Мужчины: тираны и подкаблучники

Меняем диссидентов на разнообразие.

Крутимся. Чистим ботинки. Изживаем собственную историю. Боремся с дурным запахом из всех щелей. Обращаем внимание на тело. Вот оно, мое тело. Глядя в зеркало, задумываемся о сексе.

Радуемся красоте Москвы. Собираем своих детей в Оксфорд. Не надеемся на Родину – главное, чтобы она не мешала. Интеллигентно спорим о будущем этой страны.

– Почему я должен умирать за Ирландию? Пусть Ирландия умирает за меня, – сказал однажды Джеймс Джойс.

Прошло время: его портрет поместили на ирландских десятифунтовых банкнотах.

Покупаем красивый автомобиль. Покупаем много ненужных вещей. Сталкиваемся со своей глупостью. Что такое вкус? Понимаем: понадобится не одно поколение.

Меняем цвет лица.

Меняем сырость на бассейн, неторную тропу на автостраду, сыроежки на шампиньоны, хлеборобов на светскую хронику, Чернобыль на остров Капри, вытрезвитель на экологию, медведя на господина, кастет на рекламу, унижение на мужское достоинство, запои на фуршеты, воблу на семгу, руду на туалетную бумагу, блядь на лесбиянку, целку с шустрым лобком на сударыню.

Меняем религию. В воровстве не находим былого очарования. Мучительно перестаем думать, что мы лучше всех. Уважаем русский флаг.

Меняем смерть на реинкарнацию, крысу на супермаркет, шпану на полицию, перегной на детей, юродство на ментальность, пенсионеров на нищих, идеологию на партнерство, золотые зубы на фарфоровые, страх на беспамятство, чеченцев на японцев, солдат на наркотики, мыло на шило.

Квас снова меняем на квас. Нужны ведь какие-то константы.

Меняем «мы» на «я». Не меняется. Меняем «мы» на «я». Не меняется. Меняем «мы» на «я». Не меняется. Нет, что-то все-таки поменялось.

Мужчина – новость.

Мужчина – это такой мужик, который нашел (мат – на английский) his own identity и перевел понятие на русский язык.

Мужчина – это ясное дело.

Пора.

Я пишу текст цвета железа. Да я и сам – геологический сдвиг.

Стиль, стиль, стиль

Нет стиля – нет и человека. Бесстилье – страшный русский бич. Я не знаю, кто выдумал американскую военную форму во время Второй мировой войны, но это была классная форма. В ней каждый солдат выглядел победителем.

Когда они высаживались в Нормандии, на них было приятно смотреть. Смотришь хронику: самому хочется быть американским солдатом. Простая круглая каска с болтающейся застежкой, удобные штаны с залихватскими карманами, гимнастерка, похожая на просторную блузу, красивый автомат, а ботинки – что за ботинки! В таких ботинках и умирать не страшно.

Американцы тогда всех забили по стилю: и слишком декоративных англичан, и чопорных французов, и фашистов в чересчур агрессивных мундирах, и наших солдатиков с медалями на всю грудь. Американцы и ковбоями были стильными, в своих ковбойских платках и шляпах, и солдатами оказались почти что от haute couture.

Со Второй мировой войны прошло более полувека, а у нас ничего в смысле стиля государственно не изменилось. Смотришь чеченскую хронику 1990-х годов и понимаешь: русские там не могли победить хотя бы потому, что не выглядели убедительно. Чеченцы умели и повязку свою мусульманскую правильно на лбу повязать, и оружие носили в руках красиво. А русская армия – одно стилистическое недоразумение. Особенно командование. Пузатые, неуклюжие. Какие-то косорылые. Если кто в очках, то очки – немыслимые, уродские.

Я уж не говорю про милиционеров. Постовых с разъевшимися лицами. Бог шельму метит. С них только карикатуры писать.

А правительственная элита! Костюмы надели, а глаза не сменили – с вороватыми глазами щеголяют. У нас вся коррупция – производное от этих глаз. Воровство – знак бесстильности. Или интеллигенция: о Джойсе-Борхесе рассуждают, а сами одеты, причесаны… Разрыв между формой и содержанием? Но я не верю в бесформенное содержание. Денег не хватает? Да разве в деньгах дело! Американский ковбой тоже был небогатым человеком. А еще все удивляются, почему русские на Западе «не проходят», почему после краткой моды на Россию все от нас отвернулись. Да потому, что мы выглядим непривлекательно. И русские политики, и русские туристы – курам на смех. Кто недоодет, кто – переодет, но сущность та же – бесстилье.

Отсутствие стиля плодит неуверенность в себе и агрессивность. Русского стиля сейчас нет, и это – катастрофа. От нее нас не уберегли ни Зайцев со всей своей «клюквой», ни патриоты в косоворотках, ни отечественный кинематограф. Мы – не румыны и даже не украинцы: мы растеряли все свои фольклорные ритуалы. Вернуться к ним – нет сил, да и не надо. Дореволюционные прадедушки и прабабушки нам ничего не оставили в наследство, кроме одной-двух серебряных ложек.

Придумать стиль из воздуха – невозможно. Русский мужчина – за редким исключением – не умеет себя «продать». В нем всегда есть «не то».

В начале ХХI века наступило время стилистического разрыва. Новое поколение уже почувствовало вкус и силу стиля, и оно отрывается. Первое поколение стилистически озабоченных русских. Получающих кайф от стиля. Включающихся в стиль. Это путь русского человека к себе.

Оптина пустынь и губная помада

Душа русского человека ликует: никаких следов от ПТУ для местных недорослей, находившегося в святых стенах, никаких воспоминаний от концлагеря для пленных польских офицеров, расстрелянных позже в Катыни. Счастливое преображение. Куча экскурсий. Паломники. Благодать. На воротах молодой светский страж с платочками в руках: простоволосых женщин не пускают, на, возьми, накинь – и входи. Не пускают и в мини-юбках. «Это себя не уважать», – укоризненно говорит страж, внимательно оглядывая загорелые ноги. Ноги заворачиваются первой попавшейся курткой.

Вхожу в собор. У новенького иконостаса группа старшеклассников. Вместо экскурсовода – священник с могучей черной бородой. Говорит с напором. О главном.

– У тебя есть душа? – спрашивает парня с усиками.

Тот молчит.

– Или ты неодушевленное существо? – тонко играет священник словами. Филологическое шулерст во, на которое ловятся старшеклассники.

– Одушевленное.

– Так где же тогда у тебя душа?

Парень смущен.

– Во рту.

Все смеются. Победив, священник быстро всех обращает в страх:

– На каждого заведена книга жизни. Кто получит в этой книге одни двойки – тот пойдет в ад.

Следует энергичное описание адских мук.

Ко мне, с вытянувшимися лицами, в платочках, подходят две мои спутницы, калужские журналистки. Тетка – продавщица свечек – их отчитала за губную помаду. Сказала, что губная помада противна Богу и чтобы они не смели припадать губной помадой к иконам, не то им уготованы (опять-таки!) вечные муки.

Боже, подумал я, что происходит? Под дырявыми куполами наши замученные церковники ходили тише воды, а теперь, оживившись, переняли привычки старых партийных пастырей. А как же христианская любовь? Тормоза, конечно, нужны, а всепрощение?

Когда у колодца со святой водой меня отчитали за то, что я пролил несколько капель на землю, я окончательно решил, что в скиту перебарщивают по части строгости, и даже ухоженные клумбы с рыжими ноготками мне показались казарменной принадлежностью. Вокруг строевым шагом ходили холено-суровые отцы-священники.

В местном литературном музейчике гид с неудовольствием рассказала о том, что Толстой хотел общаться с Богом напрямую, без Церкви, отчего оказался отсохшей ветвью православия, что следовало из картинки, изображавшей отношения знаменитых гостей монастыря со старцами, упрекнувшими Толстого в гордыне.

Когда нынешних начальников Оптиной Пустыни спросили, почему на территории монастыря нет памятника польским жертвам концлагеря, они сказали, что это «светское дело» и они не хотят в него вникать. Кроме того, добавили начальники, это были люди чужой веры.

И все же я надеялся на чудо: на детскую болезнь чрезмерной строгости у калужского церковного начальства, недавних страдальцев за веру (отчего они вызывали симпатию у всех нормальных людей). Однако, зайдя в иконную лавку Оптиной Пустыни, я наткнулся на коллективное сочинение с призванной быть устрашающей черно-красной обложкой и не менее ярким названием «Дороги, ведущие в ад».

Из «Дорог…» я не только узнал о том, что компьютерные игры – «монстры для маленьких» (автором оказался один из бывших участников самиздатовского альманаха «Метрополь»). Ругали рок, семейство Рерихов, Даниила Андреева, телевизор, нирвану, карты, все подряд.

Что касается секса, то, строго по тексту «Дорог…», «православие совершенно однозначно считает: половая жизнь мужчины и женщины возможна только в браке, имеющем своей целью продолжение рода. Если брак существует лишь для услаждения похоти, он является греховным… Гомосексуализм и другие виды половых извращений (зоофилия, садизм, трансвестизм и прочие) – суть тяжелые грехи…».

Я – девчонка-хулиганка!!!Я гуляю и лечу!!!

– Нельзя ли потише музыку? – попросил я официантку ближайшего от монастыря ресторана, где я ел вкусные зеленые щи с телятиной, и с интересом прочел резюме: «За грехи блуда, постыдные половые извращения, то есть за грехи против тела, неминуемо последует расплата – гнев Божий и смерть».

На протяжении истории православие свирепо билось с сексом, запрещая все, кроме «миссионерской позы» («Глазки вместе, а жопка нарозно», – комментировал народ) при занавешенных иконах и обязательном снятии нательного креста, во имя исключительно деторождения.

Хотя, если деторождение, зачем снимать крест?

Любая попытка эксперимента, включая совокупление более одного раза за ночь, наказывалась постом до 10 лет (вот истоки нашего сталинизма). За мастурбацию – 60 дней поста, 140 ежедневных земных поклонов. В средневековой Руси при вычете религиозных праздников, менструаций, постных сред и пятниц (а также, в самые суровые времена, суббот и воскресений) на удовольства отводилось не более 6 дней в месяц. Не эти ли ограничения привели народ к мысли, что «много в пизде сладкого – всего не вылижешь»?

Христианство изнурило себя многовековой безуспешной войной с сексом. Бесполая религия исчерпалась. Православие – лишь одна из дверей в вечность, а не единые кованые ворота для всего человечества. Узурпация монополии на истину в последней инстанции не выглядит богобоязненным делом. Смиритесь, праведники! Разыскивается новый Иоанн Креститель.

Кто боится Фрэнсиса Бэкона?

От него шарахались как от чумы. Первым шарахнулся бывший офицер британской армии, который, выйдя в отставку, занялся в Ирландии коневодством: когда Бэкону, родившемуся в Дублине в 1909 году, шел шестнадцатый год, отец догадался о его склонности к гомосексуализму и поднял скандал. Бэкон сбежал от семьи и отцовских коней в Лондон, дальше – в Берлин, который в 1920-е годы славился тем, что у него была дыра в том самом месте, где у других городов находится душа.

Нагулявшись вволю в Берлине, Бэкон нагрянул в Париж, пошел на выставку Пикассо (вдохновившего, видимо, всех художников XX века), где тут же решил, что он тоже будет художником.

В 1933 году Бэкон написал на холсте такое кощунственное «Распятие», что от него шарахнулась Церковь. Но он не раскаялся и добил ее тем, что написал целую серию портретов дико орущего Папы Римского, не то подражая Веласкесу, не то глумясь над испанским классиком.

Он писал картины на шершавой изнанке холста, которая казалась ему пригодной для изображения изнанки мира. Заработав денег, Бэкон обычно ехал в Монте-Карло, где балдел от рулетки. В зависимости от везения он спал в Монте-Карло то в самых шикарных гостиницах, то на пляже, укрывшись плащом. Домой возвращался нищим.

Когда Бэкон стал знаменитым художником, он и вовсе забыл о правилах приличия. В Лондоне его пригласили на бал в королевский дворец, где принцесса Маргарита мило выступила с пением популярных песен. Бэкон сунул два пальца в рот и на весь зал освистал принцессу. Его скрутили охранники. Бэкон отбивался от них, крича, что честность и эстетическое чутье взбунтовались: принцесса чудовищно фальшивила. Королевская семья навсегда вычеркнула Бэкона из списка своих порядочных подданных.

Бэкон не унимался. Он стал на своих холстах кромсать человеческие тела. Люди превращались в кровавые обрубки. Самое скандальное заключалось в том, что это были не абстрактные манекены, а его друзья, любовники, родственники. Деформация тел в основном носила эротический характер. Дошло до того, что в 1953 году Бэкон изобразил самого себя в странном зеленоватом цвете, занимающимся любовью со своим постоянным бой-френдом. Картина была объявлена порнографией и запрещена английской цензурой для показа на выставках на долгие годы.

То, что Бэкон делал с друзьями в своих картинах, иначе как предательством, с точки зрения обыденной морали, назвать было трудно. Бэкон и себя изображал не лучшим образом, его автопортреты – уродливое, отталкивающее светскую публику зрелище. Он представлял себя полным дебилом с перекошенной мордой, хотя в жизни был красивым мужчиной, который до глубокой старости (умер в 1992 году) выглядел лет на двадцать моложе своего возраста. Но если с самим собой он волен был проделывать все что угодно, зачем же он изгалялся над лицами и телами дорогих ему людей? Он не писал карикатуры или шаржи – это было бы слишком банально, он словно рвал зубами друзей на части и выплевывал рваные куски на холст. Все просто-напросто охреневали. Многие никогда ему этого не простили. А те, кто прощали, не могли найти объяснения. Бэкон, как правило, не затруднял себя ответами. Вопреки живописным канонам он писал портреты не с натуры, а с фотографий и однажды туманно признался, что, деформируя близких людей, он приближается к их сущности и извлекает энергию, в них заложенную.

Как-то в Париже прошла огромная ретроспективная выставка Бэкона, на которую съехалась вся Европа, люди стояли в очереди по нескольку часов. Дикий, немыслимый хулиган от искусства был торжественно объявлен гением. Ему посмертно всё простили. Его в самом лучшем виде объяснили искусствоведы и самые модные культурологи. Он, оказывается, отразил муки нашего времени. Он, оказывается, был пацифистом. Он, оказывается, был борцом за свободу мужской любви. Он был, как выяснилось, моралистом, строго осудившим наше жалкое существование.

Все это так и вовсе не так.

Человек, в которого вступает синдром гения, по определению находится вне человеческих дефиниций. Халтурщик, изображающий себя крутым, выглядит жалким халтурщиком. Средним людям по этикету предписано быть милыми, и от них ничего не ждут, кроме улыбчивой порядочности, которая тоже сама по себе дефицитна, особенно у нас. Нужно ли бояться откровений Фрэнсиса Бэкона?

Бойтесь смелее! Не боятся одни дураки.

Бог бабу отнимет, так девку даст

Хорошо на Руси утешали вдовцов. Где-то там, в других странах, безутешные рыцари обливались слезами, потеряв любимую жену, писали навзрыд эпитафии, шли в монастырь, а наш мужик и не думал тужить. Он испытывал странное чувство облегчения, освобождения, ему открывались новые жизненные перспективы. Ну, конечно! Русский бог – добрый. Он ему сладкую девку даст. Нет ни одной народной культуры в мире, где бы так цинично относились к женщине, как было заведено у нас. Все это в генах живет до сих пор.

Ленин верно заметил, что в России есть две культуры: дворянская и «наша». Дворянская культура не жалела сил, чтобы поднять статус русской женщины. Стихами и прозой Пушкин и Тургенев, Тургенев и Пушкин вбивали в русские головы, что женщины выше, честнее, благороднее мужчин. Некрасов изобразил декабристских жен идеалом национального характера. Толстой, Достоевский, Чехов – да все они! – вознесли женщину на пьедестал, но она там не устояла.

«Наша» культура оказалась сильнее. Она не была такой многословной, велеречивой, но пословицы выдали ее сущность, говоря сами за себя. Пословицы раздавили женщину как человека. Она стала предметом насмешек и унижения. Она потеряла вдобавок и статус женщины. Она превратилась в бабу, то есть определилась презрительным словом, непереводимым на большинство иностранных языков.

Весь корпус русской народной мудрости пропитан издевательским женоненавистничеством. Бабе полностью отказано в уме. «У бабы волос долог, да ум короток», – поучает пословица. Бабе отказано в честности: «Баба бредит, да кто ей верит». Бабе отказано в сострадании: «Баба плачет – свой норов тешит». Баба хуже, чем собака: «Собака умней бабы: на хозяина не лает». Место бабы – изба: «Знай, баба, свое кривое веретено».

Поразительна порой ничем не объяснимая жуткая злоба в русских пословицах: «Скачет баба задом и передом, а дело идет своим чередом». Бабе отказано и в какой-либо значительности ее суждений: «Сердилась баба на торг, а торг про то и не ведал».

Что касается бабьих страстей, то и тут нет пощады: «Бабье сердце что котел кипит». И никакой пощады по отношению к стареющей бабе. Ей и так невесело стариться, получай же в лоб приговор: «Сорок лет – бабий век». Хотя имеет место и русский, с оттяжкой, волюнтаризм: «Сорок пять – баба ягодка опять». Но дальше не задерживайся – помирай: «Пришла смерть по бабу, не указывай на деда».

Мужик важнее бабы, и он этим может гордиться: «Не стать курице петухом, не стать бабе мужиком». Но петух способен превратиться в курицу. Вялого, дрянного, робкого, бестолкового мужика на Руси традиционно принято дразнить бабой: «Эка баба, что нюни распустил!»

Бабу надо бить. Так велит русский этикет. Чем сильнее – тем лучше, для нее же самой: «Бабу бей что молотом, сделаешь золотом». Если с бабой что-либо случится – не жалко: «Баба с возу – кобыле легче». А ведь это в самом деле смешно сказано. Остро. Талантливо. Вот такой у нас в народе талант-самородок. Ну, и венчает всю эту мудрость великое слово, опять же про курицу: «Курица не птица – баба не человек».

Кто же она тогда?

«Наша» культура пожимает плечами. Она не удостаивает никого ответом. Пословицы кончились – началось хамство.

В советские времена «наша» культура налилась особым соком. Она стала блатной и в этом качестве – соблазнительной для многих русских независимых умов. Женщине в блатной культуре указали на ее низкое место.

Я знаю, от какого наследства надо отказываться. Я знаю: от этого наследства отказаться будет непросто. Дворянскую культуру не вернуть – демократия не позволит. Что же делать тогда бедному русскому плейбою, решившему приобщиться к тому, чего в наших краях не бывало?

Что делать?.. что делать?..

Может, для начала купить цветы и презерватив?

Хотя, с другой стороны, иногда действительно со смехом понимаешь: «Баба с возу – кобыле легче».

Don’t complain значит не жалуйся

Я никогда не любил Север, тем более Крайний, мне и в Москве хватает холодов, но уломал приятель, энтузиаст полярных сияний, и мы поехали – на край земли, на самую северную точку Европы, Норд Кап. И там, в Норвегии, у черта на рогах, я неожиданно для себя влюбился, причем, казалось бы, в полную ерунду – в дерево. Причем даже не в конкретное дерево, а в породу дерева. Так, наверное, в начале ХХ века студенты-недоучки влюблялись в пролетариат.

Стыдно признаться, но я влюбился в национальный символ – не Норвегии, а России. Я от этого символа всегда держался в стороне, просто потому что меня от него воротило, он был везде и во всем, от букваря до Сандуновской бани. Угадайте с трех раз. Ну, понятно, береза.

Как меня угораздило? Мы выехали из Хельсинки на мини-автобусе и поехали прямо по меридиану наверх, за полярный круг, через Лапландию, на берег Ледовитого океана. В Хельсинки было жарко, финны дули пиво, природа распарилась: цвели рододендроны, как будто на юге. Но чем выше мы поднимались по карте, тем строже становились растения. Началась игра на выносливость. Сначала сошли с дистанции, как сходят уставшие бегуны, легкомысленные лиственные породы вроде лип и тополей. Дуб, несмотря на всю свою кряжистость, тоже долго не выдержал – выбежал из поля зрения. Олени сменили лосей, как на дорожных знаках, так и в жизни. За полярным кругом все оставшиеся деревья резко уменьшились в росте. В полях цвел король московских помоек – лиловый иван-чай. Из лиственных пород остались малорослые осины и березы.

Затем, как по команде, все деревья покрылись мхом. Мы ехали через топи, мелкие золотые прииски, в деревенских ресторанах кормили медвежатиной. Солнце перестало заходить. Начался сплошной бурелом. В полосе бурелома пропали осины, ближе к тундре исчезли сосны. Исчезли также и сауны – мы переехали финско-норвежскую границу, а норвежцы саун не любят. Два инвалида, сидя на стуле возле флага, изображали из себя пограничников. После границы из деревьев остались только елки да березы.

Елки стояли худые, ощипанные, а березы переродились: превратились в березовый кустарник, стволы искривились, стали коричневыми, с жилистыми кулачками. Они росли вдоль безупречной шоссейной дороги, идущей по вечной мерзлоте, и вокруг темно-красных домов норвежских крестьян, на окнах которых висели лампы на случай будущей полярной ночи.

Наконец мы выехали к фьордам океана, к светлым пляжам с плоскими камнями, к воде цвета рассеянных близоруких зеленых глаз. Косо светило солнце – было за полночь. Июльский арктический ветер дул такой, что сносило с ног. Наутро ветер поутих, я пошел вдоль скал к океану. И в расселинах я увидел карликовые березы. Они победили – никаких прочих елок больше не было и в помине. Они, казалось, не росли на одном месте, а ползли по-пластунски, минуя нерастаявшие островки летнего снега, к земному пределу.

При этом они пахли. Но как! Они пахли так, как будто пели во весь голос, на все побережье, на всю арктическую ивановскую. Березовый воздух был сильнее праздничного церковного елея. Тут я понял, что – все: я влюбляюсь. Я влюбляюсь в карликовые деревья, которые живут и не жалуются.

Ну, это особая тема. Я не знаю ни одной страны, где бы так много жаловались на жизнь, как в России. Начиная с вопроса «как дела?» и кончая расспросами более тонкого свойства, в ответ получаешь целые грозди жалоб – на власти, здоровье, погоду, отцов и детей, друзей, войну и мир, самих себя. В России жалуются, скорее всего, потому, что люди у нас слабее обстоятельств. Так почему бы нашим мужчинам не позаимствовать зарубежный опыт норвежских карликовых уродок? Их не заела арктическая среда. Не знакомые с англо-американским кодексом чести, они существуют согласно его положению: don’t explain, don’t complain (не оправдывайся, не жалуйся). В общем, живите, как эти березы.

Мой друг маркиз де Сад

По России бродит призрак маркиза де Сада. Но никто, кажется, толком не знает, зачем он бродит и какой от него толк. Саду я многим обязан. В 1973 году я протащил через советскую цензуру свою статью о Саде, наделавшую много шума. Сад дал мне литературное имя. Теперь настала пора мне защищать репутацию любимого мною французского призрака.

У нас в России для садистов рай. Российская государственность исторически обеспечила им счастливое существование. Она обесценила человеческую жизнь, создала систему подавления, всевозможных запретов, ханжеской морали. Несостоявшиеся садисты становятся жертвами садизма, но, дай жертвам власть, они тоже станут садистами. Садизм вырабатывается в неограниченном количестве, как слюна, садизм идет валом. Садюга – русское ласковое слово. Я такой другой, действительно, не знаю, где так сладко умеют унизить, где бы женщин столь сильно возбуждала перспектива насилия, а мужчины столь наивно путали половой акт с дракой. По степени бытовой, будничной агрессивности, от троллейбуса и детского сада до Думы, мы не знаем себе равных, всех превзошли.

Иллюзия равенства наилучшим образом творит подлинную власть запретного неравенства. Иллюзия духовности ведет к лихорадке мастурбации. Самопознание русского человека исчисляется отрицательными величинами. Внутри себя он неизменно видит прямо противоположное самому себе, и об этом другом слагает поэмы, ставшие гордостью мировой культуры. Даже материализм в нашей стране был воспринят как высшая стадия идеализма.

Такой стране, как Россия, маркиз де Сад просто необходим. Его можно было бы прописать как микстуру. Кому-то от этой микстуры станет совсем дурно. Что ж, будем скорбеть, сожалеть, соболезновать, если найдется время. Кто-то вообще никогда ничего не поймет. Это в порядке вещей. Но людям с задатками свободных идей несколько полегчает.

Сад (кстати, вот годы его жизни: 1740–1814) никого не хотел ни лечить, ни учить. Он стал и в жизни, и в книгах самораскрытием страсти, не знающей своей логики, но творящей ее с неизменным постоянст вом. Сад – не доктор и не пациент. Он – писатель, то есть вольнослушатель некоторых словесных истин. От многих других его отличала настойчивость. Он мог остановиться на уровне гедонизма, но был увлекающейся натурой и улетел в запретные сферы, недопустимые в культуре жизнеустройства. Однако если культура не вмещает в себя Сада, она превращается в заговор с целью скрыть человека от человека.

Видимо, прав был французский философ-садовед Морис Бланшо, утверждавший, что нельзя «привыкать к Саду». Вместе с тем сюрреалисты не зря называли его «божественным маркизом», «освободителем». Они ссылались на неожиданные для легендарного «садиста» слова: «Мое перо, говорят, слишком остро, я наделяю порок слишком отвратительными чертами; хотите знать: почему? Я не хочу, чтобы любили порок… Несчастье тем, кто его окружает розами!»

Лукавство? Пусть!

Культура должна пройти через Сада, подбирая подходящие слова для раскрытия эротической стихии. Лишь при условии свободного владения языком страстей чтение Сада станет не столько порнографическим откровением, занятным самим по себе, сколько преодолением болезни немоты, которая сковывает «смущающуюся» культуру.