Трое в одном морге, не считая собаки

Но тут чуть не приложился четвертый. У озиравшегося типа с саддамовскими усами вывалился огромный кухонный нож и звякнул об асфальт. Карман прорезал.

Я и араб замерли, а Мики взвился «соколом-орлом», а потом коршуном кинулся на пискнувшего террориста.

Дальнейшее было вполне общечеловеческим. Вокруг «арены» столпились, теща оказалась в «партере».

Террорист произносил какой-то страстный восточный монолог. Блистал глазами и русским матом, сволочь. И так грамотно, кстати, матерился, что было совершенно ясно — не меньше пятилетки оттрубил он в советских вузах. Мики, правда, тоже пытался вставить что-то русское непечатное, но это выглядело жалкой пародией.

Коллега мой, подбадриваемый базарным людом, зверел прямо на глазах. К счастью для террориста, мне хватило иврита напомнить коллеге о том, что в его личном деле записано: «Не допускать к работе с арабами». Расширив ноздри и зрачки, Мики долго смотрел на меня, потом процедил:

— Он не араб. Он шиит. Я арабский знаю. А это персидский. Он иранский террорист.

Но теща, как всегда, не дала мне договорить с человеком.

— Боря! — радостно объявила она. — Это не араб! Он — наш! Я точно такую рубашку перед отъездом в универмаге видела!

— Я не араб! — судорожно подтвердил террорист почти без акцента. — Я ваш! Я — свой! Из Самарканда! Он мне руку сломал! Сам террорист! Как я с одной рукой на стройке буду?! Тут больничный дают?

— Мики, Мики, — мягко пожурил я, используя лексику шефа, — теперь тебе цена полставки. Смотри, ты сломал руку оле-йегуди.[26] Тебя перестанут допускать и к работе с олим. Даже следить за мной тебе теперь не доверят.

Мики хватило еще на то, чтобы потребовать теудат-зеут.[27] Но, получив теудат-оле, он побледнел и скис. Очаровательное это было зрелище — белый Мики с голубым теудатом — «кахоль вэ лаван»,[28] живой символ израильской демократии в действии.

— Зачем он носит этот нож?! — сокрушался Мики.

— Зачем ты таскал нож? — спросил я потерпевшего.

— Тут террористы, — объяснил он.

Извинения Мики оказали на брата-оле целебное воздействие. Наконец он крякнул, словно стакан водки хватил, и выдохнул:

— Слушай, земляк… А ведь здесь — свобода. Тут, я думаю, нельзя руки просто так выламывать. Ну-ка, как его зовут? Я на него в суд подам!

Это сообщение Мики принял покорно:

— Я теперь с ним до смерти не расплачусь. Особенно, если у него будет хороший адвокат…

— Переведи! — потребовал террорист.

— Он советует тебе найти хорошего адвоката, — охотно перевел я.

— Это ж дорого! — поскучнел террорист. — А! Правды нигде нет…

— Переведи, — робко попросил Мики.

— Переводить мне сложно, — честно признался я. — Мне проще советы давать. Я ведь из страны Советов.

И я посоветовал ему выписать чек на названную потерпевшим сумму.

Потерпевший брякнул: «Сто!» Я при переводе добавил от себя нолик, и они разошлись, довольные друг другом.

Растроганный Мики, восстановивший средиземноморский оттенок, отвез тещу и свиные ноги домой на своей машине.

— Тода раба! Елэд тов![29] - оценила теща его тимуровский поступок.

Потом мы поехали в нашу полицию. За квартал до миштары он смущенно попросил меня выйти и тихо покатил за мной.

* * *

… «Майор Пронин сидел на телеграфном столбе и делал вид, что читает газету». Так и не дослужившийся до майора Бренер сидел на своем рабочем месте в израильской полиции и делал вид, что читает русскую газету. И даже конспектирует ее, как ленинскую «Искру». На самом же деле, бывший капитан МВД, а ныне — трудящийся Востока считал, сколько раз встречается каждая из тридцати трех букв русского алфавита в произвольно взятых текстах. Не то, чтобы я совсем свихнулся от своей абсорбции по-голливудски, а просто до этого я уже проделал аналогичное с сыновними шифровками.

Занимаясь тупой работой, я понял, что мне не стоит заниматься тупой умственной работой — она снимает самоконтороль. Это как учитель выходит из класса. В голову лезли мимолетные, но такие пронзительные подробности наших отношений с Маришей, что я уже не мог понять — то ли это действительно подробности, то ли я начал художественное редактирование своих «мемуаров»…

Ставшие здесь милыми чисто советские ее проявления: где еще врач будет декламировать вам Петрарку в подлиннике и в нескольких переводах, но испугается шутки по поводу густоты шерсти на моей груди: «У меня с Афгана прогрессирующий гипертрихоз»; «А ты уверен, что это не заразно?»; «К моей шерсти у некоторых бывает аллергия.»; «Аллергия у меня только на собак. И сильная. Так что если ты кобель, лучше признайся сразу…» А ее аристократическая небрежность в обращении с собственной дочкой, словно многие поколения предков не обходились без кормилицы и няни — вот так воспитывается независимость! А Левик до двух лет ходил с соской и, по крайней мере, до десяти — с Софьей Моисеевной…

…Наконец гигантский труд был завершен — я расположил цифры из шифра и буквы из газеты по частоте использования, напротив друг друга. «Перевел» цифры в буквы и приготовился собрать плоды своего труда. Но шифровка не плодоносила — вышла полная абракадабра. Горькую пилюлю напрасной работы золотила гордость, что сын мой оказался умнее, чем я предполагал.

Рабочий день давно закончился, и впустую. Уже больше часа Мики недовольно косился на меня. Я захлопнул тетрадь, и мы поехали домой.

КАТОЛИК

После ужина в семейном кругу (Мики от трапезы отказался), я взял фото Левика и побрел к дому Анат. Только надо это было сделать до ужина: «тройка» уже закончила вечернее заседание, предъявлять сына для опознания было некому.

Номерами квартир старушек я сразу не поинтересовался, а ходить из диры[30] в диру не было куража. И я решил покурить во дворе — вдруг кто-то да выглянет.

Выглянул хасид. В темноте и в «гражданке» он меня не признал, но озирался здорово. Как будто к бабе шел. Как гимназист перед борделем. Это мог быть тот самый счастливый случай, без которого ни одно расследование не идет. И я «упал ему на хвост».

Шли мы недолго, пришли к асимметричной многоэтажке. Фасад был залатан дюжиной вывесок. Что за конторы, было не видно, а если бы и видно — не понятно.

Стали ждать.

И оба дождались своего. Вернее — свою! Юную, стройную, эффектную. Я бы, конечно, предпочел увидеть что-нибудь поскромнее — в чулочках, парике и с прикрытыми локтями и коленками (почему именно эти суставы так богопротивны?)… А, может, это — четвертый труп?

Красотка процокала под большим домом на сваях и устремилась куда-то по скрывавшейся в глубине квартала тихой улочке. И все стало напоминать пародию на пародию.

Большие южные звезды. Разносортица вилл. Впереди юная красавица и явно очередная жертва. За ней семенит из одной тени в другую религиозный изувер.

Черная шляпа, черный просторный, как сутана, пиджак — напоминают о патере Брауне. Третьим крадется, профессионально проскакивая освещенное окнами вилл пространство, бывший капитан МВД, по-прежнему, как ни крути, подозреваемый в убийстве. А уж за ним, ни от кого не скрываясь, прожигает казенный бензин настоящий израильский полицейский сабра[31] Мики — колючий снаружи и сладкий внутри, если верить прочитанной и обсчитанной сегодня русской газете…

Но самое подлое — это собаки. Как ночью в деревне. Из-за каждого забора облаивают чужака. А чужак для них почему-то только я. Красотка проходит — ни ухом, пингвин — ни рылом. А я — так за всех троих. Неужели от меня какой-то специфический олимовский запах? Неприкаянности? Неустроенности? Или дешевой пищи, дешевого мыла и дешевых сигарет?

Да нет, скорее — они оба тут не в первый раз. Привыкла собака к ним. А Мики — просто в машине. Если так, то шансы, что хаббадник ее отравит именно сегодня — невелики… Нет, ну как брешут! А может, у меня олимовская походка? А почему бы и нет? В детском саду, в октябрятах, в пионерах, в комсомоле, в армии — всюду учили маршировать… О, вот мы и пришли!

И куда же это мы пришли? Вилла, однако, не из последних. И кругом одни мечты: у ворот — идиота, за воротами — оле, за дверью — каждого сабры. «Мерседес», вилла и красивая женщина.

Ага, надо понимать, что заглядывать в чужие окна иудаизм не запрещает…

Что же там такое открылось взору нашего «черного следопыта»? Жаль, что отсюда не видно. Впрочем, как известно из анекдота, наблюдение за наблюдающим гораздо интереснее. И информативнее! Наконец-то божий человек отшвырнул всю мягонькую благостность. Вот лицо настоящего убийцы! Что называется — страстного и холодного. Такой не травить, а резать должен…

…Ну наконец-то! Жертва возвращается, развязка приближается. Ну и хорошо, а то замерз, как… да нет, с таким телохранителем — какая уж тут развязка!

Вслед за жертвой с трудом пролез в дверной проем огромный негр, оглядел крыши домов с таким видом, как будто он центровой из «Маккаби» и скрючился в позе эмбриона за рулем «Мерседеса». «Жертва» бабочкой впорхнула туда же, и вся эта роскошь покинула сцену.

Хасид долго смотрел им вслед, затем тяжко вздохнул, полез в карман и достал пузырек. Долго смотрел на него.

Мучается, бедный. Тяжело упускать добычу. Я даже испугался, что он в сердцах шмякнет яд об асфальт, и доказывай потом, что это его, а не моя работа…

А уж как мне жаль шанс упускать!..

А не буду я его упускать! Я же многого от жизни не требую — мне не его виновность доказать, а хотя бы от себя и домочадцев подозрение отвести. Вот она — «печенюшечка», предложенная мне из жалости судьбой. Все как раз: Мики — свидетель, яд — улика. И надо сделать это юридическим фактом.

Я рявкнул:

— Не двигаться! — отлепился от забора и возник перед стариком.

Мики врубил фары. Старик выглядел жалко. И я начал его колоть, пока он не очухался:

— Кто эта женщина?!

— …Рахель…

— Почему ты за ней следишь?!

Старик, скорбно глядя на меня, пожевал губами и привалился к ограде:

— …Дочь…

Я слегка растерялся — то ли от боли в его глазах, то ли от неожиданного поворота:

— А мужчина?

— …Католик…

— В смысле? — сказал я.

— Гой,[32] - теперь у него были глаза человека, испившего чашу до дна.

Впрочем, последний глоток был еще у него в руке и он явно решил его сделать. Но как только старик начал сворачивать крышку пузырька, я перехватил его руку, подержал ее в свете микиных фар, затем достал из кармана носовой платок и медленно, чтобы у Мики ни в чем не было сомнений, сдавливал запястье, пока склянка не плюхнулась в платок. Вслед за ней к моим ногам плюхнулся старик.

Мики выскочил из машины и побежал к нам.

— Что ты с ним сделал?! — заорал он.

— А то ты не видел, — ответил я и добавил пару известных даже ему русских слов.

Мики ответил несколькими ивритскими словами, до сих пор мне неизвестными, и начал искать у старика пульс. И похоже, нашел, потому что слегка успокоился и потребовал, кивнув на платок:

— Покажи!

— Это яд, — внятно объяснил я, — тот самый. Он его, гад, под лекарство замаскировал. Надо узнать — кто из этой парочки такое лекарство принимает. Может, он его подменить хотел?!

Понятно, что так складно это звучало только в моем воображении. То есть примерно половину слов мне приходилось заменять аналогами разной степени отдаленности. Например, вместо «лекарства» была «еда для больных» и так далее.

У Мики не хватило мозгов это понять. Он лапанул пузырек, похерив всю дактилоскопию, понюхал яд, потом его лизнул и влил старику в рот. Что я мог сделать?! Только стоять и ждать когда на мне будет уже пять трупов…

…После того, как мы сдали слегка «реанимированного» хаббадника кардиологам, Мики сказал:

— Чем следить за стариком, лучше бы взял автограф у Джона.

— У католика? — догадался я.

В очередной раз Мики посмотрел на меня, как на идиота:

— Ты мне надоел. Ты завтра телевизор включи, посмотри баскетбол. Как раз «Маккаби» играть будет. А я хоть хавэру[33] свою навещу, бесэдэр?

— Не могу тебе этого обещать, хавэр, — сказал я. — Ведь завтра дедушку могут выписать. А я хочу присутствовать при появлении четвертого трупа.

— Все хотят присутствовать при появлении четвертого трупа, — вздохнул Мики. — Ладно, смотри — этот старик вернулся из Америки уже после первого трупа. Поэтому у него железное алиби…

— Ты не мог сказать мне это на пару часов раньше?! — возмутился я.

— Не мог. Я и сейчас не мог, это между нами. А потом — хотелось посмотреть на работу русской школы. Так ты посмотришь баскетбол, бесэдэр?..

«ИДИОТИЗМ — НЕ ВЕЧНЫЙ СПУТНИК ПРАВДЫ…»

Мне предстояло две операции. Приятная и неприятная. Получение первой зарплаты и свершение первого преступления на исторической родине.

Мой иврит явно не соответствовал поступившей на счет сумме, и пкида[34] посмотрела на меня со злобным интересом. И профессиональное чутье у нее было что надо — через пару минут я уже запихивал тещину карточку в банковский автомат.

Валютный счет был цел и даже поднакопил жирок процентов. Шекели тоже были на месте. Похоже, что частный детектив, выпасший меня, был альтруистом.

Или ему платил «Сохнут». Или он поставлял информацию не за деньги.

Денег я зачем-то снял много, и теперь хотелось с ними что-нибудь сделать. Воображения хватило на бутылку водки, а чувства юмора — на банку огурцов. Чадам и домочадцам я прикупил в ближайших лавках подарки: Левику электронную игру, Ленке — кроссовки; сложнее было с тещей, но тут девица в седом парике улыбнулась мне с рекламы крема от морщин, и Софья Моисеевна получила французский крем в знак того, что подозревать ее в убийстве теперь не больше оснований, чем других членов семьи.

— Шалом, старуха! — сказал я Ленке. — Ставь самовар! — и стукнул об стол бутылкой.

Ленка закусила губу и подняла на меня обиженные глаза. «Началось»,тоскливо подумал я и взвыл голосом профкомовского Деда Мороза:

— Смотрите, какие я вам подарки принес!

Выход сына и тещи положил конец сцене первой «Ленка и ее муж-подлец».

Вторая сцена получилась не менее эмоциональной. Я вывалил на стол подарки. Левик с радостным воплем хапанул кроссовки, Ленка молча и скорбно рассшифровывала надписи на креме. Софья Моисеевна подозрительно взяла со стола пеструю коробку, повертела, сдержанно поблагодарила и ушла к себе в комнату разбираться.

— Значит, вот в чем дело! — трагически прошипела Ленка.

— Ты чего, старушка?! — приобнял ее я. — Что такое?!

— Не трогай меня! — крикнула она. — Я и без твоего подарка знала, что теперь кажусь тебе старой!..