Неудача Кунцевича

— А барина нет, — сказала горничная, едва открыв дверь.

— Я к барыне, милая, передай ей мою карточку.

Надворный советник протянул прислуге белый картонный прямоугольник, сбросил ей на руки пальто и был приглашен в гостиную.

Хозяйка явилась туда минут через десять.

Это была стройная блондинка лет пятидесяти в простенько-дорогом домашнем платье и с модной прической.

— Не ожидала вас увидеть у себя дома, Мечислав Николаевич, — сказала она, протягивая руку для поцелуя, — что заставило вас проделать столь долгий путь?

— Появился ряд вопросов, а вызывать вас к себе было неудобно — и так вашего супруга понапрасну беспокоили.

— С каких это пор полиция стала такой внимательной к простым обывателям? Сдается мне, лукавите вы, господин надворный советник! Впрочем, мне это все равно. Присаживайтесь, чаю выпьем.

Они молчали до тех пор, пока горничная, расставив на столе чашки и вазочки с вареньем, не вышла из комнаты.

— Так какие же у вас ко мне возникли вопросы? — спросила Лидия Аркадьевна, сделав глоток чая и поставив чашку на стол.

— Вопросов немного, точнее, пока всего один. Появятся ли другие, будет зависеть от ответа на первый. Итак, были ли вы знакомы с покойным Дмитрием Ивановичем Любовским до вашей встречи в Петербурге?

— Нет.

Кунцевич внимательно посмотрел на хозяйку. Та была совершенно спокойна.

— Да-с. Одним вопросом ограничиться не получилось. Вынужден задать следующий. В каком госпитале вы проходили службу во время турецкой войны?

— Надо же! Вам интересно мое прошлое?

— Исключительно по долгу службы, мадам. Так в каком госпитале?

— В тридцать четвертом временном.

— Любовский лечился от ран в этом госпитале как раз в ту пору, когда вы там служили. Я справился в архиве военного министерства.

— Ну и что? Вы знаете, сколько раненых было на той войне? Мы иной раз по два часа в сутки спали. Очевидно, что всех, лечившихся в госпитале, я запомнить не могла. А вот батюшку вашего я помню. Вы ведь сын Николая Антоновича?

— Да, — кивнул надворный советник.

— Прекрасный был человек, и хирург великолепный. Он жив?

— Давно умер. И он действительно служил в этом госпитале.

— Ну вот, видите.

— Лидия Аркадьевна, я разговаривал с Олимпиадой Васильевной Одинцовой. И она мне сказала, что вы не просто были знакомы с Дмитрием Ивановичем, но были весьма дружны.

— Лев говорил мне, что вы спрашивали про Липу, но я и подумать не могла, что она будет с вами так откровенна. Каюсь, я вам солгала. Я действительно знала Дмитрия Ивановича и даже дружила с ним. Но после того как вернулась из Болгарии, я его не видела до нынешнего января и никакой связи с ним не имела.

— Зачем же вы сказали неправду?

— А чтобы вы ограничились одним вопросом. Зачем прошлое ворошить?

Кунцевич закивал головой:

— Ну да, ну да… Признаюсь, я вас тоже обманул. Ваша подруга умеет хранить тайны. Она ничего не сказала про вашу дружбу с Любовским. Об этом я узнал из другого источника. В госпиталях в ту войну действительно умирало много народу, и чтобы наши славные воины не были погребены без покаяния и соблюдения всех обрядов, при каждом госпитале существовала походная церковь. И как в любой церкви, там велись метрические книги. Теперь они хранятся в архиве военного ведомства. Больше всего в таких книгах записей о смерти, практически нет записей о рождении, и одна-две записи о браках.

— Довольно! — мадам Осина поднялась из-за стола. — Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы поведали мне правду. За что вы убили своего первого мужа?

— Красавца гусарского корнета привезли к нам из-под Шейново, под самый Новый год. Рана у него было опасной, еле выкарабкался. Я старалась одинаково хорошо ухаживать за всеми ранеными, невзирая на чины и звания, но Любовскому моей заботы всегда доставалось больше. Война шла к концу, раненых становилось все меньше и меньше, у меня появилось свободное время, и я могла посидеть у койки Дмитрия Ивановича без дела, просто ради разговора. А разговаривать он умел! Мне в ту пору едва исполнилось восемнадцать. Я была наивной дурочкой и не устояла. Но как только Любовский добился своего, он сразу же переменился. Сказал, что для нас обоих это было страстное увлечение, угар которого скоро пройдет. — Осина засмеялась. — В общем, жениться не захотел. Но его удалось переубедить. Не мне, я в ту пору жила как в тумане, ничего не понимала, не ела, не пила, не спала. Был у меня один воздыхатель, военный фельдшер, из нижних чинов… Эх, в ту бы мою хорошенькую головку да мои сегодняшние мозги! Любил он меня безумно, и когда узнал мою историю, решил спасти мою честь. Любовский в ту пору уже получил место в военной администрации и терять его ни в коем случае не хотел — уж больно там было хорошее жалование. Так Костя пошел к нему и говорит: стреляться я с вами не могу — чином не вышел, но карьеру испортить вполне способен. Или, говорит, женитесь, или я напишу рапорт о вашем поведении самому военному комиссару и останетесь вы тогда без места, да и с военной службы вас, скорее всего, погонят. Волей-неволей пришлось Дмитрию Ивановичу на мне жениться. Только насильно мил не будешь. Помаялись мы полгода, и сбежала я от него.

— Костя — это Константин Михайлович Злобин, свидетель со стороны невесты при вашем венчании?

— Он самый.

— А он вас замуж не позвал?

— Звал, еще как звал, только я не пошла… Говорю же — дура. Уехала я в Россию и о позоре своем никому не рассказала. Помаялась несколько лет, а потом встретила Левушку. Ну и захотелось мне простого женского счастья, взяла грех на душу. Жили мы в мире и согласии много лет, пока черт меня не дернул мужа в столицу сопроводить — с подругой хотела увидаться, в Мариинку сходить… Сходила.

— Откуда у вас оружие?

— С Апраксина рынка. Я Митю сразу узнала, и он меня. Но три дня виду не подавал. И вот на третий день Лева к доктору пошел, Миша — в суд, Анисья — в лавку. Остались мы в квартире вдвоем. Заходит он в мою комнату и говорит: «Ну здравствуй, женушка! Давай обнимемся, что ли?..»

— Я думала, ты давно умер, — сказала Лидия Аркадьевна, поднимаясь с кресла.

— А я жив, моя милая! — засмеялся Любовский, — жив и совершенно здоров, твоими заботами. Да и ты, я смотрю, неплохо себя чувствуешь. И судя по всему, при деньгах, в отличие от меня.

Его тихий, шипящий голос и беззвучный смех вернули Осиной самообладание. Она резко спросила:

— Чего ты хочешь?

— Как чего? Денег, разумеется. За все, милая моя, надобно платить. Я тридцать пять лет хранил тебе верность, а ты? Ладно меня, грешного, не испугалась, ты Господа Бога не побоялась! Двоемужница! В общем, я долго разговаривать не буду. Или ты мне даешь двадцать пять тысяч, или я на тебя доношу, выбирай.

— Ты с ума сошел, откуда у меня такие деньги?! — закричала Лидия Аркадьевна.

— Деньги у тебя есть, ты же недавно унаследованное имение продала, муженек твой давеча за винтом[21] хвастался. И заметь, я прошу ровно половину, хотя мог бы попросить все.

— Я сходила в банк, перевела из Херсона деньги и отдала Любовскому. А через неделю он попросил оставшиеся двадцать пять тысяч. Тогда я пошла на рынок и купила револьвер. Замок в квартире деверя французский, у нас был ключ. Я как можно тише открыла дверь и вошла. Любовский был в гостиной, он стоял ко мне спиной. Я подняла револьвер, но выстрелить не могла. Дмитрий почувствовал мое присутствие, обернулся и потянулся к револьверу, который лежал на столе. Тогда я выстрелила и стреляла, пока не кончились пули. Потом забрала портфель с деньгами и ушла. Там, кстати, был договор с каким-то агрономом и расписка на две тысячи. Я их сожгла.

Кунцевич встал из-за стола и поклонился:

— Всего хорошего, мадам.

На пороге он обернулся.

— Да, чуть не забыл. Злобин тоже жив и здоров, живет в Петербурге, служит в военно-медицинской академии, профессор. Велел вам кланяться.

Выйдя на улицу, Мечилсав Николаевич достал из кармана выписку о заключении брака, порвал ее на мелкие клочья и пустил бумагу по теплому херсонскому ветру.

Эпилог

«Новое время» № 13074 от 05.08.1912 г.

«Нашумевшее в свое время дело об убийстве Д. И. Любовского, как нам передают, за нерозыском сыскной полицией убийц и за истечением шестимесячного срока розысков вчера направлено на прекращение. Как мы ранее писали, привлекавшийся по этому делу известный аферист Варберг был оправдан, а другого убийцу до сей поры сыскать не удалось. Дело может вновь возникнуть в случае, если сыскная полиция откроет убийц».

«Новое время» от 20.01.1913 г. № 13240

«Справедливая тревога.

Год назад, на людной улице Петербурга, в своей квартире, был убит Любовский. Преступление это взволновало тогда все общество. Казалось, что убийцы будут схвачены и преданы суду немедленно. Сыскная полиция любезно делилась своими сведениями и обещала скорый реванш. Прошел год. Убийцы Любовского по-прежнему не найдены, и самое дело решено прекратить. Наша сыскная полиция признала себя несостоятельной и сложила оружие.

Убийство на Кирочной. В два часа дня в своей квартире убита г-жа Тиме. Швейцар и горничная сразу указывают на каких-то молодых людей, и полиция бросается по их следу. Каждый день приносит новые данные. Кажется, что вот-вот преступники будут обнаружены. Ничего таинственного ведь нет. Убийство совершено днем, убийц видели, и если только сами свидетели не преступники, то розыск оказывается необычайно легким.

Не тут-то было.

Правда, полиция по-прежнему любезна. По-прежнему выставляются на показ Шерлоки Холмсы петербургского сыска, по-прежнему г. Кунцевичу приписываются необычайные способности и таланты.

Проходят дни. Простое убийство подергивается дымкой таинственности; чувствуя свое бессилие, сыск вновь выдвигает какие-то непреодолимые препятствия. Между тем общество справедливо волнуется и критикует охрану. В самом деле. Если среди бела дня, в своей квартире, можно быть убитым и преступление останется безнаказанным, то начинаешь сожалеть о том времени, когда по крайней мере не мешали защищаться. Заботливость полиции необычайная. Мы не можем приобрести револьвер, не имеем права охранять себя собственными силами и взамен не получаем уверенности в бдительной охране. Несколько нераскрытых преступлений за один год, при том еще совершенных в абсолютно одинаковой обстановке — это, пожалуй, чрезмерно. Общество вправе тревожиться».

Жена отложила газету.

— Развенчали тебя, Мешко! Выходит, я больше не королева?

Кунцевич улыбнулся.

— Я как Наполеон. Сегодня развенчали, а завтра снова на трон возведут! Я, кстати, вечером в Псков уезжаю, поможешь чемодан собрать?

P.S. Через несколько дней убийцы г-жи Тиме были арестованы в Псковской губернии.

P.P.S. Все приведенные здесь газетные заметки — подлинные.

Мадемуазель Лаура и ее любовник 

В книге скрыто цитируются заметки из эмигрантской прессы 20-30-х годов прошлого века и произведения писателей-эмигрантов Н. Берберовой и Р. Гуля

Все совпадения случайны.

«Родину нельзя унести на подошвах сапог».

Жорж Дантон, якобинец

«Я унес Россию с собой».

Роман Гуль, белоэмигрант «Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать». Георгий Иванов, поэт-эмигрант

Пролог

город Кашира Московской области, июль 1935 года

Вроде все дела переделала, можно и отдохнуть. Екатерина Сафоновна села на лавочку у входа в дом, прислонилась к стене и стала лузгать семечки. Восьмой десяток в середине, а зубы — как у молодухи.

— Пляши, Сафоновна! — раздался сбоку голос почтальонши Нюрки.

— Тьфу ты, напугала, — сказала баба Катя, — чуть семечкой не подавилась. От кого письмо?

— Не письмо, а извещение о денежном переводе. Хлопова Н.А. из Москвы сто рублей тебе послала. Это что за богачка такая?

— Племянница двоюродная, — сказала Тараканова, беря извещение и пряча его за спину. Руки у нее заметно дрожали.

Глава 1

В конце 1898 года Луи Рено в сарае у своего дома в парижском пригороде Биянкур переделал трицикл с двигателем внутреннего сгорания в полноценный автомобиль.

В 1899 году братья Рено пристроили к дому ангар и, организовав компанию «Societe Renault Freres», стали собирать там автомобили.

К 1905 году выпуск машин составил уже более 1200 штук в год, площади производства достигли 24 гектаров, на заводе трудилось почти 800 человек.

25 октября (7 ноября нового стиля) 1917 года в России произошло событие, которое одни называют Великой октябрьской социалистической революцией, а другие — большевистским переворотом, и в результате которого через несколько лет четверть рабочих завода «Рено» составляли люди, говорившие на русском языке и титуловавшиеся у себя на Родине «благородиями», «высокоблагородиями», а то и «превосходительствами».

Каждое утро темная, молчаливая масса этих людей, многие из которых сохранили армейскую выправку, проходила под звук гудка через заводские ворота, а потом, под грохот автоматических молотов, под визг трансмиссий бегущего конвейера, обнаженная по пояс, крутила гайки, клепала заклепки и делала все остальное, нужное для того, чтобы с конвейера сходили новенькие блестящие автомобили.

Вечером эти люди возвращались в свои квартиры-клетки в домах в семь этажей без лифта, где в стенах торчали острия гвоздей, забитых соседом, ужинали, читали ежедневные русские газеты и ложились спать. А в полковые или православные праздники, если таковые совпадали с выходными на заводе, они доставали из привезенных с Родины сундуков знаки своего прежнего отличия — ордена, георгиевские кресты и медали — и шли в русские трактиры на главную улицу Биянкура — rue Transversales, которую все они называли по-простому — Поперечной.

В трактирах на столиках с грязными бумажными скатертями стояли грошовые лампочки с розовыми абажурами, треснутая посуда, лежали кривые вилки и тупые ножи. Пили водку, закусывали огурцами и селедкой. Водку называли «родимым винцом», селедку — «матушкой». Чадили блины, орали голоса, вспоминался Перекоп, отступление, Галлиполи. Подавальщицы, одна другой краше, скользили с бутылками и тарелками между столиками. Это были Марьи Петровны, Ирочки, Тани, которых все знали чуть ли не с детства, и все-таки после пятой рюмки они казались загадочными и недоступными, вроде тех, которые дышали духами и туманами в каком-то романсе, слышанном когда-то, где-то… черт его знает, когда и где!

15 апреля 1937 года в один из таких ресторанов, под названием «Сhez Joseph boiteux»[22], вошел высокий, атлетически сложенный молодой человек в светло-коричневом плаще последней моды.

За спиной бармана[23] висел рекламный плакат с изображением румяного господина, державшего в руке рюмку, и надписями на французском и русском: «ЗДОРОВЬЕ ДОРОЖЕ ДЕНЕГЪ! ПЕЙТЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО РЕВЕЛЬСКУЮ ВОДКУ!»

Посетитель положил шляпу на стойку бара, внимательно прочитал рекламу и потребовал кружку пива.

— Можете присаживаться за столик, месье, у нас у стойки и за столом цена одинаковая[24].

Гость поблагодарил и спросил у бармана, где он может увидеть хозяина.

Хозяин «Хромого Жозефа» Йозеф Клопп сидел в это время в зале своего ресторанчика и читал «Последние новости». На посетителя он никакого внимания не обратил, мало ли их шляется, посетителей.

Три года назад в жизни Осипа Григорьевича[25] случилось два значимых происшествия, одно — весьма неприятное, другое, напротив, счастливое. Клопп лишился ступни левой ноги, но обрел пенсию, которая позволила ему в этот весенний день не гоняться по узким нарвским улочкам за ворами и убийцами, а сидеть в собственном ресторане и заниматься ничегонеделанием.

Ступню Осип Григорьевич потерял в нарвском лесу, когда вместе с другими чинами Крипо[26] брал банду известного в Эстонии налетчика Вадима Розенберга.

Розенберг со своими ребятами спрятался в лесной избушке, и чтобы никто их не беспокоил, установил на единственной ведущей туда тропинке противопехотную немецкую мину, которую захватил на всякий случай с ограбленного за несколько недель до этого военного склада. На эту-то мину старший ассистент криминальной полиции И. Клопп и наступил.

Когда он пришел в себя, то узнал, что ногу выше щиколотки врачи постараются сохранить, что банду взять не удалось и что родное министерство приняло решение представить его к награждению медалью ордена Белой звезды.

Медалью Клоппа так и не наградили, а вот страховое возмещение компания, где страховали всех чинов эстонской полиции, скрепя сердце выплатила. А вскоре Клопп получил еще один подарок: чиновники с улицы Пикк[27] долго подсчитывали его выслугу лет, долго решали, стоит ли включать в нее службу в российской полиции, в конце концов включили и назначили Тараканову пенсию. Пенсия у него была хорошая. Маленькая, но хорошая.

На семейном совете, после длительной переписки с Кунцевичами, приняли решение ликвидировать все свои дела в Эстонии и уехать во Францию. Клоппы продали дом и молочную ферму, купили на вырученные деньги русский трактир «У дяди Жоры» на Поперечной улице в Биянкуре (в Париже аналогичное заведение стоило на порядок больше), перекрестили его в «Хромого Осипа» и стали наслаждаться французской жизнью. Иван с ними не поехал — он заканчивал медицинский факультет Юрьевского университета, а во Франции врачу с иностранным дипломом трудоустроиться было практически невозможно. Сын обещал навещать родителей.

Жизнь потекла сытная и спокойная, но… Какая-то вялая, что ли.

Брюнет подошел к Клоппу и представился: