Русская мечта

Обрадовался, узнав, что автор «Букваря» живет в Томске.

Вообще жадно осматривался, что происходит? Поражался бесхозности необозримой страны. Подружившись с Элимом Золотаревским, закатывал деловые поездки по области, летал в Москву, советовался с Элимом, как отнять у ювелиров благушинскую заправку. С помощью юриста вник, наконец, в поистине исторический смысл «Закона о кооперации», так поразившего его однажды.

«Правительство – это не тот орган, где, как говорят, можно только языком». Премьер Черномырдин говорил кривоватую, но правду. «Мы продолжаем то, что уже много наделали». Новые ВАЗы, швейные и вязальные машины, конфеты, кассовые аппараты, холодильники, изюм, колготки ценой в два раза ниже рыночных (и качеством, конечно), доски, брус, вагонка, масла эфирные, нефтепродукты – все у Виталия с Павликом шло в ход. Однажды (с помощью Элима) по запарке загнали кому-то развалившийся лабаз в центре Томска, проходивший по их бумагам как модернизированный коттедж.

Ах, какие солнечные зайчики прыгали в те годы по листве!

Все только и успевали повторять блистательные афоризмы премьера Черномырдина. Так сказать, еще один «Букварь» рождался на глазах у всех. «Курс у нас один – правильный». И верилось ведь, верилось. Почему нет? «Этот призрак бродит где-то там в Европе, а у нас почему-то не останавливается. Да и хватит нам бродячих!» Все это хватали на лету.

На старом причале в Рядновке дед Егор Чистяков установил самодельную табличку:

Село Рядновка

Благушинской волости Томского уезда

мужеска пола – 489 душ женскага пола – 538 душ

обоего пола – 1027 душ

«Вот, – хмуро намекал, – сколько нас было до революции. Нас даже Советская власть не всех истребила». И настороженно следил за новоявленными капиталистами Мельниковым и Колотовкиным, облюбовавшими его дом.

Катерина тоже не всегда улыбалась.

При первой встрече спросила Виталия:

– Ты кто?

– Я учитель.

– Врешь, наверное, – просто сказала Катерина. – Нам Калестинов родня. Его бабка у нас гостила, сказала, что на тебя уже казенную бумагу послали в район. А в бумаге сказано, что ты в гуманитарной области – жаба.

– Точно, поперли его из школы! – с удовольствием подтвердил Павлик. Он дико, прямо не по-человечески ревновал Катерину. – Таких, как Виталька, у нас хоть на попа ставь – все равно нет с них толку. Он, Катька, как? – ревновал. – Он учил детей только плохому. Правда, хорошо. Сама посмотри. Типичный ворюга-кооператор. Видишь, как у него глазки бегают?

Катерина удрученно кивала.

– По правде говоря, я такой же, – чесал голову Павлик. – Зато мы людям заработок даем.

– Ну и зря.

– Почему?

– Да потому что все заработанное люди несут в ваш же «Ветерок». Там и пропивают.

– А как иначе? Это диалектика. У бизнеса свои законы.

Павлик очень любил Катьку, но и посмеивался над нею.

Сам рассказал Виталию, как подарил Катьке видеоплеер и пару порнушных видеокассет. «Через неделю спрашиваю: ну, как впечатление? – а Катька головой качает. Ой, говорит, Павлик, который раз смотрю, а все не пойму, поженятся они или нет?»

10

На дальние болота Виталий ходил с Колей Захаркиным и с Колей Шамсутдиновым – людьми опытными, знающими места. Обоим было под тридцать. Оба успели отсидеть, на свободу вышли честные, сильно интересовались политикой. Про Янаева, главного путчистского заговорщика, с большим знанием дела рассказывали, что в середине августа, в самые горячие дни, главный путчист оказывается запросто ночевал на даче под Москвой, даже не усилил охрану. «Вот голыми руками задавил бы курву!» – сердился Шамсутдинов. Он считал себя внуком Сталина. Густая имперская татуировка покрывала его крепкое тело. Хвастался: «Моя бабка на Курейке жила. Хороших татарских кровей бабка, и с якутской кровью. Муж белку бил из ружья точно в глаз. И внуки тоже бьют. И тоже в глаз. Правда, друг друга – пустой бутылкой. Измельчал народ. А вот бабке пруха шла: до революции подселили в ее домик рябого мужика, он даже по-русски говорил как не русский».

Захаркин был проще.

У Захаркина была мечта: заработать инвалидность второй группы. Деньги что? – объяснял. Деньги – ничто, дрянь. Днем они есть, а к вечеру пропил. А вот инвалидность второй группы не пропьешь, хоть запейся. Ради такой светлой мечты Захаркин в самую неприглядную погоду нырял в бездонные болотные «окна», босиком ходил по ледяным, как пол в мертвецкой, илистым топям, пил мутную воду, жевал псилобициновые поганки, пиявки на нем висели гирляндами, доводя до болезненной бледности, а все равно ничто не могло навредить мощному организму, только креп на глазах. Ну, кашлял с махорки, ну, с шумом отходили газы, так ведь в болотах лешего газами не удивишь.

Павлик и Катерине предлагал оформиться в «Зимние витамины».

– Кучу денег накопишь, – бледнел от напряжения. – А деду Егору выпишем из Томска грамотную старушку, пускай бедуют вдвоем на одной лежанке. Или «Кама сутру» читают вслух. Учти, Катерина, – пугал, – в стране вот-вот отпустят цены, тогда в Рядновке не выживешь. Если, конечно, не приучите водяных таскать вам бледную рыбу. Ну, хочешь, – спрашивал, страшно бледнея, – распашем сухую гривку под огород? Капитан Степа Карась на барже хорошей земли привезет, будете на картошечке перебиваться. Иди к нам, – звал страстно. – «Зимним витаминам» душа нужна.

– А ты женат?

– Был когда-то, – мрачнел Павлик. – Не получилось.

– Вот видишь, – непонятно говорила Катерина и исчезала.

Бродила где-то по дальним гривкам, жгла костры – на телогрейке чернели частые дырочки. Павлик, наезжая в Рядновку, пытался устроиться на ночевку непременно у Чистяковых, но его отправляли к соседям.

«Что, съем вас?» – обижался.

«Давай в другой раз».

11

В конце августа Виталий ночевал в Рядновке.

Крыша сеновала частично разобрана, жерди торчали, как ребра кита. Под такой крышей не спасешься от комаров, но выдалась такая душная ночь, что и комары скисли. Вспомнил почему-то благушинскую Ляльку, вот ушла дура к Гоше Горину. Затосковал непонятно, пожалел, что не взял на сеновал бутылочку. Вот много теперь денег у меня, совсем новая жизнь, встал на ноги, поставил памятник на могиле деда и бабки, отремонтировал школу, а чего-то не хватает.

Звезды.

Не спится.

Слабо скрипнула приставная лесенка.

Виталий обрадовался: это точно лезет на сеновал внук Сталина, держит в зубах бутылку. Сильно обрадовался: хорошее это русское дело – тосковать вдвоем под бутылку при луне и на сеновале. Но звездный свет обозначил поднявшуюся в проеме дверей округлую фигуру и Виталия пробил озноб. В лохматом полушубке, наброшенном на плечи, голоногая фельдшерица Катерина легонько пискнула, как мышь, и присела волшебной попой на мягкое шуршащее сено. Виталий только ошеломленно вздрогнул, потягивая раздувающимися ноздрями нежное тепло женского тела.

– Ты чего сюда?

Катерина плотней (тоже дрожала) стянула полушубок на груди:

– С тобой бы я в Томск поехала…

– Так я же кровь пью. Я ворюга-кооператор. – Жаркая волна изнутри опалила Виталия, зажгла щеки: – Я в гуманитарной области – жаба. Начнут сажать, меня первого…

– Тебя не посадят, – Катерина, взмахнув распущенными волосами, еще плотней стянула полушубок на груди. Ужас как сильно напоминала она Светлану Константиновну. Того и гляди крикнет снизу муж-механизатор: «Светка, сучка, где сапоги?»

– А тебе откуда знать? – спросил.

– У меня бабка далеко видела.

– Какая бабка?

– Знахарка.

– А вчера ты где была? – попытался сменить тему Виталий. – Чего блудишь по болотам? Одной не страшно? – Почему-то не хотелось ему разговаривать про знахарство и про то, посадят его или нет. Скорее всего посадят, и все такое прочее. Чувствовал, что фельдшерица и сама умеет заглядывать в будущее, иначе бы не пришла.

– А чего страшного? На болотах совсем не страшно, – ойкнула Катерина, еще крепче запахивая полушубок, а голые ноги прикрыла краем брошенной на сено простыни. – Я все хожу к озерцу, в котором Ниночка утонула.

– Подружка?

– Ага. Она тогда без крестика пошла купаться. Я говорила ей, что водяной утянет. Вот и утянул.

– А ты видела?

– Ну да.

– А помочь не могла?

– А как помочь? Он меня заморозил. Вижу, сорока орет, дергает хвостом, предает нас, а сама шевельнуться не могу, вскрикнуть не могу. Когда пузыри пошли по воде, тогда только и увидела – водяной плывет верхом на еловом чурбане, голый, противный, весь в тине, как этот ваш одноногий Карась. «Эй, на берегу, – дразнится. – Прыгай ко мне». А я не иду. Тогда он стал сердиться, хлопать ладонью по воде. Далеко слышно. А потом крикнул: «Иди домой, скажи, что Нинка утопла». И исчез. А Ниночку не нашли. Топи тут бездонные, темные. Подземными течениями могло унести. Так и думаю, что унесло Ниночку подводным течением, стала она русалкой. Сидит где-нибудь на ветвях, смешит прохожих.

– А зачем ты в полушубке?

– А я под ним голая.

Медленно опустила руки и полушубок разошелся.

Крупные груди, нежно молочные в лунном свете. Смутные жемчужные плечи, вся нежная, как молоко. Была Катерина совсем такая, как в самых бесстыдных снах Колотовкина.

– Мне бабка объявляла, что однажды объявится богатый человек…

– Это она про Павлика, наверное, – ни к селу, ни к городу ляпнул Виталий.

– Нет, о тебе, – возразила Катерина. – Так все и получается. Бабка так и говорила: дескать, чем дольше терпишь, тем сладьше любовь. Думаю, что пришло время. – В звездном свете вся так и светилась. Шепнула загадочно: – Шла баба из-за морья, несла кусочек здоровья… Тому, сему кусочек, а тебе весь кузовочек… Ты не бойся, – шепнула, – я сама пришла…

– А если аист прилетит? – нервничал Колотовкин.

– Ну, так я ж не лягушка. Видишь, луна какая полная? А на ней как бы два мужика. Один с вилами, грозный. Это Павлик. Ты бойся Павлика, он скоро обманет тебя. – Вдруг смело сбросила полушубок. – Я ведь ничего такого не умею… Никогда, ни разу… И Павлик говорил, что ты только плохому учишь… Мы с Ниночкой только немножко баловалась, а так ничего…

И спросила:

– А не будет больно?

12

Однажды сказала:

«Хочешь, покажу потаенное место».

«Где Ниночка утонула?»

«Ага».

«Там сыро, наверное?»

«Да нет, там камни… И очень тихо…»

С тишиной, впрочем, не получилось. Сперва все испортил анекдот, рассказанный Виталием. Дескать приплыла русалка к водяному, спрашивает: «Чего люди такие жестокие?» – «А ты с чего взяла?» – «А вот видела, как связали человека веревкой, опустили его на дно омута и давай таскать». – «А ты чего?» – «Ну, я перерезала веревку. Человек теперь спокойно лежит на дне, не мучается». – «Ну, ты молодцом! Только так больше не делай. Водолаз это был». А за полверсты до нужного места услышали вдали хрип гармоники, и голос хриплый: «Наверх вы, товарищи, все по местам…»

– Чего это?

Неприметная тропка терялась в мокрых разливах.

Кривые хилые сосенки тянулись по краю неширокой сухой гривки.

Кругом, правда, растрескавшиеся камни, на них сизые пятна лишайников, а из-за сосенок все тот же хриплый голос. Будто не пел человек, а спасал душу. И правда. Расходясь, открыли чахлые болотные сосенки вид на север, на совсем уже темные непроходимые болота – скучная острая осока, кочкарники, необозримо застилающие серую перспективу, а на берегу плоского озерца на сухом камне (одну ногу неудобно откинул в сторону, другую наоборот согнул в колене, видно, в такой позе его застигли) увиделся плечистый мужичонка в резиновых болотниках до бедер, в брезентовых штанах и в штормовке, из под которой синели полоски матросского тельника. Уставясь в прищуренные глазки огромной медведицы, нависшей над ним, как замшелая ель, мужичонка не халтурил, от души растягивал меха: «Пощады никто не желает…»

А медведица кивала.

Как бы смахивала лапой слезу.

На сердце лег ей последний бой «Варяга».

Но строгости не теряла. Стоило мужичонке сбиться с мотива, повторить куплет, как медведица нехорошо взметывала в воздух кривые когтистые лапы. «Ну, совсем не терпит фальши», – одобрил Виталий.

И рявкнул на весь лес:

– А вот твою мать!

Когда прыгающий бурый тяжелый зад затерялся среди кочек, Виталий и Катерина осторожно приблизились к неизвестному. Он торопливо оттер грязным платком лоб и выдернул из кармана початую бутылку.

– У меня репертуар кончился, – прохрипел.

Бросил Виталию горсть презервативов, выдернутых из того же кармана:

– Держи гондоны, братишка!

– А чего медведице не предложил?

– Не успел, – нервно признался мужичонка.

И заорал:

– Катька, дура! Я тебя материться учил, когда ты была совсем девчонкой. Помнишь? Это же я, капитан Шишкин!

– Ой, дядя Миша! – всплеснула Катерина руками.

– Я как в восемьдесят четвертом вышел из дому, так только сейчас вернулся, – похвастался капитан. – Мир посмотрел, сражался под Белым домом. У вас, гляжу, жизнь тоже стала беспощадная. Насилие со стороны сексуально озабоченных медведиц, беспредел. Я в Благушино попика отца Бориса на всякий случай зарядил гондоном. Мало ли…