Луна двадцати рук (сборник)

— Нет. Отец только рассмеялся, когда я рассказал ему о тетради. Высокое же гражданское сознание у этого синьора! Некоторые господа беззастенчиво пользуются тем, что не хватает квалифицированных специалистов, особенно в области атомной физики. Увы, мы вынуждены с этим считаться. Вы сами убедитесь, какие лентяи учатся в средней школе; к счастью, вы настоящий педагог. Мне дали понять, что дело Моранини лучше спустить на тормозах.

— Но как же Устав?..

— Нужно постичь дух закона, а не букву, — назидательно сказал директор. — Кто знает, вдруг этот Моранини поэт? Читайте, читайте.

— Поэт?!

Эроальдо взял крамольную тетрадь, которую директор сунул ему в руки. Вынув закладку, он прочитал: «Я купался в море, а не в школьном бассейне…»

— Не может быть! Его отец-ученый и прекрасно знает, что море — источник микробов. Ему бы никогда не позволили!

— Вот именно. Это фантазия: Моранини поэтически оживляет воспоминания предков. Ему нравятся стихи Леопарди, которые он вычитал в нелепых книгах, отпечатанных на бумаге. В своем дневнике он пишет всякую чушь; но отец не обращает на это никакого внимания. А раз он доволен, мы не имеем права вмешиваться. Семья для нас священна. Мы предупредили родителей и тем самым выполнили свой долг.

— Леопарди… — вслух подумал Эроальдо. — Ему нравится Леопарди. Хороший признак. Это был великий поэт-фантаст. — И он снова ощутил благодарность к поэту, который помог ему выдержать конкурс.

Директор очень удивился, но внешне остался невозмутимым.

— Да, таковы, кажется, нынешние воззрения критики. У меня, увы, нет времени заниматься литературой. Вы сами скоро убедитесь, что мы должны быть в курсе всех последних достижений науки и техники. Фантабиопедагогика, фантапедагогическая наука или парапедагогика — вот главные проблемы современности! Впрочем, вы на собственном опыте узнаете… Так как же нам поступить с Моранини?

Эроальдо вертел тетрадь, тщетно пытаясь найти выход из положения. «А что, если применить к Моранини принципы эстетики Кампоформа?» Так, посмотрим! Тетрадь могла бы быть выражением фантареализма. В результате школьного конфликта в ученике Моранини пробудилось чувство коллективного подсознания.

— Ну, конечно, в таком случае можно применить фантапсихоаналитическую теорию! — воскликнул Эроальдо. — У мальчика обострился процесс самобичевания… и вот появилась эта тетрадь, что явно противоречит Уставу.

— Чудесно, синьор Банкони, чудесно! Я и не знал, что вы столь сведущи в фантапедагогике. Председатель комиссии был прав. Вас ждет блестящее будущее. Идите, мой друг, поговорите с Моранини и постарайтесь просветить коллег в вопросах фантапедагогики..

Итак, сам того не замечая, он стал пользоваться в школе не меньшим авторитетом, чем директор. Какая блистательная карьера открылась перед ним! О, Моранини, ты тоже оказался орудием моей судьбы!

А может быть, — тут он остановился и удивленно посмотрел вдаль, — может быть, это я сам творец своего будущего?

ЛИБЕРО БИДЖАРЕТТИ

ОН ЖИЛ НЕ ЗДЕСЬ

«…Наконец Джо Рассел, преодолев страх, толкнул дверь, ведущую в сад, и увидел невысокую, словно детскую, движущуюся фигуру, которая даже в бледном свете луны не была похожа ни на ребенка, ни на лилипута. Странное существо можно было принять и за обезьяну с длинными передними конечностями. Незнакомец, стоящий в десяти шагах от Джо Рассела, поднял руку, и из его сжатого кулака или того уродливого вздутия, что заменяло кулак, внезапно вырвалось ярко-фиолетовое пламя. Оно вспыхнуло трижды, и с этой минуты Джо потерял способность двигаться, но сохранял при этом сознание и ясность ума: он вдруг почувствовал, как тело его окаменело, а голос пропал. Он превратился в статую, которая все видит и понимает…»

Джованни Корсетти заснул на этом месте, читая, как и все предыдущие вечера, фантастический роман, который выскользнул из его рук и упал прямо на туфли. Минуту назад, уже погружаясь в сон, Джованни машинально нажал кнопку выключателя и так же машинально или по привычке прошептал неизвестно кому «спокойной ночи». Ведь другое человеческое существо, которое находилось в комнате, его жена, не могла слышать это пожелание, ибо заснула уже полчаса назад. Ее спокойный и глубокий сон почти никогда не нарушался, тогда как Джованни все ночи напролет ворочался с боку на бок, вздрагивал, тяжело и прерывисто дышал, хотя настоящей бессонницей еще не страдал.

Чтение фантастики вошло в привычку Джованни Корсетти совсем недавно, раньше он перед сном всегда читал исторические романы, увлекательные беллетризованные жизнеописания, а иной раз и серьезные книги по истории, но почти никогда не дочитывал их до конца. Жена, безучастный свидетель его чтения, пользовалась этим иногда, чтобы похвастаться мужем, а иногда чтобы вызвать сочувствие к себе, изображая Джованни эдаким философом, который «весь ушел в свои книги», или ученым-мучеником, который «все ночи напролет проводит за книгами…»

На самом же деле Джованни любил чтение, как иные любят кинематограф: он с головой погружался в книгу, пассивно отдаваясь фактам, событиям и интригам псевдоисторических персонажей. А с некоторых пор его страсть к прошлому обогатилась живым интересом к будущему, болезненным любопытством к неизвестному. Открыв для себя фантастические романы после затяжного периода скептического и довольно презрительного к ним отношения, он внес в чтение прежнюю пассивность и прежнюю видимость культурного интереса. Время от времени он щеголял перед женой своими знаниями.

Елена, или, как он ее называл, Лелла, слушала его весьма рассеянно. Она бы предпочла, чтобы муж, как бывало прежде, делился с ней служебными новостями или чтобы он вместе с ней разделял заботы и переживания, которые вызывала непонятная ей жизнь их дочери Луизы. Однако каждый вечер — они почти всегда оставались вечерами одни — она вынуждена была выслушивать рассказы мужа. Она по-настоящему любила его: они были женаты тридцать лет, и, несмотря па ссоры, дурное настроение и вполне нормальное, так сказать, взаимное непонимание, присущее всякой супружеской паре, их союз был мирным и счастливым.

Черноволосый, поджарый Джованни в свои пятьдесят семь лет рядом с женой казался еще совсем молодым мужчиной. Лелла, вздыхая, уверяла его, что он выглядит на десять лет моложе своего возраста.

— А я… — добавляла она.

— А ты… — успокаивал жену Джованни, не глядя на нее, — он видел ее мысленно глазами памяти, — а ты, моя Лелла, ты для меня всегда останешься прекрасной.

Это была неправда: седые волосы, расплывшаяся фигура, морщины на некогда действительно красивом лице — все это переселяло Леллу в мрачный мир пожилых женщин. Но, надо сказать, моложавость Джованни была только внешней. Внутренне он чувствовал себя старым, полностью лишенным юных порывов, которыми не был богат и в молодости. Зато в жестах и голосе Леллы, в ее звонком смехе, не говоря уже о настроении и желаниях, — во всем так и светилась молодость; так бросается в глаза яркая лента среди кучи хлама. Лелла пыталась сохранить чувства, душевную свежесть, но, не находя отклика со стороны Джованни, отступала, почти стыдясь своих чувств. Впрочем, ни смущение, которое она испытывала, сталкиваясь с равнодушием Джованни, ни зеркало, из которого смеялось над ней ее собственное отражение, не напоминали ей так остро о том, что жизнь почти прожита, как это делала дочь Луиза, ее дорогая Лилла («Лилла-Лелла», — шутливо напевал Джованни):

— Ох, уж эти твои взгляды… Ты, мама, не можешь понять некоторых вещей…

Сама Луиза понимала все; во всеоружии своего возраста, здоровая, сильная, алчная, самоуверенная двадцативосьмилетняя девушка, она чувствовала себя как рыба в воде в том мире, куда отец и мать не смели войти, а только издали, из глубины своей старости смотрели на него, как на блестящий спектакль. Луиза, по их мнению, была вовлечена в бурный круговорот любовных и деловых интриг, телефонных знакомств, неожиданных уходов из дома, прогулок, пирушек, о которых вскользь говорилось всего-навсего два-три слова.

У Джованни тоже была своя жизнь, служба, которой он отдал тридцать лет, и где он, не проявив особых способностей, усердием добился почета и уважения.

Он приходил со службы усталый, еще весь во власти собственных дум, брался за газету или книгу, и до его слуха едва доходил глухой и назойливый шум: жена и дочь, часто ссорясь, повышали голос. Иногда он вынужден был прервать чтение и крикнуть: «Прекратите!» после этого на время воцарялась тишина, потом слышался яростный шепот и в конце концов резкие крики достигали прежней силы.

Джованни хотелось, чтобы вечером, когда они оставались одни, жена проявляла чуть больше интереса к тому удивительному миру будущего, который он обрел во время чтения новых книг; ему хотелось, чтобы она задавала ему вопросы: он сумел бы ввести ее в мир фантастики, где вынужден был жить один, поскольку даже среди своих коллег не мог найти человека, который проявил бы хоть малейший интерес к его увлечению. Жена, правда, слушала Джованни, но не могла обойтись без упреков, говоря, что он увлекается всякой чепухой, а на серьезные вещи (то есть на все, что касается их дочери) смотрит сквозь пальцы; она потеряла надежду, что Лилла выйдет замуж; дочь доставляла родителям немало беспокойства своим поведением. В глубине души Джованни считал себя неплохим отцом и хорошим мужем. Все вечера он проводил дома. Чего же еще от него хотят? Он был заботлив и предусмотрителен. Так, дом с садом и фонтаном, где плавали золотые рыбки, настоящая маленькая вилла из шести комнат, три — на первом этаже, три — на втором, после двадцати лет выплаты в рассрочку (оставалось всего три года), перейдет в их полную собственность. Правда, жалованье его было невелико, но Джованни имел дополнительный доход с двух квартир, которые достались ему но наследству от отца. Когда-нибудь они перейдут в собственность Луизы, поэтому ему не в чем было себя упрекнуть. Он мог позволить себе такую роскошь («Я всю жизнь гнул спину»): думать о марсианах, жителях Венеры, о будущем (которое, как он где-то вычитал, уже началось), о межпланетных полетах, которые будут проще, чем современные путешествия из одного квартала в другой, а, например, полет на Луну будет напоминать поездку Рим — Неаполь. Кроме того, научно доказано, что в будущем люди не будут работать, все станут делать роботы. Наука предсказывала то, что… как ее… кибернетика делала возможным. Джованни, смеясь, вспоминал о невежестве d3onx коллег.

— Подумать только, — рассказывал он жене, — никто из них даже не знает, что такое кибернетика…

Сам он проштудировал по этому вопросу статью в энциклопедии, но, надо сказать, имел весьма смутное представление о кибернетике.

Джованни знал также, что такое Галактика, он усвоил теорию о бесконечности пространства и не сомневался, что имеются планеты, населенные высшими разумными существами. Все дело во времени: потребуются годы, а возможно, это вопрос нескольких месяцев, думал Джованни, и в один прекрасный день инопланетяне спустятся на Землю, завоюют ее и возродят.

«Завоевание Земли» — так, собственно, и назывался научно-фантастический роман, который в этот вечер читал Джованни. Когда он погрузился в тяжелый сои, слова книги, на которых постепенно замерло его внимание, не отпечатались в его памяти. Глубокий сон без сновидений продолжался несколько часов, потом внезапно прервался, и Джованни, проснувшись, испытал такое чувство, словно он продолжал читать книгу. Вместе с тем ему показалось, что его разбудил какой-то необычный шум. Он зажег лампу и посмотрел на часы: десять минут второго. Значит, он спал три часа. Он часто просыпался в это время: всегда одно и то же желание влекло его в ванную. Но этой ночью, хотя в данный момент он ничего не слышал, его преследовало какое-то смутное беспокойство не то от громкого жужжания, не то от взрыва. Он прошел в ванную, но вместо того чтобы вернуться в спальню, направился по коридору к лестнице и начал осторожно спускаться вниз. Потом он пил воду, и ему вспомнились слова из книги, будто он выучил их наизусть: «…Наконец Джо Рассел, преодолев страх, толкнул дверь, ведущую в сад…» Ему показалось, что он и есть Джо Рассел и что в саду происходит нечто странное. Он осторожно открыл стеклянную дверь.

Ночь стояла тихая, теплая, почти жаркая: такие ночи нередки в Риме в середине сентября. Нужно было обойти виллу, чтобы увидеть весь сад как на ладони. Шаркая шлепанцами, Джовапии двинулся туда, и тотчас почувствовал присутствие в саду чего-то пока невидимого, но заведомо необычайного… От страха его кинуло в дрожь, но он заставил себя остаться на месте, застыть неподвижно на нескольью мгновений, стараясь понять причину охватившего его беспокойства. Его сознание, не полностью освободившееся от сна и вечернего чтения, подсказывало ему, что в саду происходят какие-то необычные события.

«Свершилось! Сегодня ночью они действительно придут на Землю! Они уже здесь, в моем саду, в нескольких метрах от меня! Смелее, Джо Корсетти, тьфу, Джованни Рассел! Сомнений нет: в саду ктото притаился в тени, тяжко дышит, наблюдает за мной!»

Джованни превосходно понимал свое бессилие: он не сможет ни позвать на помощь, ни защищаться. Они могут лишить его голоса, парализовать волю, нервы, мышцы («Джо почувствовал, как тело его окаменело, а голос пропал…»).

Джованни и в самом деле окаменел. Именно это он ощущал. Там, внизу, у стены, в черной тени пальмы возле клумбы двигалось что-то белое. Какая-то расплывчатая длинная фигура низко пригнулась к земле, потом выпрямилась, задевая кусты. «Странно, — подумал Джованни, — на сей раз они почему-то позволяют, чтобы их видели. Они, верно, думают, что за ними никто не наблюдает». Джованни превратился в статую, глаза которой, постепенно привыкая к темноте, начинают различать предметы, деревья в саду, тени… Вот он увидел, как странное существо поднялось на ноги и, продолжая двигаться, как бы распалось надвое. Две фигуры, одна более светлая, другая — темная, расслоились и отделились друг от друга. Темная фигура (ее можно было принять за мужчину) направилась к калитке, отворила ее со скрипом и помахала рукой другой фигуре, а та, неслышно ступая, уверенно двинулась к дому и через стеклянную дверь вошла в столовую.

И хотя Джованни еще не вышел из столбняка, он все-таки сообразил, что фигура, похожая на женщину, очень напоминает его дочь. Ну, конечно, он узнал ее, оставалось только выяснить: была ли это действительно она или же «кто-то из них» принял ее обличье. Увы, это и в самом деле была Луиза, однако Джованни никак не мог (да и не хотел) отделить это открытие от того ощущения и тех предчувствий, которые испытал: он продолжал верить, что его разбудило что-то необыкновенное. Он должен был свести свое открытие с высот необыкновенного до уровня неожиданного: допустить, что Луиза принимала в саду мужчину, возлюбленного. Вместо возмущения он испытал только чувство изумления, правда, совсем не то, которое готовился испытать, но и оно сильно его взволновало.

Он дождался, пока Луиза осторожно закрыла дверь, потом попробовал сдвинуться с места: да, он мог двигаться. Он вошел в дом через кухню и тихо поднялся по лестнице. Постель была теплая, слышалось ровное дыхание жены. Елена со стоном проснулась.

— Почему ты не спишь? Вот так все ночи ты бродишь по дому, будишь меня… какой ты эгоист…

— Я спускался в сад, — сказал Джованни, — я там кое-что видел… кое-что…

— Ну, конечно, ты видел марсиан. А теперь постарайся заснуть.

— Я видел кое-что другое.

— Хорошо, хорошо, ты мне об этом расскажешь завтра.

«Завтра, — подумал Джованни, — завтра, я ей ничего не расскажу. Зачем? Что можно изменить? Только вызвать ссору. Луиза — человек самостоятельный. Она скажет: ты что, сошел с ума, папа? Я — ночью, в саду?.. Или же сухо: это мое дело». Да, это ее дела, Джованни в них никогда не вмешивался. А что собой представляет Луиза? Джованни ровным счетом ничего о ней не знал, как не знал ничего и о своей жене. Он жил не здесь, а в космосе, в звездных мирах. Теперь он, марсианин, должен спуститься на Землю и поближе познакомиться с жизнью землян, понять их поступки, объяснить поведение собственной дочери и удивиться ему, болеть душой за дочь и смутно сознавать свою отчужденность, свою вину перед ней: он не мог точно выразить собственные мысли, но ему казалось, что он слышит чьи-то упреки — он, мол, не понимая настоящего, поверил, что «будущее уже началось».

ДНИСЕРО КРЕМАСКИ

ОБВАЛ

Отсутствие атмосферы на Меркурии и минимальная сила тяжести позволяли передвигаться необычайно быстро. Но особенно спешить было некуда, и профессор Альберти решил немного сбавить скорость. Вездеход «Бродяга Космоса» мчался по огромной дуге вдоль каменистого конуса потухшего вулкана. Огромные шаровые колеса плавно несли его по безбрежной равнине Беляева, усеянной камнями и небольшими трещинами. Позади вездехода вилась фосфоресцирующая пыль.

Все шло как нельзя лучше. Примерно через час Альберти прибудет в Пристли Норд, Центр научных исследований, где его ждут инженер Малинверни и другие сотрудники. Он мог, конечно, воспользоваться атомным ракетопланом, но тогда пришлось бы ждать, пока база выделит в его распоряжение пилота. А он не имел ни малейшего желания опоздать хотя бы на полдня. На своем вездеходе он доберется до цели куда быстрее.

Час назад ему позвонил Малинверни:

— Профессор, расчетчик превзошел все наши ожидания. Он уже выполнил семидесятую операцию.

Да, в Пристли Норд работают, не щадя себя. Альберти знал, что молодые ученые с величайшим энтузиазмом взялись за порученное им дело, и окончательный результат сравнительного анализа данных волнует их не меньше, чем его самого.

Вдохновителем всех этих исследований был он, Альберти. Он начал их по меньшей мере лет десять назад, поручив окончательную обработку данных Малинверни и его помощникам. Сам он был уже не в том возрасте, чтобы в свободные часы следить за действиями «Франиака», этой самой совершенной вычислительной машины во всей Системе. Но группа молодых ученых не знала ни о конечной цели всех этих вычислений, ни о вводе сотен тысяч данных, которые он сообщил Малинверни. Разумеется, речь шла не о недоверии к коллегам, а лишь о мере предосторожности. Не мешало устранить возможность чужого вмешательства и, главное, умерить излишнее любопытство дирекции научной базы Зигбан.

Конус вулкана остался позади. Перед вездеходом выросли остроконечные вершины горного хребта Черенкова. Этот гигантский темный массив был бы неразличим на фоне бескрайнего черного неба, если бы не освещенные солнцем вершины. Контраст был удивительно резким. Вершины сверкали, точно бенгальские огни, и казались мертвенно-холодными на черном фоне без единого пятнышка звезд. Голые отвесные скалы и узкие ущелья между ними, как бы рассеченные могучим мечом, расплывались в темноте. А небо за горным барьером казалось густым фиолетовым облаком с редкими пепельными полосками. В этом безмолвном краю Альберти чувствовал бы себя совершенно потерянным, словно утонувшим в пустоте, если бы не сознание, что скоро в Пристли Норд его с громкими криками встретят веселые бородачи и поведут в подземную лабораторию, где равномерно пощелкивает «Франиак». И тогда наконец выяснятся результаты всего комплекса химических, физических, биологических и психологических исследований, которые Альберти вел на протяжении многих лет среди разумных существ всех разведанных человеком миров.

— Не задерживайтесь, профессор, мы почти у цели. Нужна ваша помощь, — сказал ему по радиотелефону Малинверни.

И в самом деле, только он, Альберти, может обобщить результаты вычислений. Его вывод будет или окончательным приговором, или торжеством его же собственной теории. Если теория подтвердится, придется пересмотреть все взаимосвязи между землянами и обитателями других планет. А в известной мере и прежние взаимосвязи между самими жителями Земли.

Чтобы одолеть горный массив Черенкова, надо отклониться от прямой линии — идеальной «автострады», обязательной при передвижении вдоль «пояса вечных сумерек». На северо-западе простирался океан Эпплтон — сторона Меркурия, всегда обращенная к солнцу. Поверхность «океана» беспрестанно вздыбливалась от адской жары. Металл плавился и бурлящей рекой, берега которой непрерывно меняли форму и размеры, стекал вниз.

Пояс «вечных сумерек» всегда погружен в полутьму, ибо пролегает между темной и освещенной сторонами. Тот, кому нужно пересечь его, всегда должен считаться с возможностью аварий и случайных отклонений. Этот негостеприимный район напоминает узкий коридор, где от водителя вездехода требуется особая собранность и внимание. Справа и слева простираются две адовые зоны. Можно выбирать между зоной, где температура достигает плюс 380 градусов, и зоной холода, где температура приближается к абсолютному нулю.

Альберти обычно выбирал солнечную сторону. Как все пожилые люди, он любил тепло. И хотя это было довольно глупо, но он предпочитал умереть от жары, чем от стужи. «Когда вам стукнет шестьдесят, друзья…»

Сейчас горная цепь осталась слева. Над ним нависали отвесные, гладкие стены высотой до пятисот метров. Свет ослеплял, отражаясь в них, как в мириадах крохотных зеркал. В самом вездеходе температура стала повышаться. Альберти передал в Центр свои координаты.

— Да, все идет хорошо. В кабине жарковато, но через несколько минут я снова войду в зону оптимальной температуры. Да, все в порядке. Уже видно плоскогорье Гласера.

— Но профессор, почему вы отправились один? Вам следовало подождать водителя.

— Какого еще водителя? По-вашему, я уже не гожусь даже на то, чтобы управлять этой колымагой?!

А главное, Вульф, начальник базы Зигбан, вряд ли поторопился бы выделить ему водителя. Ведь в кругу друзей он называл его, Альберти, исследования «старческими причудами перетруженного ума».

Не хотелось сейчас вспоминать о мелочных придирках Вульфа. Этот малоснмпатпчный человек был слишком тесно связан с компанией «Дженерал Хонкинс». Альберти нажал кнопки и передвинул$7

В тот же миг его ослепила ярчайшая вспышка. «Вероятно, обычная магнитная буря». Но уж слишком велика длина волн. Да и вокруг вездехода не заметно никаких изменений. Перед его «носом» расстилалась обычная лава и клубилась пыль. Изрезанная трещинами и усеянная камнями неприветливая равнина застыла в неподвижности. Альберти было подумал, что вспышка вызвана упавшим неподалеку метеоритом, однако он не ощутил толчков почвы.

Какая-то доля секунды — и вдруг вездеход встал на дыбы, отклонился влево и совершил оборот вокруг собственной оси. Альберти выключил двигатели. Вездеход как бы распался надвое, опрокинулся на бок, не сильно ударился о земляную гряду и непостижимым$7

Клубы пыли осветились и стали медленно оседать на обшивку вездехода. Альберти осторожно открыл глаза и огляделся. Он остался жив и невредим и теперь мысленно пытался восстановить картину происшедшей катастрофы. Похоже, что кабина не пострадала, экраны поблескивают в свете электрического фонаря.

Альберти ругнулся про себя и подождал, пока сердце немного успокоится. Ему не было страшно, скорее он испытывал чувство изумления и растерянности. Неожиданная авария усилила его смятение перед лицом рока, но она же заставила лихорадочно искать выход из почти безнадежного положения.

По натуре Альбертн не был героем, и не раз признавался в этом публично. «Я самый обычный человек, ученый, который в поисках истины нередко рисковал жизнью. Но, поверьте мне, не по своей доброй воле». Так говорил он, полушутя, полусерьезно, лет восемь назад в огромном конференц-зале Сиднейского университета, и сейчас этн слова всплыли перед ним наредкость отчетливо.

Только теперь он признался самому себе, что страшится одиночества в темных глубинах этой проклятой, коварной планеты. Первым его побуждением было позвать на помощь коллег, даже если это и недруги. Вот, Вульф, скажем, скорее делец, чем ученый. Но и он работает почти в полном одиночестве па своей базе, в девяноста миллионах километров от Земли, от дома, от близких и друзей.

Альберти попытался наладить связь, по радиотелефон был разбит вдребезги. Сняв предохранительную пластину, он пересчитал, сколько транзисторов вышло из строя. Почти все. Он почувствовал, как к горлу подступила тошнота, слегка закружилась голова. Страх и отчаянье дали себя знать. Когда прошел приступ слабости, Альберти внимательно осмотрел пульт управления. Все лампочки погасли. Ток был включен, по, очевидно, короткое замыкание вывело из строя пускатель. Он подумал, что повреждения, очевидно, не так уж серьезны, и немного успокоился, пальцы перестали дрожать. Да, но ведь электронная вычислительная машина «Фрапиак» не может ждать ни одного дня… Полученные ею результаты необходимо срочно расшифровать и проанализировать. И Альберти со злостью выругался.

Дирекция компании относилась к его работам, как к «капризам чудака», и ему еле-еле удалось заполучить «Франпак» во временное пользование после запутаннейшей переписки и различных бюрократических формальностей. И вот теперь эта авария. А для него так важно опублшювать результаты своих исследований! Конечно, если его гипотеза подтвердится… Но Альберти не допускал и мысли об обратном. Слишком много сил потрачено на поиски, ставшие буквально целью его жизни. С юношеских лет он ночами просиживал за маленьким столом, сравнивал, подсчитывал, набрасывал примерные схемы. И никому не рассказывал о своих мыслях и догадках. Даже отцу-радиотехнику, — тот наверняка ничего бы не понял в его методе моделирования.

Через каких-нибудь полчаса эта гипотеза обретет плоть и кровь, получит экспериментальное подтверждение. Его личные умозаключения будут подкреплены точнейшими статистико-математическими расчетами. Ради этой поистине грандиозной цели не жалко и всей жизни. Как только удастся точно выяснить химическую структуру зародыша жизни, универсальной молекулы, открытой профессором Фрэнсисом Криком, восторжествует его теория о едином происхождении жизни во Вселенной.

Дальнейшее бездействие губительно, надо немедля что-нибудь предпринять. Альберти снял предохранительный пояс и шлем и осторожно вылез из кресла. Жара в кабине становилась угрожающей. Скинув куртку и рубашку, он проверил температуру снаружи и степень радиоактивности; стрелка стояла у красной черты.

Если он будет ждать спасателей, то погибнет от психической асфиксии — одной из самых распространенных болезней космонавтов, очутившихся из-за аварии «замурованными» в своих кабинах, шлюпках или отсеках.

То и дело спотыкаясь, он с трудом добрался до металлической стенки и нащупал рукой нишу с вмонтированным в нее пускателем. Ему удалось закрепить электрический фонарь, и теперь у него освободились обе руки. В кабину проникали мельчайшие, въедливые пылинки. Пыль Меркурия была коварной и беспощадной.

Обшивка вездехода раскалялась все сильнее. Альберти неторопливо, почти машинально, соединил два оборванных контакта. «Погребен заживо», — пробормотал он так, словно речь шла о ком-то другом, и хотя руки снова противно задрожали, сумел очистить от пыли все приборы. Через час Альберти совершенно выбился из сил: он тяжело дышал, его преследовали мысль, что если пускатель не сработает, то все будет кончено…

Нарочито медленно он нажал на кнопку. После пяти безуспешных попыток он стал убеждать себя, что этого следовало ожидать; и все же это помогло убить время. И тут ему вспомнился совет Алексея Бунина: даже при поломке самых сложных устройств, вплоть до совершенной аналоговой машины, сильный толчок может пойти на пользу.

Он улыбнулся своему весьма примитивному толкованию этого совета, но все же принялся бить ногой по пускателю, не переставая нажимать кнопку.

Он бил и бил, упорно, методично. У него ломило в висках, полузакрытые глаза слезились.

Внезапно пускатель слабо заискрил. Зажглась одна из контрольных лампочек, пускатель ожил. Альберти закричал от радости, и в кабине его вопли отдались гулким, оглушительным эхом.

Он судорожно пригладил усики, провел ладонью по лицу и включил зажигание. Теперь необходимо было любой ценой выбраться из обвала на поверхность. Высунуться, пусть хоть одним колесом, дюзой, чем угодно, лишь бы спасатели могли различить вездеход в полутьме. Он и так потерял уйму времени. Малинверни наверняка уже отправил на поиски спасательные тягачи.

Альберти снова попробовал включить зажигание. Затем снял металлическую пластину и очистил пускатель от пыли. Обнажив бобины, реле и проводку, он в третий раз попытался включить зажигание.

«Ты должен, должен отсюда выбраться! Мужайся, Альберти. Неужели дурацкая сила тяготения на этом проклятом Меркурии положит конец всем твоим надеждам?! Тебя ждет „Франиак“, длиннейшие колонки цифр, только ты можешь их расшифровать».

Тысячи логических построений, сложнейшие математические действия… Целый комплекс доказательств того, что созидательный принцип материи одинаков для люден и для всех инопланетян, для всех видов жизни, начиная от мельчайшего микроба на спутнике Демос и кончая гигантскими протоплазмовыми образованиями иа Венере. Конечно, впоследствии этот единый принцип изменялся, эволюционировал в зависимости от окружающей среды, климата и других обстоятельств.

«Я должен доказать, что профессор Гласер неправ, когда пытается теоретически обосновать мнимое превосходство одних существ и неполноценность других. Он расист, и не следует недооценивать его влияние. У него много друзей».

Он подумал, что стареет, и представил себя отчаявшимся неудачником. «Да, ничего не скажешь, худой, неказистый, со впалыми щеками. Ему явно недостает обаяния. А жаль! Иначе он мог бы заручиться поддержкой Бахманна, этого атлетически сложенного австрийца, завсегдатая аристократических клубов. Правда, Бахманн занимается чистой наукой в своих великолепных биохимических лабораториях, и „проза жизни“ его не интересует».

Но сейчас для Альберти главным было связаться с Малинверни. Молодой инженер прочитал бы ему по радиотелефону одну за другой перфоленты, а он передал бы ключ к их дешифровке.

Способность к координированному мышлению — индекс 236, способность к анализу — индекс 247, к синтезу — индекс 248, словом, весь комплекс данных о всех известных нам расах необъятной Вселенной.

Альберти посмотрел на бесформенную груду обломков — все, что осталось от радиотелефона, и вместо отчаяния ощутил ярость, столь несвойственную ему, обычно рассудительному и спокойному человеку. Он должен попасть в Пристли Норд! Уж кого-кого, а Вульфа его смерть только обрадовала бы.

Огромная безжизненная махина внезапно вздрогнула и рванулась вперед. Альберти ударился о кресло, но не выпустил из рук рычаг управления. Заработали вначале правые шаровые колеса, затем левые. В первый момент они вращались вхолостую, но, задев о камень, поползли вверх. Вездеход рванулся назад, потом вперед, прорывая туннель.

«Так или иначе, но я выберусь из этой западни! В узком туннеле мой „Бродяга“ не уступит ракете». Теперь вездеход с трудом продвигался по какому-то подобию галереи. Альберти нажал кнопку сцепления, и вездеход с ревом взметнулся вверх, пытаясь вырваться на поверхность, но затем снова обрушился стальным корпусом на стены туннеля — словно огромное животное, отчаянно рвущееся из клетки.

«Предупреждал же меня Малинверни, чтобы я взял с собой водителя! Он-то хорошо знал, что Вульф не остановится ни перед чем, лишь бы обезвредить врага, даже если этот „враг“ — пожилой биолог, его коллега». Но может ли он, Альберти, с уверенностью утверждать, что обвал вызван искусственно? Скорее всего, стена горного массива обрушилась самопроизвольно из-за чрезмерно высокой температуры. Внутри стенки образовалась трещина, она стала еще шире из-за вибрации вездехода.

Двигатели бешено ревели, и Альберти вторил им, словно хотел помочь продвинуть вездеход еще на метр, еще на метр… Почва над ним мало-помалу поддавалась, разваливалась. Ведь Меркурий был очень старой планетой.

«И все-таки в следующий раз я поверну в сторону холодной зоны. Хотя бы ради того, чтобы не обливаться потом. Ну-с, дорогие Гласер и Вульф, вы еще обо мне услышите. А пока меня ждут в Пристли Ноэд. Немного терпения — и я у цели».

Едва сверкающий купол вездехода показался над дюной, Альберти увидел вдали перемежающиеся огни. Это были спасатели, которых выслал на поиски Малинверни.

САНДРО САНДРЕЛЛИ

ГИПНОСУФЛЕР

В большом зале клуба инопланетянин в шляпе с зеленым пером и красной рубашке лениво потягивал коктейль. Рукава его рубашки на локтях были окаймлены тесьмой и кистями; жилет в черно-зеленую косую клетку с деревянными и золотыми пуговицами, белый кожаный пояс с металлической вышивкой, фиолетовые шальварыин яркие$7

Среди шума и гомона, царящих в зале, раздвинулся алый парчовый занавес, на миг заслонив огромную фреску с изображением воскресения великого Бога Покки и поющих ему осанну властителей Межпланетной Федерации. В правом верхнем углу фрески Демон Абубу, злобно оскалив сотню зубов, спасался бегством в допотопном звездолете. И тут в зал ввалился багроволнцый субъект. Поддерживая четырьмя руками голову, а двумя другими обмахиваясь как чудовищными веерами, он грузно уселся у самой стойки, обхватил самоходную табуретку двадцатью парами своих лап и зычно произнес: