Мужчины: тираны и подкаблучники

Герой-собачка.

Герой-шалфей-божий-раб-в-небесах.

Герой-рукосУй-рукосУй-и-пунцОвка.

Герой-пистон-отскочить-офицер.

Герой-примочка.

Герой-ботАло.

Герой-рвать-нитку.

Герой-материал.

Герой-могила-шары-чертогон-начинка-машинка.

Герой-герой-в-себе-вне-себя.

Герой-серый-барин.

Герой-мокрый-гранд.

Герой-марафет.

Герой-лоб-в-лоб.

Герой-копилка.

Герой-кадет.

Друг цензуры.

Герой-чудо-воин.

Герой-богатырь.

Герой-очко-cамородок-замшелый-канал-пассажира-готовить-звонок.

Герой-рыжие-бока.

Герой-с-прозвОном.

Герой-бабка-хруст.

Герой-щупать-ноги.

– Летайте, зрители.

Герой-не-твоего-Тарантино-романа.

Герой-не-цинк.

Герой-верняк.

Герой-vino-rosso-будь-здоровчик-жиган-саzzо-russo:

– Пихайте вашу рогатину в бабью телятину!

Герой-понЕс.

Герой-буфет.

Герой-по-тИхой.

Герой-суфлер.

Герой-нутрЯк.

Герой-нечем-крыть.

– Летайте, зрители, выше своего супервремени.

Голый пляж

Зима любит душу, а лето – тело. От тела летом никуда не деться, оно выпирает и заголяется, заявляя о своих правах. Поскольку ушедший век уничтожил множество табу, тело добилось освобождения и заявило о себе как о модной теме. О нем слагают песни, его раскрашивают художники. Те же, кто не умеет ни петь, ни рисовать, потянулись на голые пляжи.

Голый пляж – пища для размышлений, как и музей восковых фигур. За одно лето я посетил несколько таких «музеев»: в Калифорнии, на острове Эльба, в берлинском пригороде и в Крыму.

Обнажение тела дезавуирует культуру, каждая культура раздевается по-своему. Американцы без трусов начинают гораздо больше шутить, чем в трусах. Используя юмор, как броню, они вспоминают все школьные анекдоты. При этом не теряют деловитости: очень тщательно натирают себя кремом против ожогов, что не мешает им в конце концов обгореть самым безобразным образом. Тогда они показывают друг на друга пальцами и, хохоча, говорят, что они стали красными, как лобстеры. И хотя это шутка, они в самом деле напоминают лобстеров – из подтаявшего по краям на солнце пластилина.

На острове Эльба, вовсе не похожем на каменистую клетку ссыльного Наполеона, а представляющем собой субтропическую песню с припевом роскошных пляжей, нудисты захватили экзотический пляж среди скал. Голый итальянский человек, кем бы он ни был, мужчиной или женщиной, по своей сути показушник, и он хочет, чтобы его видели во всей красе, во всех ракурсах и восхищались. Итальянские гениталии обоих полов источают чистейшую влагу Высокого Ренессанса. В отличие от американцев итальянцы не обгорают, а покрываются таким ровным загаром цвета швейцарского шоколада, что едва сдерживаешься от людоедства.

Ваннзи – озеро славных традиций. На Ваннзи в 1943 году прошла знаменитая конференция нацистской элиты: приняли программу поголовного истребления евреев. Через два года Ваннзи было переполнено немецкими трупами. По словам очевидцев, русские солдаты тут же ловили рыбу, а американские – почему-то не ловили, но зато катались на парусных лодках.

Теперь в Ваннзи трупов нет, утонуть в озере трудно: немецкие спасательные команды начинают спасать людей еще до того, как те начинают тонуть. Поскольку в стране все упорядочено, голый пляж немцев доведен до совершенства, на нем хорошо видно, кто есть кто и с какими ценностями мы вступили в ХХI век.

Они лежат штабелями, подставив рыже-веснушчатые тела далеко не итальянскому солнцу. У немцев давняя культура нудизма, им не надо ёрничать, раздеваясь. Но если присмотреться, то «бревна» все-таки разных категорий.

Преобладают семейные добродетели. Голые па пы с голыми мамами играют в песочек с голыми детками. Эти голые детки никогда не будут интересоваться человеческой анатомией, потому что они ее выучили еще до школы, и голая женщина для них то же самое, что голая коза или голая рыба.

А вот голая мама играет в бадминтон с голой пятнадцатилетней дочкой – игра их сближает, ветер сдувает волан, но в этой игре они отнюдь не одни.

На них усиленно взирает спец. категория посетителей голого пляжа – разновозрастные мужчины в темных очках: вуаёры. В отличие от простых «бревен» они (это в общем-то радует) интересуются анатомией, что и видно. Кстати, о «видно». Категорию вуаёров дополняют их единомышленники противоположного знака: эксгибиционисты. Мужского и женского пола, их можно быстро опознать: лежат неспокойно, все время крутятся, как на сковородке. При этом заглядывают вам в глаза, жалостно и зазывно.

Если в воде у берега ящик с пивом, значит, рядом молодежная компания. Они – тоже не совсем «бревна». Они пришли на пляж, разнополые, позабавиться своими телами. Среди них почему-то никогда нет красавиц.

Гомосексуалисты, бритые, как новобранцы, с серьгами, любят парами стоять в воде по шейку. Из воды выходят неохотно.

Профессиональные нудисты (их немного) видны не по загару, а по выгоревшим волосам на теле и голове. Они так натуральны без одежды, что кажутся одетыми в комбинезоны.

Много одиноких женщин. Неопределенного возраста, все как одна в очках с диоптриями, они лежат на животе и читают, читают. Читательницы убеждены, что они никого не ждут, но подсознательно они ожидают своего Годо, который однажды выйдет из пены Ваннзи. Стоит им натянуть хотя бы трусы, как они становятся стройнее, привлекательнее.

«В Германии стены тюрем стали делать прозрачными, не то что у вас в России, – сказала мне молодая берлинская славистка в рассуждении о голом пляже, – но стали ли заключенные от этого счастливей?».

Так что же, они от этого стали несчастней? Отмена любого табу, включая табу на голое тело, снимая одни проблемы, порождает другие. Есть равновесие проблем, которое и формирует жизнь человечества. И все же прозрачная тюрьма лучше российской лягавки.

Ялта, наверное, самый беспокойный курорт в Европе. Он создан не для отдыха, а для гульбы, бессонных ночей, опасных связей. В воздухе пахнет духами, грехом и самшитом. На дискотеках пляшут так, как будто пляшут в последний раз. Веселые визги голых купальщиц – такая же неотъемлемая деталь ялтинской ночи, как цикады, шум моря, звезды. Если после ночного купания вы проводите девушку домой и пожелаете ей спокойной ночи, она заснет с мыслью, что вы импотент. Главное, лишь бы выдержало сердце: в Ялте пьянство и секс нераздельны.

Что значила Ялта в сознании русского человека? Это были наши родные субтропики, тоненькая, как бикини, полоска виноградно-кипарисной земли, и каждая хилая пальма на ялтинской набережной вселяла странное чувство гордости за то, что в бесконечно северной стране есть свое теплое место, а следовательно, стереотип страны разрушен, и это успокаивало, убаюкивало, и жизнь казалась почему-то менее страшной.

На главной площади Ялты по-прежнему стоит одетый в теплое, не по сезону, пальто товарищ Ленин. Обливаясь гранитным потом, он ведет крымчан в непонятное будущее.

С облупившимся носом, в стоптанных тапках я иду по дикому пляжу. Дикий пляж – крымская калька нудистского, но нет ни спасателей, ни законов. Можно заплывать так далеко в море, как только захочется. Там бегают дикие собаки (одна хотела меня укусить, но раздумала), там пьют на диком солнце теплую вонючую водку, у всех на глазах занимаются любовью.

Я рот открыл от такой вольницы. И было ясно, что бывшая территория СССР – это и есть дикий пляж, и еще должно пройти немало времени, прежде чем собаки станут ручными.

Ящер

Портрет Семена Бабаевского, 1995 год

Старый кубанский казак, лысый, с выпуклыми глазами, блуждающей улыбкой, по своей правдоподобности кажется чудом компьютерной графики. Как живой, он хватается за голову, машет рукой и даже произносит связные речи. Я сижу в полуметре, но в его реальное существование трудно поверить. Все решили, что он давным-давно умер, и это его устраивает. Одно неудобство – кромешное одиночество. В борьбе с ним он завел худого котенка, назвал – Терентием, в память об умершей жене, с отсылкой к ее отчеству. По его словам, душа жены поселилась в ласковой твари. «Вы верите в переселение душ?» – «Ни во что такое я не верю, – отвечает ящер, – но в данном случае верю. А вы думаете, что этот наш патриарх, он что – верующий? По его животу видно, что – неверующий».

Человек, который делает исключение для умершей жены, но не для патриарха, – абсолютный классик советской литературы, лауреат трех Сталинских премий. «У меня было столько друзей, – говорит 86-летний Семен Петрович, – что они не умещались в одном зале ресторана. А теперь телефон не звонит неделями». Имя Бабаевского в 1950-е годы знал каждый советский человек. Его «Кавалер Золотой Звезды», о котором Сталин отозвался как о лучшем романе о колхозном крестьянстве, произвел неизгладимое впечатление на читателей в СССР и странах народной демократии. Группа офицеров Советской Армии, приняв героя романа за живое лицо, написала ему восторженное письмо, еще раз подтвердив веру русского человека в слово. «Многоуважаемый Сергей Тимофеевич, – писали офицеры, – прочитав роман Семена Бабаевского, мы очень заинтересовались Вашими подвигами, были очень взволнованы Вашей кипучей деятельностью во имя нашей любимой Родины». Со своей китайской стороны, крестьянин Лю Чанлин от имени всех членов сельскохозяйственного кооператива Хунгуан деревни Сяохун просил «передать благодарность кавалеру Золотой Звезды Тутаринову» – за помощь в построении лучшей жизни.

Литература была царицей сталинских идеологических полей и нуждалась в идеальном писателе. Семен Бабаевский стал им. Как справедливо писала тогдашняя критика, творческая удача Бабаевского «объясняется прежде всего тем, что писателю в его работе помогла направляющая рука большевистской партии». На Всесоюзном совещании молодых писателей в марте 1954 года сам Бабаевский так оценил значение знаменитой речи Жданова, громившего творчество Ахматовой и Зощенко: «“Кавалер Золотой Звезды” был задуман еще до того, как вышло постановление, были написаны уже первые главы. И надо сказать, что задуманы они были неправильно. Но как раз в это время ЦК партии, как будто зная, что есть на Кубани писатель, который путается, не знает, как написать, издает это постановление».

Бабаевский настолько растворяется в мифологическом союзе партии и литературы, что для него исключены сомнения, которые терзали первое поколение социалистических реалистов. Он никогда не наступал «на горло собственной песни». Поэт, современник Бабаевского, Семен Липкин рассказывал мне, что Фадеев пришел в ужас от «Кавалера…», сравнивал его по примитивности с кухонной табуреткой. В советскую литературу вошло второе (и, как оказалось, последнее) поколение соцреалистов, писателей-«табуреток», авторов беспрецедентной халтуры. Когда роман выдвинули на Сталинскую премию, Фадеев горячо поддержал его, публично заявив, что среди писателей есть еще «чистоплюи», неспособные понять значение подобных произведений.

В отличие от самоубийцы Фадеева Бабаевский ни о чем не жалеет. Над его рабочим столом висит парадный портрет Сталина, мастерски сделанный из пшеничных зернышек. Когда кончилась советская власть, он бросил писать. Семен Петрович родился в безграмотной казачьей семье, был самоучка, рано стал писать рассказы «под Горького». Учился заочно в московском Литературном институте, во время войны был военным журналистом. Его озарила идея написать роман о танкисте, Герое Советского Союза, который возвращается с войны в родное казачье село и решает методом ударной стройки соорудить в колхозе гидроэлектростанцию.

Бабаевский не написал воспоминаний. Говорит, они никому не нужны. По причине старческого беспамятства он время от времени попадает в «сумасшедший дом». Однако со мной он был на редкость памятлив. Среди писателей он выделил Шолохова как «гениального человека»: «Это не потому, что я с ним был близко знаком, на “ты” разговаривал. Так, как он написал „Тихий Дон“ о смерти казачества, так никто не написал. Только о литературе он не любил говорить. О бабах, о пьянке, об анекдотах, о чем угодно, но только не о литературе. Не хотел, надоело, наверное».

Должно быть, поэтому Шолохов был лаконичен в оценке «Кавалера Золотой Звезды»: «Мы как-то шли с сессии Верховного Совета, рядом выходили из Кремля, я говорю: “Что ты думаешь о ‘Кавалере…’?” Тот говорит: “Семен, роман обласкан партией и народом. Ну, что о нем еще сказать?” Он знал, что это не то, он большой был писатель, и с ним мне равняться нельзя».

Триумфальное шествие «Кавалера…» началось в тот день, когда автора вызвали телеграммой в Москву к Жданову: «Он спрашивает: какая нужна забота ЦК для меня? Ну, вы знаете, что значит такой вопрос. Это квартира в Москве, это дача. Ну все, наверное, что бы ни попросил, дали. Но я сказал, мне ничего не надо».

«Устоять от славы тоже надо было уметь, чтобы не запить, не заблядовать». Он устоял. Семен Петрович написал пять томов художественной прозы. Но под конец он пришел к убеждению, выраженному в толстовской «Исповеди», что «жизнь есть зло»:

– Вообще время вы трудное переживаете, трудное. Я тоже живу еще, но мне мало осталось.

– Почему вы считаете, что трудное?

– Ну, что ж, понимаете, надо американцам позавидовать, вот так надо работать политиками. Молодцы! Без единого выстрела занять целое государство, да какое! Теперь единственный остался Китай, но я уверен, что американцы найдут и туда ключи. Ну, мы же теперь колонией стали… Это Тэтчер сделала, от нее началось. Помните, когда Горбачев приехал в Англию и Тэтчер публично сказала: это человек, с которым можно иметь дело.

Я Горбачева знал еще ребенком, я с этих мест, потом знал партийным работником, секретарем ЦК. Когда я к нему приезжал, он меня обнимал, говорил: «Ой, отец, спасибо за то, что приехали!» А когда он в Москву перебрался, перестал меня знавать. Ну, дело не в этом, а в том, что я не могу понять, то ли он предал сознательно страну… или его обманули. По-моему, скорее всего, его одурачили. Одурачили, как русского дурачка.

– Он был дурачком?

– Нет, Горбачев был деловой, с детских лет на руководящей работе. Хорошая семья, трудовые люди, и он хороший, и я был рад, когда его избрали. Я ему даже телеграмму поздравительную дал. Я думал, пришел к власти как раз такой, кто нужен. А я так ошибся, боже мой!

Я вам скажу честно, как перед смертью, что лучшей власти, как советская власть, нигде в мире не было и, пожалуй, скоро не будет. А опорочить – это все равно как красивую девушку облили дегтем, изнасиловали, а потом сказали: посмотрите, какая ваша красавица! Вот так и советскую власть. Мы ее изнасиловали, мы ее, а не она нас.

Кстати, о сексе и любви. «В книгах моих я плохо описывал любовь, не так, как Мопассан, допустим, или наш Тургенев. Я сам плохо любил или не умел любить. Но я любил мою жену, с которой прожил 64 года. Это немало. Она была красивая, я – тоже ничего, так я ей ни разу не говорил, что я ее люблю, и она мне не говорила, потому что и так было понятно, зачем говорить? Я ее до женитьбы не целовал ни разу, и она меня не просила об этом».

Семен Петрович – ящер-душка. Смерть жены убедила его, что умирать не так страшно («Я думал, страшнее…»). Его последняя мечта – быть похороненным на Кубани, по которой он так скучает, – скорее всего, несбыточна: «Сейчас я туда даже выехать не могу». Он никогда не был антисемитом («евреи – талантливый народ»), с ностальгией вспомнил свою встречу с Пастернаком в 1934 году на литературном семинаре в Малеевке. («Худощавый такой, очень интересный по уму человек… И что еще в нем меня поражало, что я, хуторянин, многого не понял, что он говорит».) Бывший хуторянин готов защищать свой роман до последнего дыхания:

– Ничего я не врал, – с мукой говорит он, – я писал то, как приехал я на Кубань после демобилизации, там строили гидростанцию, она и сейчас работает, вот я взял и написал, как ее строили… какая же это неправда? Конечно, я как художник кое-что прибавил, что-то убавил. Я вот перечитываю свой роман, который не читал двадцать лет, и смотрю, если б все так делалось, как было мной написано, вот это было б хорошо, вот это была б жизнь!

– Вы считаете себя социалистическим реалистом?

– Тут вот много путаницы, что такое социалистический реализм. Если, когда вы пишете, вы хотите добра людям, это и есть социалистический реализм?

Вот скажите: «Воскресение» Толстого – это социалистический реализм?

– А как вы думаете?

– Социалистический. Были такие кающиеся князья в России, как Нехлюдов? Не думаю. Но Толстому хотелось, чтобы они были, и Семен Бабаевский хотел, чтобы были хорошие советские люди, добрые, честные, благородные, не такие подлецы, как сейчас встречаются.

Тем не менее «Кавалера Золотой Звезды» трудно назвать доброй книгой. Очевидно, ее автору изначально не был чужд умеренный советский гедонизм (с южнорусским акцентом; климат Кубани располагает), сочетавший мечту о коммунизме с борщом и галушками. Выстроив в книге плотину, Бабаевский возвестил о реализации этой мечты. С наглостью необычайной он объявил колхозников самыми счастливыми людьми на Земле, перековал рабов на энтузиастов и строго наказал заблуждающихся. Сам кавалер Золотой Звезды страдает злостным доносительством, искореняя «политические недостатки» районных властей, а затем берет власть в свои руки. Не менее решителен кавалер в оценках буржуазной заграницы. В нищей и несчастной, по словам героя, Польше молодая крестьянка не могла слезть с печи, чтобы приветствовать советских воинов-освободителей, поскольку была в буквальном смысле голой. Есть в книге полное предательство казачьих традиций, требование растворить казаков в советском народе.

«Кавалера Золотой Звезды» можно прочитать как совершенно антисоветское произведение. В самом деле, лишь благодаря своей Звезде герой получает место в городской гостинице или, наконец, добивается разрешения построить гидростанцию. Если в любой другой стране такое строительство было бы обычным финансово-строительным проектом, то в СССР оно переросло в адскую борьбу, которая требует поддержки самой Москвы. Сталинский лозунг «Кадры решают все!», продемонстрированный на примере героя, показал крах экономики, непонятный лишь оболваненному человеку.

С «лакировщиками действительности», как Бабаевский, быстро и успешно расправилась либеральная критика уже в середине 1950-х годов. Однако ящер породил тот фанерный стиль, который, перевернувшись в сознании, предельно точно охарактеризовал халтурность и идиотизм советской жизни. Бабаевский волей-неволей воспарил и в метафизику, безжалостно доказывая своим литературным и человеческим примером успешность самых диких социальных опытов над людьми и их беспомощность в сопротивлении этим опытам. На металитературном уровне Бабаевский оказался не менее зловещ, чем антиутопии Андрея Платонова. Гений и идиот сошлись и сплелись, как две природные крайности, «и казалось людям – огни озаряют то прекрасное будущее, куда лежат их дороги» (Бабаевский).

Бандиты

Я рассказал старый анекдот известному в прошлом восточноевропейскому диссиденту. Он чуть не умер, подавившись банкетным бутербродом.

Два киллера стоят в подъезде, ждут клиента. Клиент запаздывает. Час проходит, второй – его нет. Тогда один киллер говорит другому: «Я начинаю волноваться. Не случилось ли с ним что-нибудь?»

Знаменитый иностранец смеялся, узрев вечные черты русской субстанции hic et nunc. Я понимаю это иностранное удовольствие.

Я рассказал анекдот московскому правозащитнику, живущему в Англии, но он не понял «бандитского» юмора и очень расстроился за Россию. Мы с ним проспорили до утра, как какие-нибудь братья Карамазовы.

В анекдоте несомненна симпатия к бандитам. Происходит психическое «окучивание» экстремистских мачо. Сочувствуя клиенту, киллер попадает в водоворот парадоксальных идей-чувств, которыми и славится русский народ. Смех – радость узнавания.

Однако смысл анекдота не в киллерах, а в запоздавшем клиенте. По исторической логике вещей им, как установлено следствием, оказался Иван-дурак.

Раньше в России любили придурков. Придурки были украшением жизни. Они заворачивали в глубину, под покров государственности, в пучину негласного сопротивления. Иван-дурак – наполовину дурак, наполовину прикидывающийся дураком, придурочный, сладкий герой – раскрепощал мозги своим неординарным поведением. Он жил вопреки заведенному порядку. Порядок был, по всеобщему мнению, плохим порядком. Он противоречил чему-то существенному.

Но придурок в конце концов не справился со своей миссией. Он оказался слишком созерцательным, восточным героем. Действительность подмяла его под себя. На место Ивана-дурака в 1990-е годы пришли бандиты. С диким мясом загулявшей энергии. С динамитом. Проститутки высоко оценили бандитов:

– Вот это настоящий мужчина: бандит! – с уважением замечали они.

Да и честной народ пришел в восторг от бандитского профессионализма.

– Они все так тонко рассчитали! – с мазохистским подъемом говорила мне чудом уцелевшая свидетельница бандитского взрыва на московском кладбище.