Помоги проекту - поделись книгой:
Я поняла, что сейчас Жучок хорошо поест. Волчку, впрочем, тоже достанется.
— Кто знает, где живёт дедушка?
— Я только дом… — отозвался самый маленький из детей.
— Хорошо, идите к старушкам со скамейки. Отнесите сумку. Расскажите всё. Они всех знают. Предупредите родственников дедушки. Если он живёт один, пусть бабушки позвонят к соседям. Родственники могут жить отдельно. Всё поняли?
— Всё. Всё сделаем, Екатерина Вадимовна. Не беспокойтесь, — сказал Тимур. Серьезный, вырос. Хотела спросить про учёбу, передумала. При чём тут учёба?
Дети ушли. Жучок прыгает вокруг. Волчок идет сбоку. Старушки на скамейке вытягивают шеи, ждут новостей. Я подбираю свою сумку, зонтик, иду домой.
Скоро зима… Средняя продолжительность жизни бродячих собак — три года. Жучок уже прожил этот срок. Волчку — третий год. Переживут ли они эту зиму? Домашние собаки в среднем живут около десяти лет. Жучок и Волчок привыкли к такой жизни. Им не надо другой. Это редкость. Большинство собак, оказавшись на улице, страдают и погибают. Оглядитесь вокруг. Может быть, вы что-то можете сделать?
ЛЮБИМЫЙ ВРАГ МОЙ…
Мой теперешний пёс по кличке Уши с юности страшно не любил ротвейлеров.
И я, кажется, даже знаю, когда и как эта нелюбовь возникла.
Уши попал ко мне подростком, приблизительно одиннадцати месяцев от роду. Больше десяти лет назад мы встретились на Менделеевской линии, вблизи Библиотеки Академии наук, куда я пришла позаниматься в читальном зале.
Уши одиноко бродил по газону бульвара и что-то там выедал. Внешне он был весьма похож на моего недавно умершего пса, Раджа, и, наверное, поэтому я решила взять его себе. Уши был не против…
Как он попал на бульвар, я так и не поняла. Ошейника на нём не было, отчаяния недавно потерявшейся и оставшейся без хозяина собаки — тоже. Он был хорошо упитан, приятно доброжелателен и вполне здоров. Самая вероятная гипотеза, которую мы с друзьями впоследствии построили: Уши сбежал (или просто ушёл погулять) из вивария Института физиологии, который располагается неподалёку от БАНа.
Послужить науке Уши не удалось — я взяла его к себе жить.
Внешне он был чёрным, довольно мохнатым, имел пушистый хвост-баранку и большие полувисячие уши, смешно хлопавшие при беге и прыжках, — откуда и кличка. В общем, типичная крупная дворняга, какая-то сложная смесь овчарок и лаек. Впрочем, морда у Уши была и остается вполне широкой и чемоданистой, так что вслед за Шариковым он может предположить, что «его бабушка согрешила когда-то с водолазом»…
Десять лет назад Уши был весёлым и общительным собачьим подростком. Ласкался ко всем людям, которые склонны были его ласкать, и лез играть ко всем собакам без разбору. Крупные и средние собаки относились к этому с пониманием, а собачья мелочь и их хозяева слегка опасались его напора и энтузиазма. Не дай бог затопчет в порыве дружеских чувств!
Однажды в парке Авиаторов он увидел на дорожке приземистого широкогрудого ротвейлера — и тут же, высоко подпрыгивая и махая из стороны в сторону хвостом-баранкой, побежал к нему играть. Ротвейлер, не говоря дурного слова и отнюдь не становясь в угрожающую позу, с утробным рыком бросился на подбегающего к нему дворянина и вцепился могучими клыками Уши в бок. Уши, явно не ожидавший ничего подобного, отчаянно завизжал и, даже не пытаясь дать отпор, кинулся в сторону, в кусты. Все это произошло до того быстро, что я просто не успела ничего сообразить. Ротвейлер ещё немного порычал и невозмутимо потрусил по дорожке дальше. Хозяйка его, как водится, была похожа на своего пса. На её широком лице явственно пропечатывалась та же тупая, непонятного происхождения сумрачная упёртость…
Обычно взрослые, психически полноценные псы не трогают щенков и собачьих подростков, но я вполне допускаю, что ротвейлер, которому на вид было лет пять-шесть, психически полноценным псом не был. Как психолог, могу предположить, что они оба (вместе с хозяйкой) чего-то всё время отчаянно боялись. Именно поэтому молодая, весёлая, игривая, но очень крупная — выше ротвейлера в холке — дворняга показалась им опасной. А лучшей защитой, как известно, в определенных кругах считается нападение.
Подозвав обиженно скулящего Уши, я, как могла, успокоила его, а дома промыла небольшие, но глубокие ранки. Все зажило быстро, как на собаке.
Будучи не слишком большого ума, Уши сделал из происшествия свои выводы и на всякий случай на многие годы вперед стал ненавидеть всех ротвейлеров без разбору. Издали завидев головастый, характерно раскачивающийся при ходьбе чёрный силуэт, он начинал отчаянно хрипеть, лаять и рваться с поводка. Все мои объяснения и нравоучения о том, что глупо бросаться на совершенно незнакомых собак только потому, что когда-то в детстве похожая псина тебя покусала, Уши слушал «параллельно»…
…И надо же было такому случиться: огромный ротвейлер поселился в нашей парадной, в квартире прямо над нами, на четвёртом этаже. Его клички я так никогда и не узнала. Между собой мы называли его Мордатиком. Кроме Уши и ротвейлера в нашем подъезде жило ещё довольно много собак. Две афганские борзые, немецкая овчарка, довольно крупный чёрный пудель и маленькая рыжая дворняжка Дружок. Все они были давно знакомы и прекрасно ладили между собой…
Как и следовало ожидать, между Уши и ротвейлером с самого первого дня началась война.
В норме и того и другого водили, естественно, на поводке. Но с ротвейлером часто гуляла пожилая женщина — мать хозяина, а с Уши — мой сын-третьеклассник. Когда они случайно встречались на улице, старушка бегом бежала к парадной, с трудом утаскивая за собой хрипящего, истекающего яростной слюной ротвейлера. Сын же попросту обматывался поводком вокруг ближайшего дерева и удерживал Уши с помощью безотказных физических законов. Естественно, мы старались гулять в разное время. Если в окно видели Мордатика на улице — ждали, когда он вернется с прогулки. Думаю, так же поступали и наши соседи — хозяева ротвейлера.
Три раза в день, когда Мордатика вели на прогулку мимо нашей двери, у нас в квартире неизменно разыгрывался один и тот же спектакль, безмерно надоевший нам, но производивший сильное впечатление на всех гостей дома. Они-то, гости, знали Уши как собаку добродушнейшего, абсолютно безобидного, диванного нрава — что-то вроде большой болонки, и его внезапное преображение заставало их врасплох.
Услышав (или унюхав?) приближение Мордатика к нашим дверям, Уши, что бы он ни делал в этот момент, вскакивал и с жутким утробным рычанием, скрежеща когтями по паркету, несся к выходу из квартиры. Там он с диким злобным лаем скрёб лапами дверь, скалил огромные клыки и всем своим видом изображал нечто бойцовское. За дверью на лестнице аналогичным образом бесновался Мордатик.
Так продолжалось много лет… За это время непосредственный контакт между собаками произошёл всего дважды. Один раз возле парадной старушка хозяйка не удержала в руках поводок ротвейлера, а Уши, удачно рванувшись, выскользнул из ошейника. Внезапно оказавшись свободными, обе собаки буквально остановились в прыжке. По растерянности на мордах было очевидно, что подобное развитие событий вовсе не входило в их планы. Но похоже, идея поддержания реноме актуальна не только для людей. Надо было что-то делать — и после короткого замешательства псы кинулись-таки в драку.
Уши труслив и, в сущности, драться не умеет. Ротвейлер же как-никак — серьёзная собака. Он был ниже в холке, но значительно массивнее и сильнее. Поэтому сначала ему удалось подмять Уши под себя. Уши спасли ловкость и мохнатость. Оставив Мордатика с полной пастью своей шерсти, он вывернулся из-под тяжёлого, но неуклюжего и уже здорово разжиревшего к тому времени противника, цапнул его напоследок за толстую ляжку — и сбежал в парадную, дверь которой сын тут же за ним захлопнул. Ротвейлер тряс головой и с брезгливым выражением на широкой морде плевался шерстью.
Второй раз Уши случайно выскочил на площадку прямо под нос спускающемуся Мордатику. Схватились автоматически, прямо на лестнице, и в тот раз псы здорово потрепали друг друга. На Мордатике укусы зажили без последствий, а у Уши на месте укуса образовался гнойник, так что нам даже пришлось водить его в ветлечебницу.
А потом Мордатик умер. Я не знаю точно, но мне кажется, что он был даже моложе, чем Уши. Но, во-первых, ротвейлеры, как и большинство крупных собак, не живут долго, а во-вторых, его явно перекармливали…
Мы заметили исчезновение Мордатика не сразу. Осознали его только по отсутствию ежедневных ритуальных собачьих спектаклей.
— Ну вот и всё! — сказал муж Уши, когда ситуация выяснилась окончательно. — Нечего тебе больше злиться и волноваться, нету твоего врага Мордатика. Он, конечно, был сильнее тебя, но ты его пережил. Это символично.
Уши внимательно вслушивался в звучавшие слова и поглядывал на дверь. Слово «Мордатик» он понимал прекрасно…
С тех пор я несколько раз видела такую картину: Уши спросонья вскакивает и как будто собирается рычать и бежать, потом вслушивается и понимает — не то. Затем погружается внутрь себя и вспоминает: Мордатика больше нет. Снова ложится, но не засыпает, а вроде бы о чём-то думает. И в этих думах почему-то нет радости…
А потом однажды мы гуляли всё в том же парке Авиаторов. Уши бежал впереди меня без поводка, нехотя (он был уже стар) здоровался с подбегающими к нему псами и пёсиками и вроде бы не ждал от жизни никаких новых впечатлений…
Вдруг вдалеке, в густой тени больших лип, я заметила отдыхающую женщину с лежащим возле неё крупным ротвейлером. Издалека пёс просто жутковато напоминал покойного Мордатика. Уши пока ротвейлера не видел. «Если сходство заметно мне, так и ему — тем более, — подумала я. — К тому же Уши ненавидит всех ротвейлеров. Добавить к этому накопившуюся за время отсутствия Мордатика, не находящую выхода злость…» Рассуждая подобным образом, я подозвала Уши и пристегнула поводок. Краем глаза заметила, что хозяйка ротвейлера тоже пристегнула своего поднявшегося пса…
И тут Уши увидел ротвейлера! Индивидуального запаха он, наверное, издалека не уловил, а по фигуре и морде пёс просто разительно напоминал Мордатика в годы его зрелости. Я намотала на руку поводок, готовясь удержать привычный яростный рывок и улыбнулась хозяйке ротвейлера «превентивной» извиняющейся улыбкой…
Но… случилось чудо! Вместо рычания и яростного лая Уши приподнялся на цыпочки, осторожно взмахнул пушистым хвостом и тихонько, ласково заскулил, как скулят взрослые кобели в присутствии сук или хорошо знакомых людей. Глаза его засветились, он как будто даже помолодел…
Удивившись на мгновение, я легко перевела этот скулёж с собачьего на человечий…
«Так ты, оказывается, жив, о любимый враг мой! Как же это здорово! Мне так не хватало тебя всё это время… Без тебя, без нашего с тобой ежедневного единоборства моя жизнь потеряла какие-то существенные краски, стала пустой и неинтересной… Я безмерно рад снова тебя видеть!»
На широкой морде ротвейлера явственно пропечаталось удивление. Он не понимал происходящего: чтобы один старый кобель так приветствовал другого?… Мы сделали ещё несколько шагов по дорожке, и вот тут Уши, приглядевшись или принюхавшись, понял свою ошибку. Разом потеряв к ротвейлеру интерес, он опустил голову и потрусил дальше, не глядя по сторонам. Глаза его стали тусклыми и печальными…
С тех пор Уши как-то разом избавился от иллюзий. Он понял, что Мордатик не вернется никогда. Он больше не вскакивает и не бежит к двери, когда что-то послышится на лестнице. Он уже стар и больше не играет с другими собаками, даже если они приглашают его.
Исключение есть только одно. Это молодая неуклюжая сука-ротвейлер, живущая в соседнем доме. Она очень любит Уши и каждый раз при встрече весело и тяжело, заигрывая, прыгает вокруг него. Почему-то Уши никогда не может ей отказать.
Я знаю, что люди склонны излишне очеловечивать собак, но иногда мне кажется, что мой старый пес играет с назойливой и глупой ротвейлершей в память о Мордатике. И, добродушно порыкивая, кружась с ней по газону, он видит перед собой не её, а своего любимого, незабвенного врага, ушедшего навсегда…
РЫЖИЙ И ЧЁРНЫЙ
Когда я подобрала Уши на улице, он выглядел взрослым (и действительно — в дальнейшем практически не вырос), но манеры у него оставались ещё вполне щенячьими.
Почти сразу мы с друзьями взяли его с собой в поход, на побережье Финского залива в районе Приветнинского. Уши, типичная городская собака (судя по всему, он родился и вырос на Васильевском острове), искренне удивлялся обилию газонов и явно искал в лесу асфальтовые дорожки. Море, разумеется, произвело на него совершенно ошеломляющее впечатление. Он хрестоматийно лаял на волны, припадал на передние лапы и пытался ухватить зубами белые гребешки. Иногда прибегал к нам (мы разбивали лагерь в прибрежном лесочке) и шумно делился впечатлениями.
Мы уже не первый раз приезжали в эти места, и нам было известно, что приблизительно в километре дальше по берегу, в глубине леса стоит дом, в котором живет некий отставной военный (между собой мы называли его Полковником). Прежде вся эта местность была запретной зоной, и открыли её только в период Перестройки.
Мы уже разбили лагерь, поставили палатки и сидели у костра, когда на побережье появился неспешно прогуливающийся Полковник. Его сопровождал огромный чау-чау, похожий на огненно-рыжего медвежонка. Не успели мы опомниться и что-то предпринять, как собаки кинулись друг к другу и стали взахлеб обнюхиваться. По манерам обеих было отчетливо заметно, что чау-чау тоже ещё подросток. Потом мой пёс мячиком скакал вокруг более медлительного и неуклюжего чау, а тот, сопя и смешно высовывая синий язык, крутился на месте, пытался уследить за Уши и даже ухватить его то за хвост, то за болтающиеся уши, — наверное, желая остановить мелькание и рассмотреть поподробнее…
Чтобы обозначить хозяев собаки, мы с одним из друзей вышли на берег. Полковник охотно вступил в разговор и сообщил нам, что его пса зовут Вилли и что тому ровно год. Собачьи подростки тем временем закончили процедуру знакомства (у молодёжи, как мы все знаем, это происходит быстро) и принялись играть в набирающем силу прибое. Разбрызгивая воду и пену, они то и дело вставали на задние лапы, пытаясь повалить друг друга, хватали за загривки или за что придётся, набивая пасть рыжей и чёрной шерстью, отплевывались и гонялись друг за другом. Более молчаливый Вилли только изредка коротко взлаивал от возбуждения, а псевдолайка Уши вопил во всю мощь своего молодого голоса, и его рычание, визг и лай сливались с плеском волн и шумом ветра в кронах прибрежных сосен и берёз. На фоне тёмно-синего (собирался шторм) неба, в клочьях белой пены, на золотистом песке, среди зеленовато блестящих камней играющие чёрная и ярко-рыжая собаки смотрелись очень эффектно. Каждое их движение буквально искрилось молодостью и весельем. Мы вместе с Полковником молча смотрели на них и хорошо улыбались друг другу.
Прошло несколько лет, в течение которых мы не приезжали на залив, но однажды нам снова пришло в голову посетить знакомые места. Уши, сильный матерый кобель, добрый к людям, но довольно вздорно относящийся к крупным собакам, разумеется, был с нами.
Сказать честно, все мы забыли о рыжем Вилли. Да и кто мог сказать, что с ним стало за прошедшие годы? Однако он был тут как тут, и, расположившись лагерем практически на прежнем месте, мы столкнулись с этим фактом внезапно и неприятно.
С утробным рычанием два огромных лохматых кобеля сцепились на песке метрах в пятидесяти от лагеря. Мои крики «Уши, фу!!!» и противоречивые команды погрузневшего и окончательно поседевшего за прошедшие годы Полковника: «Вилли, нельзя! Назад! Брось! Вперед! Ко мне!» — явно запоздали и не возымели никакого действия.
Понятно, Вилли считал себя полноправным хозяином этого участка побережья. Естественно, Уши считал своим долгом охранять территорию нашего лагеря. Разумеется, собаки не узнали друг друга, да и вообще за прошедшие годы всё изменилось — ведь по песку катались уже не щенки-подростки, а два зрелых, матёрых кобеля, каждый в своем праве. Всё очевидно…
Мы с Полковником оба не решались вмешаться в собачью драку и даже перестали выкрикивать команды, которые всё равно не будут услышаны. В нашу пользу играло лишь то, что оба пса по своей породной и личностной сути не были бойцами. Уши вздорен и трусоват. Вилли — флегматичен и не агрессивен.
Уши, как вроде бы и положено в собачьей драке, пытался ухватить Вилли за загривок или за морду. Но — увы! — патологически пушистый загривок чау-чау предоставлял мало возможностей добраться до его шкуры, а короткие треугольные уши Вилли все время выскальзывали из пасти моего пса. Вилли же почему-то все время старался укусить Уши за зад или за хвост-баранку. Может, он попросту боялся оскаленной пасти. В общем — отнюдь не бультерьеры! К счастью…
Набив пасти до отказа чужой шерстью, чёрной и рыжей, псы начали попросту чихать и задыхаться. Откатившись друг от друга, они откровенно позволили хозяевам поймать себя за ошейники — и тут же начали снова демонстративно хрипеть, скалиться и таращить глаза. «3-загрызу-у!» — с какой-то Жириновской истеричностью взлаивал, срываясь на визг, Уши и вставал на задние лапы, молотя передними в воздухе. «Р-разор-рву!» — с усталой мужественностью генерала Лебедя (всё-таки собака военного!) взрыкивал тяжёлый, всё ещё задыхающийся Вилли. Мы с Полковником нервно усмехались.
В сентябре этого года Уши исполнилось двенадцать лет. Для крупной собаки возраст почти запредельный. Поздней весной, после многолетнего перерыва мы снова поехали на залив. Мой младший сын готовился к экзамену по химии, остальные просто отдыхали и дышали свежим морским воздухом. Я лениво бродила вдоль залива. Постаревший Уши к долгим прогулкам был не расположен. Отойдя со мной от лагеря метров на триста, он окидывал слегка помутневшими глазами лиловый вечерний горизонт, облака, корабли, стоящие на рейде, и поворачивал назад, к костру, где можно было погреться и выпросить что-нибудь съедобное. Дальше я гуляла одна. Молодая листва берёз золотилась и розовела в лучах низкого солнца, крупные чайки деловито ходили по песку…
Неожиданно из темнеющей глубины леса прямо ко мне медленно вышел Вилли. Он выглядел уже очень старым. Огромные лапы ступали по песку не слишком уверенно. Рыжая шерсть потускнела и свалялась в большие продолговатые колтуны, напоминавшие косички-дредды растаманов.
— Старина Вилли, ты жив! — искренне обрадовалась я. — А где Полковник?
Пёс не ответил, но дружелюбно замахал пушистым хвостом, предлагая свою компанию для продолжения прогулки. Дальше мы пошли вместе. Я полагала, что на обратном пути Вилли снова свернёт в лес и направится домой, но ошиблась. Вилли сопровождал меня до самого лагеря. Возможно, его привлекли ароматы готовившегося на костре ужина… Подслеповатый в прозрачных весенних сумерках, он вошёл в лагерь следом за мной — и только тут увидал поднявшегося от костра чёрного пса.
Опешивший от такого наглого вторжения чужака Уши вздыбил загривок и зарычал. Растерянный Вилли прижался пушистым боком к моим ногам, явно ища поддержки. Ровесник Вилли, Уши тем не менее казался намного бодрее и здоровее старого чау.
— Вилли! — с чувством, напоминающим смятение, сказала я, зная, что старые собаки практически понимают человеческую речь. — Видишь ли, Вилли, Уши — это моя собака! Я не могу…
Вилли понял. С тяжёлым вздохом он отошёл от меня, упёрся в землю толстыми, разъезжающимися задними лапами и обнажил сточенные клыки. Уши сделал несколько неуверенных шагов вперёд… Он должен был прогнать из лагеря эту большую, похожую на медведя собаку. Чужак не уходит, значит, надо драться. Но — видит собачий Бог! — как же ему этого не хотелось!
Два старых пса стояли друг против друга. Уши — приподнявшись на артритных лапах и насторожив загривок. Вилли — полуприкрыв замутненные катарактой глаза и обречённо прижав короткие уши…
Все в лагере были захвачены драматургией происходящего и достаточно бестолково и антропоморфно пытались воззвать к собачьему разуму.
— Уши, не трогай его. Хочешь булки?
— Помнишь, вы же дружили когда-то, играли вместе. Вспомни, Уши! Вспомни, Вилли!
— Вы уже старые и в последний раз небось видитесь! Ну что вам теперь делить?!
— Вилли, уходи домой! Где дом, Вилли? Иди туда, а то он тебя покусает!
— Уши, — заклинал мой сын, пытаясь привлечь внимание нашего пса, — не надо драться, не надо, видишь же, какой он больной…
Но старые собаки явно видели только друг друга. И всё, что для них происходило в эту минуту, происходило исключительно между ними двумя. Напряжение витало над поляной, колыхаясь взад и вперёд, словно дым от костра при смене ветра. Любопытные чайки столпились на берегу и почему-то напомнили мне футбольных болельщиков.
Вилли ждал. Уши рычал на одной ноте и не мог ни на что решиться. Тогда решение принял чау-чау. Он подошел к дереву на окраине лагеря и задрал лапу. Уши не шевелился. Пометив территорию, Вилли, опустив голову, пошёл прочь. Уши, вздохнув с видимым облегчением, тут же приблизился к тому же дереву — и тоже пометил его.
— Хорошо собакам! — непонятно пробормотал кто-то из моих приятелей-мужчин.
Вслед за Вилли Уши вышел на пляж. Чау-чау уходил в закатную тень, медленно переступая по холодному песку негнущимися лапами. Несколько раз он останавливался и оглядывался через плечо. Уши внимательно, не отрываясь смотрел ему вслед. Он явно не жалел о несостоявшейся драке и больше не мечтал о победе над врагом. На его выразительной седой морде стыло странное, почти болезненно-напряжённое выражение.
— Может, они вспомнили? — тихо спросил стоявший рядом со мной друг. — Но тогда — что?…
Я молча кивнула. Никаких сомнений у меня не было. Если псы и вспомнили о чём-то в эту свою последнюю встречу, то только об одном. Огромные щенки — рыжий и чёрный, — радостно играющие на золотистом песке в зеленоватой кружевной пене прибоя…
САГА О ВОЖАКЕ
История эта абсолютно реальна. Произошла она где-то в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов.
Друг нашей семьи, геолог, альпинист, могучий, совершенно не сентиментальный мужик лет сорока от роду, находился в составе геологической партии где-то в районе устья реки Пясина, недалеко (по северным, конечно, масштабам) от порта Диксон. Какие-то с трудом припоминаемые обстоятельства сложились так, что ему довелось спасти жизнь одному из местных жителей — эвенку-аборигену, отцу многочисленного семейства. От всех возможных благодарностей геолог грубовато отмахивался, но спустя два дня после инцидента упорный эвенк, побуждаемый какими-то своими, родовыми представлениями о долге и чести, явился в лагерь и привёл с собой приземистую широкогрудую лайку.
— Ты возвратил мне жизнь, — заявил эвенк. — Это вожак моей лучшей упряжки — самое ценное, что у меня есть. Умный, как человек. Я дарю его тебе.
— Господи, да зачем мне собака?! — вскинулся было геолог. — Я же никогда собак не держал! Да и в отъезде всё время!
— Нельзя, нельзя! — зашипели рабочие из местных. — Нельзя отказываться. Большой обида будет. Прямо как смерть — такой большой!
Сломленный угрозами геолог махнул рукой. Эвенк с достоинством удалился. Угрюмая лайка осталась в лагере. Рабочие советовали продать пса («Хороший вожак больших денег стоит!»). Но, несмотря на то что такой выход явно был бы наилучшим (и видимо, вполне допустимым, по местным понятиям), геолог на это не решился — в рамках западного менталитета продавать подарок казалось абсолютно немыслимым. Поэтому по окончании полевого сезона лайка по кличке Вожак (эвенк не удосужился сообщить, как зовут собаку, и потому кличку придумали сами геологи) приехала в Ленинград.
Семья геолога состояла из жены, дочери-подростка, маленького сына и престарелой тёщи. Красивая, необычная собака сразу всем понравилась. Однако вступить с ней в контакт оказалось весьма непросто. Вожак демонстративно игнорировал всех членов семьи, кроме самого геолога. Даже жена, которая каждый день кормила собаку, чувствовала, что Вожак всего лишь терпит её ласки. Если дети пытались прикоснуться к нему, он сдержанно рычал или прятался на лоджии. Лоджия вообще стала основным местом его обитания. В конце концов туда вынесли коврик и миску. Всю зиму семья прожила в температурных условиях, близких к блокадным. Если дверь на лоджию пытались закрыть, Вожак начинал выть и царапать дверь. Выл он страшно, по-волчьи, и если оказывался запертым на лоджии, то уже минуты через три в дверь звонили испуганные соседи. В комнате же ему было жарко, так как всю свою предыдущую жизнь Вожак прожил на улице, приспособившись к суровой полярной зиме.
Когда геолог ходил с Вожаком гулять, все обращали внимание на странную мрачную пару, наматывающую круги по чахлому вымороженному парку. Случайные прохожие отшатывались, заглянув в прозрачные, почти белые глаза собаки, полные совершенно невыразимой тоски, бесконечной, как снежные поля её родной тундры.
— Слушай, мужик, что ты с псом-то делаешь?! — потрясённо спрашивали они.
— Спросил бы лучше, что он со мной делает, — безнадёжно ворчал геолог.
Весной он стал готовиться к очередному выезду в экспедицию. Летнее «поле» предстояло совершенно в ином, новом месте.
— Мы с ним не останемся! — категорически заявили жена с тёщей. — Он и так из нас всю душу вымотал!
Геолог заметался. Взять с собой — невозможно, отдать ТАКУЮ собаку некому, усыпить (как тайком советовала тёща) — не поднимается рука. Единственный выход — вернуть на родину. Но как?! Поезда не ходят, самолёты и вертолёты отпадают по множеству соображений. Остается только Северный морской путь.
За пару недель немногословный мужик успел рассказать душераздирающую историю Вожака множеству людей. Геологам, морякам и другим, совершенно посторонним. Те, кто помнит романтический настрой конца семидесятых, не слишком удивятся происшедшему чуду. Вожака отвезли в Архангельск и взяли на корабль, идущий под прикрытием первого ледокола в сезоне. Вёз его знакомый геолога — метеоролог, направляющийся на прошлогоднюю базу.
К Вожаку прилагалось подробное письмо с объяснениями, которое следовало передать хозяину-эвенку.
Всю долгую дорогу Вожак вёл себя весьма пристойно. Он повеселел и, казалось, понимал, что возвращается домой. Трагедия произошла, когда конвой проходил мимо устья Пясины (порт располагался в двадцати километрах восточнее). Вожак, жадно нюхавший воздух на нижней палубе, вдруг оттолкнулся всеми четырьмя лапами и бросился в ледяную воду. Пока разыскали метеоролога, пока бестолково соображали, как можно помочь, чёрная голова с прижатыми короткими ушами затерялась в волнах.
Прибыв на базу, метеоролог не находил себе места… В конце концов он решил всё-таки сходить к эвенку-хозяину, отдать ему письмо. Эвенк оказался дома, сразу о чём-то догадался, письмо читать не стал, попросил:
— Так расскажи!
Метеоролог рассказал, чуть не плача, виня себя за то, что не запер пса в каюте.
— Такую дорогу проделал! И всё напрасно! Если бы я подумал, был бы сейчас жив…
— Жив, однако, — сказал невозмутимый эвенк.
— Как жив?! Он же утонул!
Поделиться книгой: