Клочья тьмы на игле времени

…Мы в полете, в полете и, если прикажут, — умрем…

За окном прогромыхали сапоги. Синяя тьма улицы сразу же стала опасной. Опасность затопила город, страну, мир. Ненадежными сделались стены. Запертая дверь каждую минуту готова была предать. Никуда не уйти, не скрыться. Опасность пропитала все поры тела, как густой туман одежду.

Вольфганг фон дер Мирхорст опустил штору. Зажег свет. Комната сразу съежилась. Отрезанная от пространства маленькая призрачная келья. Временный приют, а может быть, мышеловка.

Он прислонился спиной к подоконнику. Разжег трубку. Вечерняя тишина шумела в ушах. Позвякивали трамвайные звонки. Глухо и отрывисто гудели автомобили. Трубка скоро погасла. Он все не соберется счистить нагар. Пробили часы. Время продолжало свой непостижимый бег. Зашторенные окна и зеленый свет абажура создавали иллюзию изоляции. Словно время могло без последствий пролететь сквозь эту комнату, унестись в звездные пространства и забыть о ней навсегда. Через тридцать минут, через тысячу восемьсот секунд часы натужно заскрипят, залязгают чахоточными колесиками и пробьют опять. Он резко оттолкнулся руками от подоконника, подошел к часам и остановил маятник.

Словно закрыл кран, из которого бесцельно утекала вода жизни. За эти годы ее вылилось слишком много. И она продолжала хлестать сквозь дырявый вентиль и выбитые напором сальники. Он усмехнулся, тронул рукой бронзовый маятник, и тот вновь принялся вычерчивать по воздуху одну и ту же дугу. Бессмысленную и неощутимую перед лицом неподвижных звезд. И этот парадокс относительности казался насмешкой над иллюзией уюта и безопасности. Он давно утратил такую иллюзию.

Замки, шторы, выключенное радио как бы зачеркивали будущее.

Оставалось лишь вспоминать, сопоставлять события, задним числом истолковывать первые приметы беды.

Для него это началось июльским утром 1925 года. Он достал тогда из ящика невзрачный серый конверт без обратного адреса. Несколько раз перечитал отпечатанные на машинке слова:

«Выбор надо делать сейчас, быть с нами или против нас. В то время как Гитлер очистит политику, Ганс Гербигер сметет лживые науки. Доктрина вечного льда будет знаком возрождения немецкого народа. Берегитесь! Вставайте в наши ряды, пока еще не слишком поздно!»

Потом он узнал, что такие же письма получили все мало-мальски известные ученые Германии и Австрии.

К «Моей борьбе» и «Мифу XX века» прибавилась нацистская космогония. Она поднялась из смрадных глубин и стала рядом с расовой теорией. В век Эйнштейна, Резерфорда и Бора появилась система мира, достойная тайных культов средневековья. Учение о вечном льде, Вельтейслере, ВЕЛ. Мерзкий фантом холодной рукой сжал горло. Душит. Заставляет прятаться. Бежать. Оглядываться на улице. Прислушиваться к хлопанью парадной двери, к шагам на обшарпанной лестнице.

Но в то июльское утро Мирхорст только недоуменно пожал плечами и бросил письмо в корзину.

А потом еще был день. Солнечный и голубой. И небо над стадионом казалось бездонным и чистым. Серебряные плоскости самолетика вспыхивали на солнце. Шуршащий рой листовок медленно опускался на головы, на траву, прямо в протянутые руки.

«Счастливые руки счастливого немецкого народа. Они кажутся трепещущими крылышками голубей на фоне солнечной синевы», — умилялись газетчики. Счастливые руки ловили планирующие, покачивающиеся в воздушных потоках листки.

ВЕЛ! ВЕЛ! ВЕЛ!

Наши нордические предки окрепли в снегах и льдах, вот почему вера во всемирный лед является естественным наследием нордического человека. Один австриец, Гитлер, изгнал неугодных политиков, другой австриец, Гербигер, изгонит неугодных ученых. Своей собственной жизнью фюрер доказал, что любитель выше профессионала. Нужен еще один любитель, чтобы дать нам полное понимание Мира.

Автострады. Партейтаги. Факельные шествия. Ряды касок. Ряды касок. Мы идем, чеканя шаг. Речь фюрера. Рев толпы. Рев репродукторов. Рев сирен.

Объективная наука есть изобретение вредное, она — детище упадка. Главный вопрос любой научной деятельности — знать, кто хочет знать.

Бесноватый фюрер. Бесноватый Гербигер. Он содрогается на трибуне в конвульсиях, он пышет священной яростью, как герой нордических сказаний. Он пророк. Он вознесен на высшую ступень. Никаких сомнений. Он не выносит даже тени противоречия.

«Вы доверяете уравнениям, а не мне! Сколько времени нам надо потратить на то, чтобы увериться в том, что математика — ложь, не имеющая никакой ценности?»

Немного времени понадобилось. Совсем немного…

ВЕЛ — это не просто учение. Это система. Почти политическая партия. Колоссальные суммы. Разветвленная информационная служба. Конторы найма. Реклама. Регулярные взносы. Свои штурмовые отряды. Все тумбы в афишах. ВЕЛ! Газеты. Листовки. Брошюры. ВЕЛ!

ВЕЛ становится официальной доктриной национал-социализма. Астрономические и космогонические построения сливаются с мистическими мифами, лежащими в основе идеологии грядущего государства СС.

Почтовый ящик стал опасным. Сначала стал опасным почтовый ящик. Вольфганг даже представить не мог, насколько стал опасным его почтовый ящик.

Открытка с видом на Ванзее. Лакированная открытка:

«Когда мы победим, вы и вам подобные будут попрошайничать на улицах».

Напечатано на машинке. Подпись: ВЕЛ.

Зеленый пакет. Личное, конфиденциальное письмо:

«Или вы научитесь верить в меня, или вас сочтут врагом». Напечатано на машинке. Подпись: Г. Гербигер.

Но не думалось тогда, не провиделось, что несколько лет спустя бюро наймов крупнейших предприятий страны будут заставлять принятых на работу подписывать небольшую анкетку:

«Клянусь верить в теорию вечного льда».

Странную оторопь ощущаешь, когда ночной бред становится явью. И ты не смеешь уже называть бред бредом! Это опасно. Ты должен притвориться таким же сумасшедшим, как и те, другие. Но ведь для них сумасшествие не притворство. Что же остается делать тебе?

Ах, строгие немецкие профессора! Чинные филистеры. Педанты. Как быстро влились вы в струю. Покорны. Дисциплинированны. Вы так возмущались хулиганскими выходками юнцов, которые врывались на ваши съезды и конференции. Подумать только!

«Долой ортодоксальных ученых! Следуйте за Гербигером!» Что это? И кто такой этот Гербигер?

Конечно, вы протестовали, смеялись, печатали разоблачительные статьи. Но ВЕЛ запугивал. Преследовал на улицах. Плевал в лицо. Журнал ВЕЛа «Ключ мировых событий» читал каждый десятый немец.

Профессор физики Ленард признал доктрину вечного льда, а ВЕЛ признал профессора физики Ленарда первооткрывателем рентгеновых лучей. Вы еще читали с высоты ваших кафедр «ортодоксальную» астрономию, но всемирно известные спектроскописты Оберт и Штарк присоединились к движению Гербигера.

Что же оставалось делать вам? С удвоенным энтузиазмом плевать в лицо Эйнштейну. А вы не чувствовали, что оплевываете себя? Или вам становилось немножечко легче? Хорошо было падать на дно? Сбрасывать призрачную шелуху цивилизации? Сливаться с восторженным стадом, орущим на площадях?..

Доктрина Гербигера черпала силы в едином видении человеческой псевдоистории и эволюции космоса. Она объясняла рождение солнечной системы, появление земли, жизни и духа. Она описывала все прошлое мира и указывала на его будущие изменения. Она отвечала на три главных вопроса: Кто мы? Откуда явились? Куда идем? Это была всеобъемлющая натурфилософия мистицизма.

Все покоится на идее беспрерывной борьбы в бесконечных пространствах между льдом и огнем, между силой отталкивания и силой притяжения. Борьба эта — меняющееся напряжение между противостоящими принципами, вечная война в небе, закон планет. Она правит землей и живой материей, определяя всю историю человечества. ВЕЛ описывает самое далекое прошлое земного шара и его самое далекое будущее. Вводит в эволюцию живых существ фантастические понятия. Опрокидывает историю цивилизаций, эволюцию человека и общества. Не было постоянного подъема, подъемы сменялись жесточайшими падениями. Люди-боги, гиганты, сказочные цивилизации существовали тысячи, миллионы лет назад. Может быть, и нам суждено обрести обличье далеких предков, пройти через катаклизмы и потрясающие мутации. История развертывается циклами.

Как на земле, так и в космосе! Законы неба те же, что и законы земли. Мир принимает участие в едином движении. Он живой организм, в котором все отражается на всем. Судьбы людей связаны с судьбами звезд, все, что происходит в космосе, происходит на земле, и наоборот.

То, что внизу, как то, что вверху, и то, что вверху, как то, что внизу, для того, чтобы совершить чудеса одного и того же…

(Запись в лабораторной тетради: «Средневековая сентенция, приписываемая легендарному основателю алхимии Гермесу Трисмегисту». Флюктуация.)

Доктрина циклов и квазимагических отношений между человеком и миром поддерживает самые дальние традиции волшебства. Она вновь вводит древние пророчества, мифы и легенды, оккультное учение об астрале и древнеиндийскую мистику, астрологию и демонологию.

Она абсолютно противоречит всем данным науки. Но Гитлер говорил, что есть нордическая и национал-социалистская наука, которая противостоит еврейско-либеральной науке.

Еще молодым инженером Гербигер «наблюдал однажды падение струи расплавленного металла на мокрую заснеженную землю: земля взорвалась с замедлением и большой силой».

Это все. Из этой микроспоры произрастает и колосится доктрина Гербигера. Это его ньютоново яблоко.

В небе существовало огромное тело высокой температуры, оно было в миллионы раз больше нынешнего солнца. Это тело столкнулось с гигантской планетой, появившейся в результате скопления космического льда. Вся масса льда глубоко проникла в недра суперсолнца. Прошли сотни тысяч лет, и пары воды взорвали все.

Одни осколки взрыва были отброшены так далеко, что исчезли в ледяном пространстве, другие упали обратно на центральное тело, и вновь произошел взрыв. И лишь крохотные кусочки сверхсолнца попали в среднюю зону. Из них-то и произошли планеты. Их было тридцать. Осталось девять. Юпитер и Сатурн целиком состоят из льда, а каналы Марса — ледяные трещины. Только Земля не полностью захвачена холодом. На ней еще продолжается борьба льда и огня.

Далеко-далеко за орбитой Нептуна в момент взрыва находилось огромное ледяное кольцо. Оно сохранилось до сих пор. Официальные астрономы упорствуют, называя его Млечным Путем, потому что сквозь него просвечивает несколько звезд, похожих на наше Солнце. Фотографии же отдельных звезд есть не что иное, как фальсификация.

Все астрономы — мазурики и фальсификаторы. Они придумали звезды, чтобы зарабатывать деньги без всякого труда. Все их фотографии и спектры сплошное мошенничество. Эти «ученые» ничего не знают и не могут ответить на разумные вопросы простых людей.

Солнечные пятна, меняющие форму и местоположение каждые одиннадцать лет, остаются необъяснимыми с точки зрения ортодоксальных ученых. На самом же деле это следы падения ледяных осколков, отрывающихся от Юпитера. А Юпитер совершает свое движение вокруг Солнца каждые одиннадцать лет.

В средней зоне взрыва планеты нашей системы подчиняются двум силам:

1. Исходной силе взрыва, которая их отталкивает.

2. Гравитации, которая их притягивает к самой большой массе.

Эти две силы не равны. Сила взрыва все время уменьшается, потому что пространство не является пустым: оно состоит из смеси водорода и паров воды. Кроме того, вода, которая достигает Солнца, наполняет пространство ледяными кристаллами. Гравитационная же сила постоянна. Вот почему каждая планета сближается с соседкой. Она приближается, описывая смыкающуюся спираль. Так рано или поздно каждая планета упадет на ближайшую, и вся система ледяным сгустком рухнет на Солнце. Опять будет взрыв, и все повторится вновь.

Лед и огонь, отталкивание и притяжение вечно борются в Мире. Эта борьба определяет жизнь, смерть и бесконечное возрождение космоса.

«Ни одна из доктрин изображения Мира не пользовалась принципом противопоставления, борьбы двух противоположных сил, которыми питается душа человека вот уже много тысячелетий.

Незабываемое достоинство Гербигера в том, что он возродил воспетое Эддой интуитивное знание наших предков о вечном конфликте огня и льда. Он изложил этот конфликт нашим современникам. Он научно обосновал этот грандиозный образ мира, связанного с дуализмом материи и силы: отталкивания, которое рассеивает, и притяжения, которое собирает».

(Запись в лабораторной тетради: «Издано в ФРГ». Экспериментальная флюктуация.)

Луна в конце концов упадет на Землю. Несколько десятков тысячелетий расстояние одной планеты от другой кажется неизменным. Но спираль постоянно сужается. Луна понемногу приближается к Земле. Усиливается ее гравитационное воздействие. Воды океанов поднимутся и в постоянном приливе покроют сушу, затопят тропики, окружат высочайшие горы. Живые существа ощутят постепенное уменьшение своего веса. Они вырастут. Космические лучи станут более мощными. Действуя на гены и хромосомы, они вызовут мутации. Появятся новые расы, животные, растения и люди-гиганты.

Будет возврат к минувшим эпохам! На обреченной Земле вновь зародятся существа, внешне похожие на людей. Но это не люди. Обманчивая внешность спрячет уродливое гнусное существо, достойное истребления. Это недочеловеки будущего.

Потом, приблизившись, Луна взорвется от большой скорости вращения и станет гигантским кольцом из скал, льда, воды и газа, которое будет вращаться все быстрее и быстрее, чтобы обрушиться в конце концов на Землю. Это будет Падение. Апокалипсис. Если люди переживут его, то самым сильным, лучшим, избранным предназначено увидеть странные и ужасающие картины заката мира.

В дыму пожарищ гибнет мир. Черные коробки домов на фоне зарева. Сквозь дым и искореженные балки. Сквозь закопченную проволоку. Поливая огнем из автомата. В глазницы выбитых окон. Гранатами в осыпающиеся, как водопады, стены домов. Пыль Европы у нас под ногами.

А Марс, который меньше нашей планеты, приблизится к ней. Достигнет ее орбиты. Пройдет мимо, жестоко коснется Земли и рухнет на Солнце. Земная атмосфера будет похищена Марсом и рассеется в пространстве. Океаны вскипят, смоют все, и земная кора лопнет. Мертвая планета столкнется в небе с ледяными планетоидами, станет гигантским ледяным шаром в небе и тоже рухнет на Солнце. После столкновения настанет великое молчание, великая неподвижность, а внутри пылающей массы миллионами лет будут накапливаться водяные пары. Наконец произойдет новый взрыв, и другие создания погибнут в вечности яростных сил космоса.

Смерть! Смерть!! Смерть!!! Смерть миров и цивилизаций. Так сейте ее повсюду. Гоните ее вперед, покорную дулам ваших автоматов…

Адольф Гитлер сделался канцлером. Гербигеровские молодчики явились на астрономическую конференцию в коричневых рубашках штурмовиков. Расселись в первых рядах. Молчали. Профессор Мирхорст чувствовал, как сгущается предгрозовая атмосфера.

Он готовился к выступлению. Тема была объявлена: «К проблеме истолкования хаббловского сдвига в галактических спектрах». Опубликованные тезисы роздали всем участникам. И вдруг он понял, что не сможет, просто не захочет говорить сейчас о расширении метагалактики. Настал миг, предчувствие которого он уже давно носил в себе. Неожиданно сделалось легко и свободно.

Очередной докладчик водил указкой по таблицам и схемам. Чувствовалось, что он избегает смотреть в зал. Часто сбивался. Замолкал, но, собравшись с мыслями, но, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, неуклонно возвращался к теме. Заурядная тема для астронома. И ничего нового не внес докладчик в физику переменных звезд. Но сегодня, сейчас она звучала вызовом. Протестом против наглой лжи, против чудовищного режима, который вставал над Германией.

Простое утверждение, что звезды есть звезды, было маленьким бунтом. Но такой бунт допускался, не преследовался. Указа, закрывающего звезды, не было. Письменных инструкций по этому вопросу тоже не было. И все-таки… Некоторые не решались говорить о звездах вслух. На всякий случай.

А Мирхорст знал, что не будет говорить о частных проблемах. Иное время пришло, совсем иное. Не отгородиться, не уйти в себя. Обломки воздушных замков проносились за окнами.

«…всему лагерю пришлось в снежный буран и при двадцатиградусном морозе простоять на плацу для перекличек 8 — 10 часов. Там подошел к нам наш незабвенный товарищ Вальтер Штекер со словами: «Ты ведь последним из нас читал труд В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», расскажи нам, что ты еще помнишь из этой книги». Стуча зубами от холода, в снежный буран, в ужасных условиях лагеря мы в мыслях В. И. Ленина, в марксистской правде этого великого философа и государственного деятеля черпали внутреннюю силу…»

(Вальтер Вольф, бывший узник Бухенвальда. Запись на полях лабораторной тетради.)

Назвали его имя. Он медленно поднялся из-за стола президиума. Прошел к трибуне. Отложил в сторону текст доклада. Посмотрел в зал. Сначала поверх голов, вдаль. Потом на передние кресла. На этих настороженных, окаменевших, приготовившихся.

— Уважаемый председатель. Уважаемые участники конгресса. Дамы. Господа… Тема моего выступления касается кардинального вопроса космогонии…

Они смотрели прямо на него. Не разговаривали между собой. Ждали.

— Но мы живем с вами в такое время, когда научная истина… Дело в том, что на повестку дня поставлены сейчас не отдельные аспекты космогонии. Даже не космогония в целом. Речь идет о науке вообще, о культуре, общечеловеческой культуре! Мы вновь отброшены на те, казалось бы, давно преодоленные рубежи, когда перед учеными вставала беспощадная дилемма: истина или смерть. Перед нами стоит теперь единая задача: смысл ее предельно прост… Не отрекись, Галилей! Вот какая это задача. Она требует от нас не только честности, но и подлинного мужества.

Я хочу начать свое выступление с краткого исторического экскурса. Напомнить вам о состоянии науки в начале шестнадцатого века. Это может показаться удивительным. Но на то есть довольно веские причины. Суть их скоро станет вам совершенно ясна. Мне хочется вспомнить Бернардина Телезия, малоизвестного философа, который не оказал никакого влияния на современное естествознание и не прославил свое имя значительными открытиями.

Телезий известен тем, что основал общество естествоиспытателей, телезианскую, или консентинскую академию для борьбы с натурфилософией Аристотеля. В своих сочинениях он выдвинул идею единого первичного вещества и двух первичных форм, или бестелесных сущностей. Такими сущностями, по мысли Телезия, являются тепло и холод. Все тела образуются от действия этих двух начал на первичную материю. Так как небо по преимуществу является средоточием тепла, а земное ядро — холода, то на поверхности Земли возникает небольшое число живых существ. Теплота неба неравномерна. Звездные области теплее беззвездных. Из-за такой неравномерности в распределении теплоты однообразное вначале движение планет становится неравномерным.

По залу прошел глухой ропот. Поняли. Аналогия действительно была разительной, уничтожающей. Может быть, и закончить на этом? Свое дело он сделал. Кто бы высказался смелее? Те, кому нужно, поняли. А что поняли? Разве и без него они не знали, что гербигеровская космогония — чушь, жалкий эклектический плагиат. Но тогда его выступление — всего лишь фронда…

Быстрый взгляд в зал. На передних креслах настороженное молчание. Эти еще не догадываются, куда он повернет. Ждут. Ну хорошо же…

— Мне пришлось упомянуть о теории Телезия не потому, что она затрагивала основные проблемы познания. Сам по себе случай с Телезием интересен как пример неожиданного возвращения к методам и принципам, отвергнутым, казалось бы, навсегда. Вопреки всему ходу развития естественных наук, вопреки фактам вдруг кто-то пытается вернуться к туманным истокам.

Но история, господа, к сожалению, повторяется. Телезий воскрес сегодня в лице австрийского инженера, которого национал-социалистские газеты называют Коперником двадцатого века!

Упомянув о теории Телезия, я отнюдь не хотел представить ее предшественницей гербигеровской «космологии». Да и вряд ли Гербигер что-либо знает о Телезии. Невежество не заботится о своих корнях! И все же аналогия здесь напрашивается сама собой. Будто и не было столетий, разделяющих оба учения. Та же борьба противоположности начал: тепла и холода, то же маниакальное пренебрежение накопленными человечеством духовными ценностями, та же бешеная ненависть к истинной науке. Но воинствующее невежество, соединенное с фанатизмом, в сущности, всегда выливалось в сходные формы…

Больше он ничего не сказал. Сбился. Потерял нить. Но разве не все уже было сказано? Он поклонился и стал собирать бумаги, в которые даже не заглянул.

Они встретили его на углу, где тенистая Розенталерштрассе выходит на площадь. Загородили улицу. Стояли, широко расставив ноги. Он оглянулся. Сзади неторопливо шли двое. Остановился. Мимо прогромыхал трамвай, осыпав мостовую шаровыми молниями. Они окружили его плотным кольцом. Один, низкорослый, с рыжей челкой и выбитым передним зубом, вдруг резко толкнул его плечом. Мирхорст пошатнулся. Но ему не дали упасть. Сильный толчок в спину опять бросил его на рыжего. Тот нагнул голову и встречным броском ударил профессора в солнечное сплетение. Мирхорст задохнулся от боли. Закричал. Но только хрип выдохнулся из его горла. Они били его деловито и спокойно. Когда он рухнул на асфальт, начали бить ботинками. По ребрам носком, каблуками — в плечо…

Сознание вернулось к нему, и он, выплевывая скользкие сгустки крови, поднялся. Небо резануло заплывший глаз. Верхушки лип, скаты черепичной крыши и закопченные дымоходы, покачиваясь, уплывали в зеленоватую невесомость.

— Ах какие бандиты! Какие бандиты! — просочился сквозь болезненную глухоту быстрый шепот. — Нужно обязательно заявить в полицию.

Полицию? Еще в двадцать восьмом году было бесполезно заявлять на них в полицию. Разве они не били его раньше? Не так методично и открыто, может быть, не так больно… Но ведь били! Били уже… Великолепных синих шупо никогда не оказывалось поблизости. Они всегда ничего не замечали. А если кто решался обратиться к властям, то большей частью выходило так, что убийцы и хулиганы оказывались под охраной 51 Уголовного кодекса.

От ответственности освобождаются лица, совершившие преступление в состоянии временного расстройства душевной деятельности.

Нет, не надо полиции. Сейчас не двадцать восьмой год. Сегодня его затолкают в «зеленый гейнрих» и повезут в тюрьму Тегеле. Теперь тот рыжий с отвратительной дыркой на верхней челюсти олицетворяет государственную власть. Он уже не хулиган, не преступник. Он — гражданин, одержимый праведным гневом.

— …живет аптекарь. Он промоет ваши раны… Приведете себя в порядок.

Он с усилием обернулся.

Пожилой господинчик в черном котелке размахивал сухонькими, удивительно белыми ладошками и что-то лопотал.

— Что вы сказали? Ах да, конечно. Все в порядке. Благодарю вас…

Пошатываясь, побрел вдоль трамвайной колеи. Встречные прохожие чуть косились и прибавляли шаг. Он не решался садиться в таком виде в трамвай. Такси не попадалось. Шел, облизывая языком солоноватые ямки от выбитых зубов. Очень старался не свалиться. Задевал плечом стены, отшатывался к побеленным липам. Но все-таки шел.

Быстро темнело в сером городе. Электрическое освещение уничтожало полутона. Запекшаяся кровь казалась почти черной, а лицо удивительно белым и даже чуть голубым.

А дома в необыкновенно опасном почтовом ящике уже ожидала открытка:

«Убирайся из университета, грязная свинья. Если ты не уйдешь своим ходом, тебя вынесут ногами вперед».

И он знал, что вынесут. Время пустых угроз миновало. Векселя приходилось оплачивать сразу же.

Никакой банк не мог пролонгировать вашу жизнь хотя бы на день. Даже под самое солидное обеспечение. Курс марки стабилизировался. Биржа перестала трястись в лихорадке. Но акции на право существовать каждый час падали на несколько пунктов.