Ступай и не греши

— Пока все, — сказал Довнар. — Спокойной ночи.

Когда Довнар спускался по лестнице, Ольга Палем слышала, как он насвистывает. Она разделась и легла в постель. Ей тоже хотелось свистеть — так же красиво и так же бравурно, как это делал Довнар, но у нее, глупышки, ничего не получалось.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Утром она навестила Кандинского в его конторе и сразу, уронив голову на стол, начала громко плакать.

— Деточка, что с тобою? — испугался Кандинский.

— Не знаю.

— Ты… влюблена?

— Наверное.

— Так это же очень хорошо. Скажи, кто он?

— Довнар-Запольский. Студент. Математик.

— Поздравляю, — разволновался Вася-Вася, со старческой нежностью погладив ее по руке, так соблазнительно откинутой поверх стопки бумаг с колонками дебетов и кредитов его конторы. — Я ведь когда-то знавал и батюшку этого студента. Вполне порядочная и культурная семья. Впрочем, покойный всегда был под каблуком своей ненаглядной, это уж правда… Скажи, деточка, ты ни в чем не нуждаешься?

— Нет. Спасибо.

— Но ты не забывай своего старого пупсика. Я совсем не желаю, чтобы ты, моя прелесть, в чем-то себе отказывала. Все-таки объясни, ради чего ты сегодня ко мне пожаловала?

Ольга Палем откинула голову, вытерла слезы.

— Просто так. У меня же, Василий Василич, никого больше нет. Я одинока, как бродячая собака… Наверное, помешала вам, да?

— Если говорить честно, то — да! Я так занят, так много дел. Впрочем, — засуетился Кандинский, — мой «штейгер» стоит у подъезда, Илья сегодня трезв, аки херувим, и он отвезет тебя хоть на край света…

Ворохи желтых листьев вихрились в воздухе, все вокруг было так красиво и замечательно, так легко ей дышалось, когда, опустив вуаль со шляпы, Ольга Палем — барыней! — катила по Ланжероновской, а потом рысак вынес ее прямо на Дворянскую и замер на углу Херсонской — возле здания Новороссийского (иначе Одесского) университета.

Ольга велела кучеру обождать, но из коляски богатого «штейгера» не вышла и осталась сидеть, широко раскинув руки по краям дивана. Желтые листья кружились долго…

— Чего ждем-то? — спросил Илья, просморкавшись.

— Судьбы.

— А-а-а… эта штука пользительная. Особливо ежели кому повезет. Я судьбу знаю. Такая стерва — не приведи бог!

— Ах, Илья, Илья, — рассмеялась Ольга Палем, наслаждаясь ожиданием. — Видел ли ты хоть разочек в жизни счастливого человека?

Илья радостно хохотнул ей в ответ:

— Да я тока вчерась был им! Опосля свары с женкою она мне сразу два шкалика на стол выкатила и говорит: «Чтоб ты треснул, зараза худая, и когдась ты лопнешь?» Ну я, вестимо дело, чекалдыкнул и такой стал счастливый. Даже запел.

— Вот и мне, Илья, сегодня хочется петь…

Она дождалась. Закончились лекции в университете, студенты веселой и суматошной гурьбой выбегали на улицу, улавливая падавшие с дерев осенние листья. Наконец показался и Довнар, горячо жестикулирующий, что-то доказывая своим коллегам.

Вдруг увидел ее. Сам остановился, и остановились все.

Ольга Палем рукою в серебристой перчатке поманила его к себе — жестом, почти царственным, словно Клеопатра, подзывающая своего Антония.

Довнар подбежал, почти ошеломленный:

— Вы?

— Нет, это не я, — отвечала она, приподняв вуаль.

— Но чья же эта роскошная коляска, чей это рысак?

— Мои…

Их обтекала толпа студентов, слышались возгласы:

— Во, Сашка… везет же дуракам!

— Оторвал от лаптей хромовые стельки.

— Да, братцы, это вам не Танька с толкучки.

— Такая одну ночь подержит, а утром выкинет.

— Садитесь рядом, — сказала Ольга Палем растерянному Довнару. — Мой Илья хотел бы знать, куда вам надо?

— Вообще-то… домой. Мамочка ждет к обеду.

— Какое приятное совпадение! — поиграла глазами Ольга Палем. — Я тоже еду домой, только у меня нет мамочки и обедов я не готовлю, ибо хозяйка я никудышная…

Далее события развивались стремительно. Не было, пожалуй, такого вечера, чтобы Довнар не засиживался у нее до полуночи, и она почти силком выпроваживала его к мамочке, снова слушая его очаровательный свист. Правда, Довнар иногда словно невзначай пытался обнять ее талию, хотел бы и поцеловать, но Ольга Палем с хохотом, а иногда даже с явным раздражением выкручивалась на его объятий:

— В чем дело? Пока лишь жесты. А где слова?

— Какие? — притворно недоумевал Довнар.

— Можно бы и самому догадаться… о словах!

Но с объяснением Довнар не спешил, очевидно, заранее наученный матерью помалкивать, ибо Александра Михайловна не искала для сына любимую женщину, а желала для него лишь покорную наложницу, которая обойдется и так — без порхания амуров над внебрачною постелью.

Впрочем, молодые люди скоро перешли на «ты», оба они чувствовали, что один в другом стали нуждаться. Вскоре мадам Довнар, которая имела служанку Дашу Шкваркину, служившую за 15 рублей в месяц, уступила ее Ольге Палем, которая стала платить на пятерку больше. Это заставило студента Довнара подвести в уме нехитрую калькуляцию:

— Слушай, откуда у тебя лишние деньги?

Ольга Палем не стала выкручиваться, не стала придумывать, она просто и честно созналась, что у нее своих денег нет и не будет, все деньги поступают к ней из кассы Кандинского.

Довнар пересел к ней поближе, ощутив тепло ее тела:

— Значит, это правда, что говорят о тебе люди?

— Да, — не стала она кривить душою.

Довнар призадумался. Она, как женщина, ожидала от него вспышки безумной ревности, заранее согласная вынести удары пощечин, но — вместо этого — получила деловой ответ:

— Это хорошо. Даже очень хорошо, что старик тебя не забывает. Ты оставайся с ним поласковее. Чем черт не шутит, но, может, еще понадобятся услуги гобсека — Кандинского.

— Кому? — душевно напряглась Ольга Палем, в этот момент даже оскорбленная его расчетливым спокойствием.

— Нам, — внятно ответил Довнар…

Это «нам» внутренне потрясло Ольгу Палем: он, который не желает сознаться в своей любви (а ведь любит, любит, любит!), он уже разделил с нею деньги, как делят торговцы выручку на базаре. За окном сыпал мягкий снежок, но в этот миг он словно почернел в ее глазах. Женщина без нужды передвинула горшок с геранью на подоконнике, потом долго барабанила пальцами по оконному стеклу, раздумывая, и воробей, сидевший на ветке дерева, подпрыгивал, готовый улететь подальше…

Наблюдая за этим воробышком, Ольга Палем вдруг болезненно ощутила, что ее чувство, как никогда, именно теперь нуждается в ответном отклике. Да, пришло время, чтобы спросить:

— Я жду… любишь или не любишь? Не лучше ли уж сразу сказать мне «да», чтобы не изнурять меня в ожидании.

Довнар с деланным величием раскурил папиросу «Элегант», долго не знал, куда бросить обгорелую спичку, и наконец он воткнул ее в горшок с цветами герани.

— Ну, знаешь ли, — стал говорить он, отводя глаза в сторону, — я не привык расточать высокопарные слова, которыми пестрят страницы бульварных романов. В конце-то концов, — убежденно произнес Довнар, — между разнополыми особями существуют именно те отношения, которые и вызывают к жизни именно такие слова, которые ты ожидаешь слышать…

Слова текли, текли, текли — опять как вода из крана, который лучше сразу закрыть, чтобы не погибнуть в их потопе.

— И ты, — спросила Ольга Палем, — сначала желаешь иметь эти отношения, чтобы только потом разукрасить их словами?

— Стоит ли этому удивляться? — ответил Довнар. — Известно, что дом сначала строят, а потом его красят.

— Не старайся придумывать отговорки. Я не милости у тебя прошу, а только слово… одно лишь слово. Умри, но не давай поцелуя без любви. Кто так сказал?

— Не помню, — поежился Довнар с таким видом, словно ему подали к столу нечто заманчивое, но вряд ли съедобное.

— Но сказал их умный человек, так и мы будем умнее. Разве ты, Саша, не знаешь о моих чувствах?

— Догадываюсь, — сухо кивнул Довнар.

— Скажи на милость — он догадывается! — с явной издевкой произнесла Ольга Палем. — Да моя Дунька Шкваркина раньше тебя догадалась… Я же вижу! Все вижу. Ты ходишь вокруг меня, словно кот вокруг миски со сметаной. Ты льнешь ко мне, ты ищешь моего тела, но при этом боишься связывать себя словами любви… Трус! — крикнула она. — Ничего не получишь.

— Это уж слишком, — наигранно возмутился Довнар. — Вот уж не думал, что моя благородная сдержанность будет оценена именно таким образом…

— Теперь уходи, — невозмутимо сказала Ольга Палем.

— Уходить? Не понимаю — куда?

— К своей мамочке…

Сгорбленный, волоча ноги, Александр Довнар ушел. На этот раз она уже не слышала его музыкального свиста…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Было уже далеко за полночь, а Ольга Палем даже не прилегла.

На кухне во всю ивановскую храпела Дунька Шкваркина, у которой, — после прибавки к жалованью — никаких проблем больше не возникало. В печи жарко отполыхали поленья, красные угли погасали, зловеще отсвечивая голубыми огнями. К ночи разыгралась вьюга, стегала в окна пригоршнями снега.

Ольга Палем блуждала по комнатам.

Думала, сравнивала, отвергала, привлекала…

Мучилась!

Неожиданно вздрогнула: кто-то не звонил с лестницы, а лишь тихо скребся в двери, как скребется виноватая собака, умоляющая хозяина не оставлять ее в такую ночь за порогом.

— Кто там? — почти шепотом спросила Ольга Палем.

— Я… опять я.

Довнар вошел, сразу опустился перед ней на колени.

— Прости, — повинился он, не подымая на нее глаз.

— Я действительно люблю тебя… даже очень. Безумно! Но ты права: мама запретила мне выражать свои чувства, чтобы я не связывал себя никакими словами… Прости, прости, прости! Если только можешь, умоляю — не мучай меня. Сжалься.

Не вставая с колен, Довнар расплакался.

Ольга Палем водрузила руки поверх его головы с идеальным пробором, словно на святой аналой перед причастием:

— Значит, любишь?

— Да.

— Клянись!

— Клянусь.

— Тогда, мой любимый, можешь смотреть…

Резкими движениями она стала разрывать на себе одежды, выкрикивая с каким-то упоением, словно молилась:

— На! На! На! Получи же наконец…

И, совершенно голая, переступив через клочья своих платьев, двинулась на него, гордо выставив остроторчащие сосцы женщины, которая все уже знает:

— Если любишь, так… на!

Читатель-мужчина может закрыть мой роман.

Но читательница-женщина, думаю, не оставит его.

6. ЖЕНЩИНА НЕ ДОЕСТ…