила, что он не терпел купаний в корыте, что он – удивительно! – охот­но раздаривал свои игрушки друзьям, что он был задири­стым, но на редкость рассудительным мальчиком, и, нако­нец, что он совсем не играл с девочками – никогда их не принимал в мальчишечьи игры.

– Ни в какую не принимал, стороной обходил! – И Марина Петровна рассмеялась, оттеняя этим смехом ту разительную перемену, которая с тех пор произошла.

После этого Ольга Сергеевна коротко, но опять-таки неизвестно зачем, поведала о том, как Валерий, семи лет, заболел дифтеритом, который сперва приняли за ангину, а встав в первый раз с постели, спросил:

«Мама, я теперь больше не пациент?»

Валерию подумалось, что, слушая все это, Лена, навер­ное, жалеет о потерянном вечере. А она видела его смяте­ние и сочувствовала ему.

Марина Петровна и Женя ушли, Ольга Сергеевна не мешала сыну и гостье, только изредка вставляла свое сло­во, но все-таки Валерий вел себя несколько принужденно, потому что вспоминал все время о речи Зинаиды Василь­евны, напастях, грозящих Хмелику и Борису, о дурацком примирении с Игорем по телефону... Но обо всем этом не­удобно было говорить в присутствии матери – и не потому даже, что не улыбалось ее в это посвящать: слишком долго пришлось бы вводить Ольгу Сергеевну в курс собы­тий. И он ждал: может, мать отправится сейчас на кухню с посудой, и они останутся одни.

В это время явился Игорь. Он взросло поздоровался с Леной – пожал ей руку, учтиво поклонившись всем кор­пусом, – отчетливо произнес: «Добрый вечер, Ольга Сер­геевна!» – и, как бы покончив на этом с торжественной частью, шумно похлопал Валерия по спине.

– Был сегодня в ТЮЗе, – сказал он. – Открывается занавес, приглядываюсь: очевидно, на сцене педсовет, а может, собрание родительское – тетеньки в белых блу­зочках про что-то рассуждают резво так, правда... Потом одна говорит: «Честное пионерское!» В чем, думаю, дело? Оказалось, совет отряда изображается. Пожилые артистки представляют пионеров. Нельзя, понимаешь, на это из первых рядов глядеть – а я как раз во втором сидел...

Игорь рассказывал о спектакле гораздо свободнее и ко­мичнее, чем по телефону. Валерий слушал его со смешан­ным чувством: и признателен был за то, что тот всех раз­влек, и претило немного то, что у Игоря такое прекрасное расположение духа, когда в школе вчера все вышло до­вольно нескладно. Тем не менее Валерий временами фыркал, а Лена даже хохотала. И, смеющаяся, так нра­вилась Валерию, что, в конечном счете, он получал от шуток Игоря истинное удовольствие.

О теме спектакля Гайдуков говорил немножечко свы­сока, а когда Лена от спектакля перевела было разговор на последние школьные новости, взмолился:

– Ребята! В воскресенье – увольте! – и прижал ру­ку к груди, на миг изнеможенно уронив голову, – жест, к которому куда чаще прибегают актеры на сцене, чем люди у себя дома.

Валерия покоробило. Он увидел, что и лицо Лены ста­ло неприязненным. И не в наигрыше было дело. Игорь, если «декламировал», сам обезоруживающе над собой под­смеивался; кому-кому, а ему рисовка не была свойственна. Задевала самая суть слов Гайдукова. И, оставшись с Леной наедине – после того как все трое вышли на улицу, Игорь тотчас простился, – Валерий недобро сказал:

– Вот какой молодец! – Он кивнул в сторону, куда удалился Гайдуков. – А у Кавалерчика небось перерыва на воскресенье не было...

– И у нас с тобой! – отозвалась Лена, и Валерию ста­ло жарко от радости, что она объединила их в этой фразе.

Остаток вечера ему везло. Было скользко. Прохожие осторожно ступали по прозрачной наледи, тускло отсвечи­вающей лишь вблизи от фонаря. Какая-то женщина опро­кинулась навзничь; коробка консервов, выпавшая из ее рук, пролетела по мостовой целый квартал со стремитель­ностью шайбы. Возле них кто-то судорожно дернулся, сохраняя равновесие. Был веский повод взять Лену под руку. Валерий им воспользовался.

Они шли не торопясь.

– А вы с Игорем дружите? – спросила Лена.

– Да, – ответил Валерий. – Наверное, так с класса шестого приятели. Он здорово начитанный парень, но не задается, не строит из себя, знаешь...

– А ты начитанный? – прервала Лена.

– Я приключенческую литературу почти всю прочи­тал, – ответил Валерий. – И, кроме того, классическую, конечно... Но классическую не всю, – добавил он честно.

– Классическую – «кроме того»? – переспросила Ле­на голосом, хотя и не столь беспощадным, но все-таки смахивающим на тот, которым осведомлялась когда-то на­счет Макаренко.

– Классическую тоже люблю... – сказал он, как тогда теряясь от ее почти надменного тона.

– Тоже так тоже... – Лена помолчала минутку, пого­няла перед собой уголек, точно в «классы» на ходу поиг­рала. – А мне твой Игорь что-то не очень... – Она скроила гримасу.

– Мой! – Он усмехнулся. – Я вчера решил: отрезано, был ты мне другом, хватит!

– Это когда он на комитете с Галиной в «балду» сра­жался?

– Да. Ты откуда узнала?

– Оттуда! Ты волком на него смотрел – вот откуда!.. А потом ничего не сказал?

– Почему? Сказал.

– Что же, интересно?

– Что, мол, дружба врозь. Ну, не в таких, может, словах... Да он понял.

– Ого! – произнесла Лена. В ее голосе было чуть-чуть завистливое уважение к такой прямоте и одновременно робость перед нею. – Что же он тогда к тебе сего­дня явился?

– Так мы днем вроде помирились, – неохотно ответил Валерий.

– Помирились? Это как же? – И, так как он запнул­ся, ответила сама: – Я знаю – так! – Лена высвободила руку, согнутым мизинцем зацепила мизинец опешившего Валерия и, откровенно издеваясь, пропела младенческое заклинание: – «Мирись, мирись, никогда не дерись! Если будешь драться – не буду играться!..» Вот так вы и поми­рились, – уже не дразня, спокойно закончила она.

– Значит, думаешь, я на попятный пошел, да? – спросил он тоном мальчишки, ударяющегося в амби­цию. – Думаешь, да? – повторил он, цепенея от сознания, что ведет себя несолидно, неуместно и падает в глазах Лены.

Она не ответила, только взглянула на него, точно не узнавая. И тогда Валерий, желая погасить этот взгляд, следя больше за ее глазами, чем за собственными словами, рассказал, каким скоропалительным и случайным было его примирение с Игорем, почему он скомкал разговор. Где-то в середине последнего слова его точно опалило: выдал се­бя! Проболтался! Она, конечно, все поняла...

Он шел и смотрел неотрывно себе под ноги, потом ско­сил глаза на Лену. Она тоже смотрела себе под ноги, лицо ее было темно-розовым от смущения... И выглядела не уве­реннее его.

– Чудак, – сказала наконец Лена, – я же тебе все равно дозвонилась бы!

Он был счастлив. Ведь Лена сказала это, не пропустив мимо ушей его слова, нет, а в ответ на них! Ее ответ значил, что ей не надоело б еще и еще раз опускать в прорезь автомата монету, слышать короткие гудки, снова занимать очередь к будке и опять набирать его номер... Это было замечательно! Это была почти что взаимность!

– Валерий, – проговорила Лена, – а мы так и не при­думали, как защитить твоих малышей. – Вероятно, она вспомнила об этом потому, что они прошли мимо той под­воротни в школьном переулке, где всегда топтались под­ростки, которых невольно сторонятся прохожие.

– К завтраму будет придумано! – пообещал Валерий. Ему сейчас все было под силу.

– И тогда мне скажешь?

– Конечно.

– Уж, пожалуйста, меня как члена комитета держи в курсе деля. Ладно?.. – спросила она, улыбнувшись ему.

– Ладно, член комитета, – ответил он ворчливо и все-таки очень мягко.

Ему хотелось немедля о ней позаботиться, сейчас же от чего-то оберечь, и тяготило, что нет для этого повода.

– Не холодно? – спросил Валерий.

Гуляя, они сделали изрядный крюк и только теперь повернули в сторону ее дома. Навстречу порывами дул ветер, взметая сор и даже дробленый шлак, которым посы­пали наледь.

– Нет, что ты... Ой!.. – Лене что-то попало в глаз – должно быть, частица шлака.

Она стала спиной к ветру, и Валерий скомандовал, по­вторяя то, что, бывало, говорила ему мать:

– Не три! Надо хорошенько поморгать!

Она покорно и старательно заморгала, потом сказала:

– Кажется, прошло...

– Ну, больше тебе ничего не попадет в глаз, – заявил Валерий.

Он крепко взял ее под руку, и они зашагали: Вале­рий – лицом, а Лена – спиной к ветру. Когда у Валерия заслезились глаза, Лена предложила перемениться роля­ми, однако он не согласился.

Он вел Лену так, что режущий ветер не касался ее ли­ца. И он был горд, точно способ ходьбы задом наперед являлся важным изобретением, к тому же ему принадле­жащим.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Валерий действительно придумал, как защитить ма­лышей, и очень скоро – на другой день. Когда, насвисты­вая, подбрасывая и ловя только что купленный батон, он шел из булочной, его остановил тренер юношеского спор­тивного общества. Так как Валерий пропустил несколько последних тренировок, то встрече не обрадовался. Но тре­нер ругать его не стал.

– Смотри, сегодня обязательно приходи, – только и сказал он, не очень-то сурово грозя Валерию пальцем. – Летом зачастил, теперь манкируешь.

– Точно приду! Я не манкировал, Федор Василье­вич... – начал Валерий, которого проняло, как всегда, если с ним говорили менее резко, чем он заслуживал. – Тут по­лучилось то...

Но Федора Васильевича отвлек проходивший мимо зна­комый, а повернувшись через минуту к Валерию, он спро­сил:

– Теперь-то здоров? – Будто Валерий только что жа­ловался ему на хворь.

И Валерий, опустив голову, как если б перед этим на­врал про болезни, ответил:

– Теперь – да.

На занятии боксерской секции, когда он снова после перерыва молотил по «груше», а слева и справа делали то же другие ребята, ему как раз и пришла в голову мысль...

Вечером, когда к парням, роившимся, как всегда, у во­рот большого двора в школьном переулке, присоединился Шустиков, – закурил, сплюнул, вообще начал было нето­ропливо обживаться в приятном обществе, – перед воро­тами остановился маленький отряд. Это были десять юных боксеров с одинаковыми чемоданчиками и руками, тяже­лыми даже на вид. Предводительствовал отрядом Валерий.

– Есть разговор! – обратился он к Шустикову и про­чим.

Боксеры окружили их полукольцом и опустили чемо­данчики на землю.

– Значит, вот, – сказал Валерий. – Если мальцов из нашей школы кто тронет... Ясно?

– А ты и есть защитник юных пионеров? – спросил парень, в котором Валерий узнал того самого, что осенью пристал к нему и Игорю.

– Вот-вот, защитник, – сказал из-за плеча Валерия товарищ по боксерской секции. – А дело так будет постав­лено: юный пионер, допустим, сам себе ненароком шишку набьет, а мы вас за бока будем брать. Вот как будет дело поставлено!

– Ты сперва до боков доберись! – хорохорился тот же парень.

– Хук – справа, хук – слева, и ты повис на кана­те, – пояснил Валерий.

– Хватит справа, слева – не надо, – сказал коллега Валерия.

– Все понятно? – осведомился Валерий.

Юные боксеры сделали шаг вперед и сжали кулаки. На языке военных это называется демонстрацией силы.

– Нужна нам ваша мелюзга! – осторожно огрызнулся кто-то.

– А тогда – р-разойдись! – скомандовал Валерий.

Приятелей Шустикова было не меньше, чем боксеров, но они оценили силы противника. Со словами: «Неохота связываться, а то б я им...» – парни стали независимо оттягиваться в глубь двора. И тут Шустиков, который в продолжение всего обмена любезностями помалкивал – покуривал, чмокая при затяжках, с видом бесстрастного наблюдателя распри, – поднялся на крыльцо и хрипло крикнул Валерию:

– Довоюешься, сволочь! – и рванул на себя боль­шую, обитую войлоком дверь.

Но то ли дверь отсырела (крыльцо было запорошено снегом), то ли, против обыкновения, заперта – так или иначе, она не распахнулась. А Валерий в несколько прыж­ков достиг крыльца, обхватил Шустикова, повернул к себе спиной и прижал грудью к скрипнувшим, качнувшимся перильцам.

Высвободиться Шустиков не мог. Заступничество при­ятелей выражалось в покрикиваниях, вроде: «Чё те от не­го надо?!» – бодрящих, но, в сущности, безрезультатных. На секунду Алексею показалось, что Валерий, навалив­шийся на него всей тяжестью, его отпустил. Однако через мгновение Саблин внезапно приподнял Шустикова за шта­ны и ворот над перильцами, встряхнул, багровея от уси­лия, и разжал пальцы.

Расстояние до земли, вернее – до мягкого сугроба, рав­нялось полутора метрам. Лететь было недалеко, хотя и унизительно.

Нырнув в снег (он ударился только коленями), Шусти­ков сразу же вскочил, равномерно облепленный снегом. Валерий, отступивший к своему отряду, сказал:

– Пока!

И тут заливисто захохотал трехгодовалый мальчонка, насыпавший совком снег в игрушечный грузовик, который он, сопя, тащил за собой на тесемке в глубь двора. Маль­чонка движением, уморительно-неожиданным для такого маленького, кинул в сторону совок, сел в снег (а пропади все пропадом, дайте посмеяться вволю!) и захохотал безудержно, как хохочут маленькие в кукольном театре, ко­гда разойдутся.