Прелестные наездницы

– «Они» – это те, которые просто любят совать везде нос?

– Совершенно верно, – ответила вдова. – Вы же не можете ожидать, что о вас не будут говорить. Ведь ты довольно важная персона, а леди Бромптон – признанная красавица. Кроме того, всем прекрасно известно, что она и ее муж живут раздельно.

– Ну, тогда я обрадую тебя, бабушка, новостью о том, что этот роман закончен. На какое-то мгновение – но лишь на мгновение, заметь, – был соблазн забыть про все условности и попросить уехать со мной это безответственное, необузданное создание. Жизнь с ней была бы очень бурной, но и занимательной. Но я никогда не был по-настоящему серьезен, как, впрочем, и она. Леди Бромптон теперь решила жить за границей. Римское общество ценит ее довольно яркую индивидуальность.

Вдова издала вздох, который, казалось, исходил из самых глубин ее существа, вздох удовлетворения и облегчения. Она коснулась пальцами руки своего внука.

– Я рада, мой мальчик, – сказала она. – Ты – потомок старой и гордой семьи. Я не допустила бы, чтобы твоя мать вышла за твоего отца, если бы сомневалась, что род Манвиллов достоин чести породниться с родом Торнов. С незапамятных времен мы не были замешаны ни в какие скандалы; среди нас не было ни предателей, ни воров, ни разведенных, и я бы не позволила, чтобы это случилось сейчас.

– Что касается меня, то этого не случится, – серьезно сказал лорд Манвилл. – Можешь быть в этом уверена, бабушка. Это было лишь какое-то затмение, минутное безумие.

– Мне кажется, что, пожалуй, именно поэтому Ее величество послала за мной, – сказала вдова. – Она знала, что если я приеду в Лондон, то обязательно встречусь с тобой. Но она не могла позволить себе повторять какие-то скандальные пересуды, зная, что нет ничего определенного, в чем она могла бы обвинить тебя.

– Это верно. Нет ничего определенного, в чем хоть кто-нибудь мог бы обвинить меня, – подтвердил лорд Манвилл. – Я достаточно серьезно отношусь к истории нашей семьи и обещаю тебе, бабушка, что когда я в конце концов женюсь, если женюсь вообще, то лишь на той, против которой ты не будешь возражать.

– Такая речь любимого отпрыска должна была бы, конечно, обрадовать меня, – сказала вдова. – Но мне было бы намного приятнее услышать, что если ты и женишься, то на той, кого полюбишь.

– Я думаю, это в высшей степени маловероятно, – ответил лорд Манвилл.

Произнося эти слова, он встал, пересек комнату и позвонил в колокольчик. Вдова наблюдала за ним с выражением грусти в глазах. Она знала, как никто другой, что рана, так безжалостно нанесенная той девчонкой – охотницей за титулами десять лет назад, все еще не зажила.

– Карету ее светлости, – сказал лорд Манвилл лакею, явившемуся на звонок. – Я бы еще поговорил с тобой, бабушка, но мой конь ждет меня, а так как он всегда чрезмерно горяч, конюхам будет трудно удержать его.

– Хорошо, что, как и я, любишь таких лошадей! – отозвалась вдова. – Я никогда не могла терпеть этих расхаживающих взад и вперед животных, похожих на детских коней-качалок, и четвероногих тюфяков, на которых девушки из общества резвятся в Гайд-парке. Если уж лошадь – так лошадь, а если мужчина – так мужчина – вот и все, что мне когда-либо было нужно в жизни.

– Ты подаешь мне плохой пример, бабушка, – нежно сказал лорд Манвилл. – Если бы я слушал тебя, моя репутация была бы еще хуже, чем теперь. Даже Адриан сказал, что ему стыдно слушать, как его друзья говорили обо мне в Оксфорде.

– Стыдно! – с раздражением в голосе воскликнула вдова. – Глупый молодой фат!

– Адриан сообщил также, что у них есть для меня и кличка, – сказал лорд Манвилл. – И знаешь какая?

– Конечно, знаю, – ответила его бабушка. – «Сердцелом»! Ничего ужасного здесь нет, это говорит о том, что ты достаточно силен духом.

– Как я уже сказал, мэм, вы подаете мне плохой пример, – усмехнулся лорд Манвилл. – Полагаю, ты поедешь сейчас к себе в деревню. Если лондонская жара совсем уж измучает меня, я приеду к тебе погостить.

– Лучше проведи это время в усадьбе Манвилл, – предложила вдова. – Мне не нравится, что дом стоит пустой. Кроме того, когда хозяина нет, слуги отбиваются от рук.

– Я приму твой совет к сведению, – сказал лорд Манвилл.

– И еще одно, – продолжила вдова, когда они медленно шли по лестнице по направлению к холлу. – Не позволяй Адриану слишком долго скучать в Оксфорде, встречайся с ним. Помни: от любви есть лишь одно противоядие – другая любовь.

Смех лорда Манвилла эхом прокатился по холлу. Затем он вполне серьезно сказал:

– Я напишу ему сегодня вечером, чтобы он приехал погостить в усадьбу Манвилл, как только закончится семестр.

– И привези туда нескольких девушек, чтобы развлечь его, – посоветовала вдова. – Прелестная наездница сможет отвлечь его мысли от дочери священника. К тому же, может быть, ты и прав, и уже пора примириться с тем, что эти «укротительницы» объезжают для нас лошадей и мужей, делая их не такими опасными.

– Ты самая мудрая женщина из тех, кого я знаю, – ответил лорд Манвилл, помогая вдове сесть в карету.

Карета была старомодной, с мягкой обивкой сидений, с кучером и двумя лакеями в ливреях ярких цветов с гербовыми пуговицами; эти люди поседели на службе у вдовы.

Они приветствовали лорда Манвилла сияющими улыбками, когда тот спросил, как у них дела, и не забыл осведомиться об их женах и детях. Затем он отошел чуть в сторону, и экипаж тронулся. Старая леди рукой в перчатке помахала лорду из окна.

Едва экипаж скрылся из виду, как появились конюхи, ведя Грома – горячего жеребца в белых яблоках; он становился на дыбы, гарцевал и брыкался, чтобы продемонстрировать свою независимость.

Дворецкий протянул лорду Манвиллу цилиндр и хлыст. Посадка в седло представляла некоторую трудность, но прошла успешно, так как в присутствии лорда Гром несколько успокоился, и они тронулись по направлению к парку.

Лорду Манвиллу надо было о многом подумать, когда он ехал рысью по Холл-стрит. Он проигнорировал приветствия нескольких знакомых, пока достиг Парк-Лейн. Затем он въехал в Гайд-парк через Стенхопские ворота и сразу на въезде услышал бой Биг Бена и понял, что, несмотря на все заминки, происшедшие этим утром, несмотря на своих неожиданных посетителей, он все равно успевает на встречу с Лэйс возле статуи Ахилла.

Уголки его иронически изогнутых губ слегка приподнялись при мысли о ней. Она выглядела очень соблазнительно, со своими темными волосами и восточного разреза глазами, которые, казалось, таили в себе намек на какую-то тайну. Лорду Манвиллу пока еще не удалось выяснить правды ни о ее происхождении, ни о ее прошлом. Всегда проходит некоторое время, прежде чем женщины начинают рассказывать о себе. Хотя все это его не очень-то интересовало.

Бесспорным представлялось лишь одно обстоятельство: верхом она ездила превосходно. Он уже решил, что должен купить ей коня, который был бы достоин ее красоты и являлся предметом зависти ее друзей. Он помнил, что Лэйс уже говорила ему об одном коне, который ей нравился, но забыл, где она видела его. Возможно, это было в Таттерсолзе.

«Не забыть бы заглянуть в каталог», – сказал он себе.

Он подумал о том, что ему нравится тратить деньги на Лэйс. Она была новым приобретением и уже неплохо проявила свою благодарность за серьги с бриллиантами, которые он ей подарил. Лорд Манвилл знал, что ему довольно скоро придется пополнить ее коллекцию.

Деньги для него не имели значения: он был богат. Он мог позволить себе любые траты, и, если женщина была приятна ему, он охотно платил за свои развлечения. Он вспомнил тревогу на лице своей бабушки, когда она говорила о леди Бромптон.

«Это в последний раз, – сказал он себе, – когда я имел дело с кем-либо, принадлежащим к моему классу. Это всегда связано с неприятностями».

Тем не менее приключение это было возбуждающим и захватывающим, потому что попирало установленные нормы. Но теперь появилась Лэйс с ее завораживающими глазами и манящими алыми губами. И они не были связаны никакими светскими условностями.

Было приятно думать о том, что он вновь ее увидит. Лорд Манвилл слегка подбодрил Грома хлыстом и продолжил свой путь к статуе Ахилла.

Глава IV

Въехав на Пегасе в Гайд-парк через мраморную арку, Кандида с интересом огляделась.

Слева от нее была Парк-Лейн, где, как она уже знала, находились дома знати. А в парке среди клумб, полных ярких цветов, под большими деревьями с распускавшимися весенними листьями она увидела и самих аристократов, сидящих в сверкающих каретах, запряженных великолепными лошадьми, или гуляющих по мягкой траве.

Кандида с восторгом глазела на джентльменов в цилиндрах с коричневыми тростями с золотыми набалдашниками, на элегантных леди, чьи кринолины соблазнительно покачивались, когда они шли.

«Это и есть… – возбужденно подумала она, – Лондон!»

Это был тот веселый мир, о котором она слышала так много, но который до сих пор никогда не видела.

Но все же Кандида уже три недели жила в Лондоне, и эти три недели были самым странным временем в ее жизни. В ту ночь, когда она приехала, миссис Клинтон сказала:

– Надеюсь, вы понимаете, дорогуша, что не можете ни с кем встречаться, пока не одеты должным образом.

– Значит ли это, что я не могу кататься на Пегасе? – быстро спросила Кандида.

– Конечно, нет, – вмешался майор Хупер. – Над Пегасом в моих конюшнях должны еще немало потрудиться, но вы должны держать его в форме. Я сделаю так, что вы будете кататься рано утром. Люди обычно встают лишь тогда, когда в воздухе поднимется достаточно пыли.

Кандида засмеялась этой шутке, присоединилась к миссис Клинтон.

– Да, это верно, – согласилась она. – И Кандида поймет, что программа, которую я для нее запланировала, возможно, скучна, но стоит того, чтобы ее придерживаться.

Кандида не понимала, что тогда имела в виду миссис Клинтон. Сначала она подумала, что ее постоянно будут держать взаперти, выпуская лишь для верховой езды, и надеялась, что ей удастся как-нибудь раздобыть книги, чтобы заполнить время. Но она зря беспокоилась: оказалось, что практически весь день был чем-нибудь занят, а к тому моменту, когда ей удавалось выкроить несколько свободных минут, Кандида чувствовала себя слишком усталой, чтобы читать.

Ее будили в пять утра, а в половине шестого майор Хупер, иногда один, иногда в сопровождении конюхов, ехавших на других лошадях, отправлялся с ней в Ридженс-парк.

Пегас мог сколько душе угодно скакать галопом, а Кандиде нравились бледная дымка, висевшая над водой, пышно расцветавшие кустарники, аромат сирени, розовые и белые цветы на земле.

– Я и понятия не имела, что Лондон может быть так мил! – не раз восклицала она, и майор Хупер улыбался ее воодушевлению.

К тому времени, когда улицы начинали заполняться телегами, повозками мясников, молочников со своими сонными пони и булочников, громкими криками предлагавших свой товар, Кандида возвращалась в школу верховой езды.

Там она помогала майору Хуперу работать с молодыми лошадьми, на которых женщинам невозможно было ездить, пока их должным образом не укрощали, заставляя привыкнуть к дамскому седлу. Их учили гордо вышагивать по булыжной мостовой и не пугаться незнакомых предметов. Кандида поняла, что это трудная работа.

Миссис Клинтон дала ей амазонку, которую можно было надевать на утренние прогулки верхом. Сшитая из темно-синего тяжелого габардина с атласными отворотами, она показалась Кандиде великолепной. Но миссис Клинтон презрительно сказала:

– Это лишь рабочая одежда, вам понадобится нечто совершенно иное для настоящего выезда в Гайд-парк.

Сначала, пока для нее не изготовили новую пару, Кандиде пришлось носить свои ужасные, старые, готовые развалиться ботинки. В первое же утро, когда она появилась в них, майор Хупер сказал:

– Сомневаюсь, что ваши ботинки выдержат шпору. Кандида подняла брови.

– Мне не нужна шпора, – возразила она.

– Одна, несомненно, нужна, – резко сказал майор Хупер. – Все женщины пользуются ею.

Девушка с содроганием вспомнила окровавленные бока Светлячка после того, как Лэйс ездила на нем в тот первый вечер, когда Кандида наблюдала за ней с галереи.

Она также с жестом отвращения отвергла услуги королевского обувщика, мистера Максвелла, когда он, сняв мерку, открыл свою коробку, чтобы показать ей содержимое. Там, будто бриллианты на бархате, были разложены шпоры.

– Я не знаю, что выберете вы, мэм, – уважительно сказал он, – но большинство леди выбирают вот эту.

Он вынул длинную, ужасную на вид шпору, похожую, как показалось Кандиде, на ту, что была на Лэйс.

– Это, – объяснил Максвелл, – прямая штора с пятизубчатым колесиком. Зубцы здесь достаточно длинные и острые, чтобы проткнуть любую ткань, даже самую толстую, если она вдруг случайно окажется между каблуком леди и боком лошади.

Кандида ничего не сказала, и мистер Максвелл достал из коробки другую шпору.

– А эта еще более популярна, – продолжал он. – Шип тут один, но длинный и прикрыт специальным подпружиненным наконечником, чтобы не рвал одежду. Леди говорят, что такая шпора раза в два эффективнее, чем та, что с колесиком.

– Заберите их, – быстро и почти резким тоном сказала Кандида. – Я никогда не посмею оскорбить лошадь такими ужасными приспособлениями, как эти.

Затем она вызывающе посмотрела на майора Хупера.

– Я не пользовалась шпорой, когда ездила на Пегасе, – сказала она. – И если лошадь хорошо обучить, то, я уверена, никогда не возникнет необходимость истязать ее подобным образом.

– Некоторые женщины получают удовольствие от того, что сурово обращаются с лошадьми, – сказал майор, почти не задумываясь, кому он это говорит. – Чем более женственными они кажутся, тем большее удовольствие им доставляет подчинять себе животное, на котором они сидят.

– В таком случае это не женщины; они не достойны, чтобы их так называли! – с жаром вскричала Кандида.

Майор Хупер пожал плечами.

– Можете воспринимать это по-своему, – сказал он. – Но как бы то ни было, тут есть несколько шпор, которые вы можете взять, если со временем они вам понадобятся.

Но раза три или четыре понаблюдав по утрам, как Кандида работает, он был вынужден признать, что девушка была права, когда говорила, что может вышколить лошадь без жестокости.

Кандида от своих лошадей добивалась больших результатов, чем другие укротительницы, которые приходили тоже по утрам, но позже, и которые решительно и без всякого сожаления пускали в ход шпору, а также настаивали на том, чтобы ездить с мундштучным удилом, болезненным для лошади.

Майор не мог не сравнивать методы этой юной простодушной девушки, найденной им где-то в деревне, и опытных укротительниц, которым либо платили за работу, либо давали лошадей для прогулок в Гайд-парке.

Но Кандида в конюшнях никого не видела, кроме конюхов и майора Хупера. К восьми часам она возвращалась в дом миссис Клинтон и за завтраком гадала, что ей предстоит днем. Подобные загадки быстро разрешались. Предстояла примерка одежды – долгая и утомительная, потому что ее было очень много.

Она и понятия не имела, что это так изнурительно – стоять, пока на тебе подгоняют по фигуре одежду из изысканных тканей. Кандида также не думала, что ей понадобится столько платьев для работы, которая, как она думала, будет заключаться в демонстрации Пегаса восхищенной толпе.

– Зачем мне нужны вечерние платья? – спросила она миссис Клинтон.

– Я полагаю, вас будут приглашать на застолья, – был ответ. – Джентльмены, которые интересуются лошадьми, являются, уверяю вас, одними из самых богатых в этих местах и имеют немалый вес. Кроме того, с ними очень весело. Вы ведь не можете все время только ездить.

– Да, конечно же, не могу, – ответила Кандида, глядя на газовые и атласные материи, кружева и парчу, которые принесла мадам Элиза с одобрения миссис Клинтон.

В изобилии имелись также чулки, перчатки, радикюли, шляпы, кружевное белье, зонтики от солнца, плащи, шали – в общем, было так много всего, что Кандида устала считать.

– Я должна спросить у вас, – с беспокойством в глазах сказала она в конце концов миссис Клинтон. – Кто будет платить за все это? Вам ведь известно, что у меня денег нет и я не знаю, могу ли я допустить, чтобы вы так много на меня тратили.

Миссис Клинтон отвела взгляд от недоумевающего лица Кандиды.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – Предоставьте все эти проблемы мне и майору Хуперу. Вам лишь следует делать то, что вам говорят, и следить за тем, чтобы ваш конь был по-прежнему достоин того восхищения, которое уже выказал майор Хупер.

Лицо Кандиды тут же смягчилось.

– За Пегаса можно не беспокоиться, – сказала она. – Гораздо больше я боюсь, что могу сама как-нибудь его подвести, или того, что вы будете сожалеть о тратах на меня. Видите ли, я не привыкла к красивым вещам.

– Вы очень неплохо выглядите в них, – сказала миссис Клинтон.

Мадам Элиза же была в полном восторге.

– Я никогда еще не одевала более прекрасное, более изящное создание, – сказала она как-то раз миссис Клинтон, когда они были вдвоем. – Она так мила, что нет ничего, в чем ей можно было бы отказать. Она слишком хороша для этих аристократических молодых щеголей с их бесчинствами и пьянками.

– А я ее для них и не предполагаю, – ответила миссис Клинтон.

– Меня это радует, – отозвалась мадам Элиза. – Она ведь еще ребенок! Как получилось, что она здесь, у вас?

Мадам Элиза со своей светской клиентурой, возможно, и заслуживала доверия, но миссис Клинтон своими секретами не делилась ни с кем.

– Наша задача, мадам Элиза, – сказала она, – добиться того, чтобы Кандида была сенсацией сезона, а вы ведь не хуже меня знаете, сколько нужно разной одежды, чтобы держать внимание публики. Вот поэтому-то я и не жалею средств.

– Жаль, что принц Уэльский слишком молод, чтобы заинтересоваться ей, – улыбнулась мадам Элиза.

– Есть и другие люди, не менее важные, – возразила миссис Клинтон, – и гораздо более сговорчивые, когда надо платить по счетам.

Вот и все, что удалось узнать мадам Элизе от миссис Клинтон, но этого было достаточно, чтобы она удвоила свое рвение, работая с платьями, и Кандида уже едва стояла на ногах от усталости, готовая вот-вот упасть прямо в примерочной.