Журналист для Брежнева или смертельные игры

– У меня на Петровке, в сейфе. Приобщены к делу.

– Ну, что же ты их сюда не привез? – сказал Чурбанов. – Чудила! Ладно! Сейчас попаримся еще разок, поедем смотреть твои бриллианты, а там и решим.

15 часов 25 минут

МУР – легендарный Московский уголовный розыск – размещается в левом крыле не менее легендарного дома № 38 на улице Петровка. На первом этаже столовая и огромный холл с памятной доской во всю стену, на ней золотом выбиты имена и фамилии муровцев, погибших на войне и в операциях по обезвреживанию врагов советской власти. Второй и третий этаж занимает непосредственно МУР – все его отделы и отделения. Народ здесь работает простой и шумный, не то что в нашей прокуратуре или, скажем, в КГБ, где все разыгрывают из себя интеллектуалов, разговаривают только на «вы» и негромкими, сдержанными голосами. Нет, в МУРе мат стоит на всех этажах, с матом допрашивают арестованных, да и в разговоре друг с другом не заботятся о литературном стиле и местоимение «вы» просто вычеркнули из русского языка. За это Светлов называет своих подчиненных «мои архаровцы».

Мы сидим в кабинете Светлова на третьем этаже – Минаев, Чурбанов, Светлов, я и уже вызванный из Прокуратуры Пшеничный. Светлов вытащил из сейфа черный чемоданчик – «дипломат» и выложил на стол найденные бриллианты и золотые украшения. Да, тут действительно было на что посмотреть! Это были прекрасные, тончайшие ювелирные изделия! Я вел в своей практике не одно ювелирное дело, но, пожалуй, таких изысканных украшений из прозрачно-бледно-зеленого хризолита, таких ажурных оправ к бриллиантам в виде золотой виноградной грозди или веточки розы я не встречал давно, разве что в Музеях Алмазного фонда. Безусловно, названная в следственных документах стоимость этих украшений – 100 тысяч рублей – была явно занижена, это обычная предосторожность оценщиков угрозыска, чтоб впоследствии было меньше хлопот с отчетностью.

Чурбанов поднял глаза на Светлова:

– Это не музейные вещи?

– Нет, – сказал Светлов. – Мы проверили – из музеев такие вещи не пропадали. Но, как видите, тут неполная коллекция, до гарнитура не хватает кольца, бус, серег.

Чурбанов вертел в руках самую эффектную вещицу – золотую брошь в виде розочки, украшенную хризолитом и бриллиантами.

– Галина Леонидовна эти штучки очень любит, – сказал он. – Я возьму эту до завтра, покажу ей. – И повернулся к Минаеву: – Завтра у меня заберешь. А вообще, я думаю, им надо дать возможность найти этого Белкина и остатки коллекции. Белкина действительно Леонид Ильич читает иногда, и я знаю, что после Вены он собирается писать еще одну книгу, ему нужны помощники. А эти цацки, – он кивнул на стол с украшениями, – если будет полная коллекция, МУР вполне может Галине Леонидовне на день рождения подарить, достойный подарок.

– А когда день рождения? – живо поинтересовался Минаев.

До этого момента генерал-майор Павел Сергеевич Минаев, пятидесятилетний высокий блондин с тонкими, нервными чертами лица, довольно хмуро выслушивал мои пояснения по делу Белкина и косо поглядывал на Светлова, явно готовя ему разнос за этот «прорыв» к Чурбанову. Но когда Чурбанов сам сказал, что МУР может сделать личный подарок Галине Брежневой, Минаев мгновенно оживился. Не нужно большой сметливости, чтобы понять, что на дне рождения дочки будет и сам папа, и уж если Минаеву будет позволено быть на этом дне рождения с подарком…

– В октябре, – сказал Чурбанов. – Время есть… – И встал, бросив во внутренний карман новенького генеральского кителя золотую брошь, украшенную хризолитом и бриллиантами.

Минаев повернулся ко мне, сказал:

– Светлов поступает в ваше распоряжение вместе со всем третьим отделением. Только напишите мне официальное письмо за подписью Руденко. – И добавил отдельно Светлову: – Все, что будет нужно – обращайся прямо ко мне, понял?

– Так точно, товарищ генерал-майор.

15 часов 35 минут

Мы остались втроем – Светлов, Пшеничный и я. Наконец-то можно было заняться делом. Впереди еще была масса канцелярской работы, а главное – большая часть одного из семи дней уже отлетела, а я еще не сделал ни одного следственного шага, кроме разве вот этого – получил в бригаду Светлова с его отделением и Пшеничного. Впрочем, это тоже не мало. Пшеничный доложил:

– Игорь Есич, машина «МК 46–12» внизу, с радиотелефоном, как вы просили. План следствия я составил. – Он положил перед собой стандартную, листов на 12, тетрадь. – Разрешите прочесть?

– Подождите! – прервал его Марат Светлов. – Кое-что нужно сделать срочно. – И крикнул в полуоткрытую дверь секретарше: – Зоя, Ожерельева ко мне!

– Тута я, – на пороге появилась статная, франтоватая фигура майора Ожерельева.

– Так! – распорядился Светлов. – Срочно в картотеку МУРа и МВД. Нужен человек с такими данными: мужчина, внешне бесцветный, лет 50–55, с металлическими зубами. К сожалению, это все.

– Но Марат Алексеевич! – взмолился майор Ожерельев. – С металлическими зубами у нас пол-Союза. У меня папа с металлическими зубами.

– Это раз, – не слушая его, продолжал Светлов. – Второе: посмотри в нашей картотеке, что у нас есть на Белкина Вадима Борисовича, корреспондента «Комсомольской правды».

Я удивленно взглянул на Светлова, он пояснил:

– Это на всякий случай. Надо бы еще и в КГБ узнать, но не хочется одалживаться. У них наверняка есть на него что-нибудь, раз он в «Комсомолке» работает, но, скорей, политические данные, а не уголовные. И третье, – он опять повернулся к Ожерельеву: – Подбери человека для командировки в Баку на два-три дня. Даже пару человек, для верности. Задача простая: взять в Аэрофлоте списки пассажиров рейса «Ташкент–Баку» за 12 мая этого года и сличить их по спискам учеников бакинской школы номер 171 за 67–69 годы. Если совпадет хоть одна мужская фамилия, – пояснил он мне и Пшеничному, – это и будет Олег Зиялов. Все. Доложишь через двадцать минут, – сказал он Ожерельеву. И опять повернулся к нам с Пшеничным: – Так, теперь можно разговаривать. Надеюсь, Валя, я ничего не взял из вашего плана?

Я понимал, что Светлов несколько бравирует своей расторопностью и смекалкой, показушничает, но, в конце концов, он все делает правильно. Во всяком случае – пока. Идея с Аэрофлотом безусловно стоящая, хотя и не стопроцентная – в Баку и в Ташкенте есть тысячи людей с одинаковыми фамилиями – какие-нибудь Гасановы, Мамедовы, Багировы и т. д. – там их такое же количество, как в Москве Ивановых и Петровых. Поэтому там может совпасть десяток фамилий, а не одна. Тем не менее, идея безусловно требует отработки.

Пшеничный, поддерживая свои тезисы на столе левой рукой, улыбнулся Светлову, сказал:

– Я послал в Аэрофлот требование на список пассажиров этого рейса еще 1-го июня, как только прочел рукопись Белкина. Но ответа пока нет.

– Теперь будет, – сказал Светлов. – Если к нам приедет кто-нибудь из МУРа, они быстро зашевелятся.

Я увидел, что его ни сколько не уязвило то, что Пшеничному пришла в голову точно такая же идея. Как человек, у которого идеи возникают на каждом шагу, он не жалел их, не скупердяйничал и не ревновал к другим. Я сказал Пшеничному:

– Пожалуйста, Валентин. Мы вас слушаем.

– Хорошо, – Пшеничный устроил поудобнее свои записи и сказал: – С самого начала нужно определить или хотя бы обозначить: почему похитили Белкина. Я полагаю, что он либо знал что-то о действиях группы преступников, спекулирующих наркотиками и бриллиантами, либо вот-вот должен был узнать. Нельзя отметать и такое предположение, что они были похищены какой-то конкурирующей бандой. Ведь почти наверняка те, кто похитили Рыбакова и Белкина, убили Рыбакова…

– Это не доказано, – вставил Светлов. До этого момента он слушал Пшеничного молча, но нетерпеливо, потому, что любил конкретные действия, а не рассуждения. Пшеничный же был ему полной противоположностью – дотошный и последовательный педант. Судьба дала мне прекрасное для бригады сочетание. Светлов повторил: – Это не доказано. Нет гарантий, что Рыбаков убит. Он мог под кайфом от своих наркотиков потерять чемодан с бриллиантами и выпрыгнуть за ним с поезда, стукнуть головой о камень.

– Я разговаривал с экспертами, – сказал Пшеничный. – Они считают, что парня сначала ударили чем-то по голове и проломили височную часть, а с поезда он упал на грудь. Как бы там ни было, нужно искать похитителей Белкина и Рыбакова. Что мы имеем для этого? Санитарную машину, к сожалению, без номера. И неких санитаров – может, переодетых, а может и подлинных, один из них с металлическими зубами, и явно не санитар, если предположить, что он же был на Бакинском аэродроме при встрече гроба с наркотиками.

– А что это за Айна Силиня из Риги? – спросил Светлов, думая явно о чем-то своем. – Она и эта Лина Бракните из рукописи Белкина – одно лицо?

– К сожалению, Айна Силиня уехала из Москвы 30 мая сразу после опознания трупа, а блокнот Белкина я нашел 31-го. Поэтому вопросов, связанных с рукописью Белкина, я ей не задавал. К тому же после опознания трупа она была в таком состоянии… Но родители Рыбакова, прилетевшие потом за трупом, подтвердили, что с 12 по 18 девушка по имени Айна жила у них.

– Ясно, – сказал Светлов. – Нужно вызвать эту Силиня повторно, это раз. И срочно заняться Курским вокзалом. Там полно постоянного жлобья – шпаны, алкашей, торговцев пирожками. Бью на полбанки, что там можно найти свидетеля похищения, и не одного.

– Итак, я записываю, – сказал я. – Вызвать Айну Силиня из Риги. И – Курский вокзал, найти свидетелей похищения. После распределим, кто чем занимается. Дальше.

– Пункт третий, – продолжал ровным голосом Пшеничный, давая понять, что первые два, названные Светловым, были записаны в его наметках. – Кроме Курского вокзала, нужно проехать по всей ветке Курской дороги километров двести-триста от платформы «Москворечье» и допросить всех железнодорожников, кто работал в ночь гибели Рыбакова. Авось, кто-нибудь видел его в какой-нибудь компании. Заодно проверить, какие поезда шли в эту ночь через платформу «Москворечье».

– И что? – вмешался Светлов. – Опрашивать всех проводников? Это мы год будем работать. Нужно придумывать блицкриги, резкие ходы во все стороны. Пиши! – сказал он мне. – Предъявить драгоценности опытным ювелирам, этим я сам займусь.

– У вас все, Валентин? – спросил я Пшеничного.

– Нет. В «Комсомольской правде» нужно допросить сотрудников. Зная, что я произвел выемку рукописей и книг на квартире у Белкина, в их числе там был «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, кто-то из его друзей, я думаю, на следующий день изъял в редакции все его рукописи. Но там может быть продолжение этого блокнота, не зря же на обложке стоит цифра «один». Значит, должен быть и блокнот номер два.

– Так, – сказал я. – Теперь мы прекратим этот живой обмен мнениями и поделим работу. По-братски. Поскольку сроки у нас действительно, как в блиц-турнире, берем сначала самые жирные куски. Кто-то из твоих архаровцев, Марат, занимается аэрофлотом и летит в Баку, в школу номер 171. Ты их проинструктируешь, дашь прочесть рукопись Белкина. Это раз. Я беру на себя «Комсомольскую правду», поиски белкинских блокнотов. Опознанием ценностей и бриллиантов занимается Светлов. А на Валентина выпадает Курский вокзал. Таким образом есть работа на сегодня и на завтра примерно до полудня. Завтра во второй половине дня, если не будет ЧП, – сбор у меня. Есть вопросы?

– Ожерельев, войди! – сказал в полуоткрытую дверь кабинета Светлов. Видимо, с его места было видно в щель, что там уже замаячила фигура майора.

Ожерельев открыл дверь кабинета спиной и обеими руками внес огромную пачку папок с розыскными делами, тяжело грохнул их на кожаный диван и отряхнул пыль с кителя.

– Фу! – сказал он. – 72 пятидесятилетних преступника с металлическими зубами. В Баку поедут в командировку старший лейтенант Рогозин и лейтенант Шмуглова. И вот вам данные на Белкина Вадима Борисовича, корреспондента «Комсомольской правды», 1952 года рождения.

– Чьи данные? – спросил Светлов. – Наши, из МУРа или из МВД?

– Из МВД СССР, первого спецотдела, – Ожерельев держал в руках листок бумаги с машинописным текстом.

– Читай, что там, – приказал Светлов.

– Донесение министра внутренних дел Якутской автономной республики подполковника милиции Халзанова.

«Начальнику первого спецотдела МВД СССР генерал-майору внутренней службы Егорову.

Сообщаю, что 6 января сего года, находясь в командировке в городе Мирный Якутской АССР, корреспондент газеты „Комсомольская правда“ гр. Белкин Вадим Борисович, будучи в нетрезвом состоянии, в группе лиц принимал участие в драке работников алмазной фабрики № 7 с поварами и официантами ресторана. При задержании ругался нецензурной бранью. Следствие прекращено по просьбе редакции газеты „Комсомольская правда“ ввиду нецелесообразности привлечения гр. Белкина к уголовной ответственности, о чем ставлю Вас в известность. Статистическую карточку по форме № 1 отчета о зарегистрированных преступлениях для регистрации прилагаю.

Подполковник Халзанов, министр ВД Якутской АССР».

Мы со Светловым переглянулись. То наркотики, то бриллианты, а тут – якутские алмазы. Да, с этим Белкиным не соскучишься. А почему его носит по таким местам?

16 часов 20 минут

– Сегодня двенадцатый день как похищен ваш сотрудник Вадим Белкин. Он или уже убит, или находится в руках у преступников…

Я сидел в кабинете главного редактора «Комсомольской правды» Льва Александровича Корнешова, здесь же был ответственный секретарь редакции Станислав Гранов. Огромная плоская поверхность письменного стола Корнешова была устлана стопками рукописей, гранок и свежих газетных полос завтрашнего, как я понял, номера газеты. Такие же газетные страницы-полосы были приколоты к стене. Корнешову, невысокому шатену с мягкими карими глазами, было лет сорок или даже чуть меньше, а Станиславу Гранину – от силы тридцать.

– По заданию ЦК, – продолжал я, – про Прокуратуре СССР создана специальная бригада для срочного розыска Белкина. В состав бригады входит один из лучших сыщиков, начальник отделения МУРа подполковник Светлов, несколько опытных следователей и оперативных работников угрозыска. Я руковожу этой бригадой. Мы считаем, что по роду своей деятельности Белкин имел доступ к самым разным объектам на территории СССР, в том числе к таким, как якутские алмазы, пограничные заставы, наркотики. Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно: интересы государства заставляют нас просчитывать все версии и варианты. Могли Белкин вольно или невольно быть втянут в какие-то махинации с алмазами, бриллиантами, наркотиками? Юноша, которого похитили заодно с Белкиным и который был убит через два дня, явно принадлежал к уголовному миру – наркоман, рядом с его трупом найден был чемодан с редчайшими драгоценностями. Разгадку мы могли бы получить из командировочных блокнотов Белкина, вот первый из них, изъятый у него на квартире. Смотрите: «Если я не отдам бумаге весь ужас случившегося – впору топиться в этом Каспийском море.». Возможно, он сам описал все, что с ним произошло. Но второй блокнот, продолжение рукописи, – исчез, и нам кажется – он исчез здесь, в редакции…

Корнешов взял блокнот и рукопись Белкина и стал читать профессионально быстро, словно глазами снимая текст со страниц, и одну за другой передавал их ответственному секретарю газеты Гранову. При этом сказал мне:

– Продолжайте, пожалуйста, я слушаю.

– Мы должны найти остальные блокноты, – сказал я.

– Вы, как и тот следователь, который делал тут обыск, считаете, что их похитили сотрудники редакции? – спросил он, не отрывая глаз от белкинских страниц.

– Я так не формулировал. Но подумайте сами: 31 мая в квартире у Белкина следователь Пшеничный нашел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и рукописи Белкина, тон которых порой далеко не газетный. Понятыми при осмотре квартиры были его соседи – сотрудники вашей редакции, то есть друзья Белкина. Безусловно, через час об этом могли узнать, по крайней мере, полредакции. И среди них те или тот, кто решил на всякий случай убрать от следователя другие блокноты Белкина – мол, мало ли что там у него написано, а вдруг что-нибудь «анти», вы понимаете… Сделано это по дружбе к Белкину, а на самом деле – во вред нашим поискам.

Тут они оба почти одновременно долистали рукопись Белкина, обменялись короткими взглядами, Гранов сказал «я сейчас вернусь» и вышел из кабинета.

– Вы хотите допросить Локтеву и Жарова? Они были понятыми, – сказал мне Корнешов.

– Нет, это цепочка в никуда. Допустим, они сказали четырем знакомым, те – еще четырем, на пятом витке мы будем иметь геометрическую прогрессию; всей моей бригады не хватит допрашивать. Нет, этот путь не годится. Блокноты могли взять или друзья Белкина – у него были друзья в редакции?

– Полредакции, если не больше.

– Или враги, чтобы бросить тень на него. Или, наконец, что тоже не исключено, – кто-то не любит следственные органы и ставит нам палки в колеса. Так тоже бывает. Но мы работаем по заданию ЦК, и я надеюсь на вашу помощь.

– Короче, вам нужно допросить всю редакцию. Что ж, давайте начнем с меня, – предложил он мягко, но с внутренним вызовом.

– Давайте, – согласился я с улыбкой, понимая, что он, конечно же, ждал другого ответа, мол «что вы! вы вне подозрений!» и т. п. – Скажите, вот Белкина не было в редакции целую неделю, и никто его не хватился. Почему? Разве ему не положено каждый день ходить на работу?

– Формально положено, конечно. Но такие журналисты, как Белкин… Он только приехал из командировки, должен был отписаться, то есть – написать свои материалы. А в редакции писать трудно. Поэтому… Вы понимаете, есть допуски…

– Лев Александрович, если бы не эти вольности с трудовой дисциплиной, если бы Белкина хватились в день похищения или хотя бы назавтра – мы бы сейчас не были в цейтноте. А то 15-го Брежневу ехать в Вену, а 4-го мы только начинаем искать журналиста из его пресс-группы. Я думаю, что в наших с вами интересах не терять время на ведомственные перепалки, а сотрудничать. Мне нужно не допросить, как вы сказали, всю редакцию, а побеседовать. Побеседовать со всей редакцией сразу. И как можно скорей.

Он чуть медлил с ответом, будто подсчитывал в уме все «за» и «против», потом сказал:

– Хорошо, я вас понял. – Вслед за этим он наклонился к селектору: – Женя, через десять минут – срочная летучка в Голубом зале. Для всей редакции, без исключения. – Он взглянул на меня: – Что еще?

– Личное дело Белкина, – сказал я.

– Женя, личное дело Белкина из первого отдела, – приказал он по селектору. И опять ко мне: – Еще?

– Пока все, – я добился своего: редактор понял, что найдем мы Белкина или нет, окажется этот Белкин жертвой или соучастником преступления, ему, Корнешову, лучше сейчас играть в моей команде, а не защищать честь мундира.

И в эту минуту в кабинет вернулся ответственный секретарь Гранов. В руках у него были длинные серые узкие полосы бумаги с жирным свежим газетным текстом.

Корнешов поглядел на Гранова удивленно, тот объяснил:

– Пришлось идти в типографию, тиснуть по новой. В редакции нет ни одного оттиска этого очерка, все в цензуре. – И он положил передо мной принесенные гранки. – Это последний очерк Белкина, который он продиктовал из Баку по телефону. Точь-в-точь повторяет вторую главу этой рукописи, только без концовки, без последнего абзаца. Поэтому мы не знали, что Вадим был арестован, сидел в КПЗ.

– Бакинская милиция нам сообщила, что никогда Белкина не арестовывала, – сказал я. – Скажите, а он вообще привирал в своих очерках?

– Ну-у… Трудно сказать. Нет, пожалуй. У нас с этим жестко. Просто отбор деталей у любого журналиста – дело субъективное. В этом очерке тоже что-то типизировано, наверно. Ты с ним общался по этому очерку? – спросил Корнешов у Гранова.

– Да. Он сказал, что тут все правда, кроме фамилий. Что этого Шаха он на днях, возможно, даже привезет в редакцию. И все. И на другой день он исчез.

– Шах – это тот парень, с которым его похитили и которого нашли мертвым через два дня, – сказал я. – Но об этом я расскажу подробней на общем собрании. – Я взглянул на часы, десять минут истекали. На пороге кабинета показалась сорокалетняя молодящаяся секретарша с розовыми ноготками. В руках у нее была папка – личное дело Белкина.

– Через десять минут все будут в зале, Лев Александрович, – негромко сказала она, кладя личное дело Белкина передо мной.

Не открывая его, я спросил:

– Скажите, а что за история была с ним в Мирном, в Якутии? Какая-то драка в ресторане.

– Знаю, – сказал Корнешов. – Но Белкин не был пьяница, это уж точно. Просто на каждого журналиста рано или поздно приходят из командировок такие «телеги». Я думаю, что и на следователей тоже. Он уличил кого-то в приписках, кого-то в воровстве и, пожалуйста, – раньше, чем собкор прилетает из командировки, на него уже тут анонимка или коллективное письмо. И, знаете, что любопытно? Нет, чтобы пришло письмо от одного человека, хотя в одиночку люди чаще всего пишут именно правду. Но этого нет. Письма коллективные. Потому что доносы строчат по сговору, чтобы больше веры было.

– Но в данном случае драка была, это зарегистрировано в МВД, – сказал я.

– Была, конечно. Рабочие-алмазники набили морду повару ресторана за то, что тухлой олениной кормил. По-моему, правильно сделали – между нами, конечно. А Белкин был при этом и даже написал очерк «Драка», так и назывался, очень неплохой был материал, жалко, цензура не пропустила. Ну, а там, в Мирном, своя мафия, вот и состряпали дело на журналиста. Во всяком случае, так мы к этому отнеслись. Иначе в журналистике и работать нельзя. И пока вы не докажите, что Белкин действительно там чем-то спекулировал – мы хоть и готовы вам помочь, но обвинять Белкина – извините.

Уж не знаю, говорил ли он это только для меня или в расчете на то, что Гранов расскажет всей редакции, как Главный защищает своих сотрудников, но я почувствовал к нему симпатию. Он поднялся с кресла, сказал:

– Идемте, вся редакция уже в Голубом конференц-зале. Имейте, пожалуйста, ввиду, что мы прервали выпуск газеты, там даже метранпажей вытащили из типографии…

– Понял, – сказал я.

В Голубом конференц-зале редакции, в том самом прославленном зале, где «Комсомолка» устраивает встречи со знаменитыми космонавтами, композиторами, артистами и путешественниками, передо мной сидело человек пятьдесят – весь состав редакции, который оказался в тот час на работе, включая машинисток, стенографисток и курьеров. Молодые, загорелые, наездившие по командировкам тысячи километров журналисты – девушки, женщины, юноши и мужчины – они смотрели на меня чуть иронично, но заинтересованно, как смотрят на мир все повидавшие на своем веку газетные волки.

Я коротко изложил им то, что сам знал об этом деле. Не форсил, не строил из себя Шерлока Холмса и «важняка», а скупо перечислил факты похищения Белкина и Рыбакова, причины обыска на квартире Белкина и результат – обнаружение рукописи о бакинских наркоманах и исчезновение остальных блокнотов. Я сказал, что меня не интересует, кто взял эти блокноты и по каким мотивам, просто эти блокноты позарез нужны следствию, чтобы найти похитителей Белкина и его самого – пока есть надежда на то, что он еже жив.

– Если тот, кто взял эти блокноты, не хочет себя объявлять, – сказал я, – предлагаю сделать проще. Вот я вижу здесь телефон. Я останусь возле него и просижу здесь полчаса. За это время человек, который взял эти блокноты, может анонимно мне позвонить и сказать, где и когда я могу их найти. И даю вам честное партийное слово, что никаких выяснений, кто взял эти блокноты, я производить не буду. Уже хотя бы потому, – сказал я с улыбкой, – что мне это просто ни к чему. Мне поручено искать Белкина, и я не хочу терять время на посторонние вещи.

В зале была тишина. Кто-то курил, кто-то отвлеченно смотрел в окно, а кто-то уже поднялся, спросил нетерпеливо у главного редактора:

– Все? Можно идти?

– Минуточку, – сказал я, – если кто-то может дополнить мои знания о Белкине, о его врагах, если такие были, о его связях с какими-либо сомнительными людьми, или о том, что он делал накануне исчезновения, все это, любая деталь может помочь следствию. Поэтому я прошу всех, кто знает хоть что-то, зайти ко мне в эти полчаса или позвонить мне на работу, в Прокуратуру СССР.

Теперь они с явным облегчением загремели стульями и стали гурьбой двигаться к выходу, скептически усмехаясь, переговариваясь на ходу. Но все же какая-то долговязая и совсем юная девица, ну не старше семнадцати лет, не утерпела, спросила, краснея:

– Скажите, все знают, что у Вадима Белкина забрали «Архипелаг ГУЛАГ». И все знают, что за хранение самиздата, Солженицына, Авторханова и прочих у нас дают как минимум три года. Так? Выходит, если вы Вадима найдете, вы его все равно посадите. Так?