Бастионы Дита

На бегу Хавр вскинул ружье и выстрелил влево, но там оказалась только пустота, а светящийся призрак был уже перед нами, над нами… вокруг нас…

…Словно влетев в центр бурного, необжигающего костра, я сразу перестал видеть что-либо, кроме сполохов ослепительного пламени, перестал слышать и дышать. Неимоверная тяжесть навалилась на плечи, сжала виски и ребра. Отчаянным усилием, раскинув руки, я успел крепко прижать Ирлеф к себе, но Хавра уже увлекало, утягивало прочь. Нет, объявшая нас неведомая сила не собиралась сожрать или растерзать меня и моих спутников, для этого слишком разнились наши сущности, — она просто уходила своим привычным путем, для которого не существовало преград в пространствах Тропы, унося с собой случайно прихваченную добычу. С таким же успехом верблюда можно было протащить сквозь игольное ушко, а ночную бабочку — сквозь оконное стекло…

…Размеренность времени изменилась — я остро чувствовал это — его, как и наши тела, размазывало по непроницаемой межпространственной стене. С тех пор как светящийся столб накрыл нас, прошла, казалось, не одна минута, но мое сердце совершило всего несколько ударов. Время боролось, как укрощаемая плотиной река, и тем особым внечувственным прозрением, что однажды уже посетило меня в каморке Хавра, я осознал: наше единственное спасение — бороться вместе с ним, соединив усилия, сопротивляться, ускользать на его волнах, растворяться в его бесконечности…

…Словно само вещество времени, сплетаясь в кокон, сжимаясь в каплю, вычленялось из материнского лона и понемногу перетекало в совершенно чуждую ему структуру пространства. Еще немного, и я не выдержу, сдамся, развалюсь на клетки, а потом, возможно, и на молекулы. Неужели мне уготован столь бессмысленный и бесславный конец? Разве стоило ради этого пройти столько дорог и претерпеть столько злоключений? В далеком будущем Фениксы встречали меня, уже исполнившего свое предназначение, но Незримые видели мою могилу на полпути к Изначальному миру. Неужели правы они? Но я хочу жить, как никогда раньше, хочу жить во что бы то ни стало! Если понадобится, я буду сражаться кулаками, зубами, ногтями, всеми фибрами души и тела, всем своим разумом и всей этой новой, самому мне еще неведомой силой, что подспудно дремлет в каждой человеческой особи, ожидая своего часа…

…Напряжение достигло предела. Время и пространство слились, а слившись, — застыли. Я ощущал, как напавшее на нас сверхсоздание, обитающее одновременно во многих измерениях, бьется из последних сил, стараясь одолеть вечно враждебную ей энергию времени, неожиданно соединившуюся со схожей энергией, пробудившейся в человеческом существе. Теперь наш враг напоминал вора, мешок которого застрял в слишком узкой дыре. Выбор у него был невелик — или бросить мешок, или пропасть самому. Еще кто-то пришел мне на помощь, возможно, Хавр. Последнее усилие…

…Человек не может выдержать такое. Никто не может. Если бы не броня стянувшегося в клубок времени, от нас давно осталась бы одна пыль. Но если бы не мы, то и это время уже превратилось бы в нечто совсем иное. Сияние вокруг нас померкло, обручи, сжимавшие тело, ослабли, одна сила положила предел другой…

Мы стояли на том самом месте, где были застигнуты нападением, и я по-прежнему одной рукой прижимал к себе Ирлеф, а другой цеплялся за Хавра. Все мы были голы, как Адам и Ева до грехопадения. Одежда, снаряжение, оружие, а главное — баклажки с зелейником бесследно исчезли. Серая труха, покрывавшая траву возле наших ног, была остатком металлов, тканей и всего другого, что с давних пор стало неразлучным спутником человека. Одушевленная материя наших тел устояла, неодушевленная материя вещей распалась, перетертая жерновами двух противоборствующих столпов мироздания.

— Что это было? — спросила Ирлеф, ощупывая свое тело. Потрясение было так велико, что она даже забыла о стыде. — Мне показалось, что меня, как масло, тонким слоем намазывают на хлеб.

— А мне, что меня целиком запихали в наперсток. — Хавр застонал, растирая мышцы, а потом обернулся ко мне. — Как же тебе удалось одолеть эту тварь?

— Сам не знаю, — ответил я, и это было истинной правдой.

— Клянусь, без вмешательства Предвечных тут не обошлось. — Сказано это было с недобрым уважением. Так говорят, к примеру, о нечистой силе.

— Пустые разговоры, — пробормотал я. — Избегнув мгновенной смерти, мы обречены на смерть долгую и мучительную. Зелейник ведь пропал.

Тут только Ирлеф осознала наше нынешнее положение и, вскрикнув, прикрылась руками. Хавр покосился на нее, стряхнув с себя пыль, еще недавно бывшую неуязвимыми доспехами и добротной одеждой, а после состроил удивленную гримасу:

— И в самом деле! А я как-то сразу не заметил.

— Может, нам и грозит смерть, но не станем же мы дожидаться ее, стоя нагишом под открытым небом. — Ирлеф зябко повела плечами. — Не лучше ли вернуться в дом?

— Уж придется, — согласится Хавр. — Но ты все же срам напоказ не выставляй. Не забывай, тебе мужиком положено прикидываться.

— А тебе человеком! — отпарировала она.

Но мы даже листиками прикрыться не успели — со стороны просеки показался хозяин, тащивший на коромысле две кадки со смолой. И когда только успел туда-сюда обернуться? Нас он, похоже, издали не узнал и лишь равнодушно буркнул на языке урвакшей:

— Прочь, прочь отсюда, псы паршивые. Я бездельников не кормлю. Убирайтесь, пока не перебил вас всех.

— Тебе, любезный, наверное, глаза запорошило, — не очень уверенно осадил его Хавр. Голому вообще трудно отстаивать свое достоинство.

Медленно и плавно, словно перегруженный танкер, развернувшись по широкой дуге, хозяин приблизился. Кабанья рожа его не была предназначена для выражения столь тонких чувств, как сострадание или любопытство, а кривая ухмылка могла означать все, что угодно. Не снимая с плеча коромысло, он бесцеремонно оглядел нас, а Ирлеф даже попытался пальцем потыкать, за что и схлопотал по лапе.

— Обратно идете? — без особого восторга осведомился он. — А почему голые? Проторговались?

— Разве мы так давно расстались? — Лично я к чему-то подобному был внутренне подготовлен, но у Ирлеф и Хавра от удивления вытянулись лица.

— Давно не давно, а с полмесяца по вашему счету будет.

— Полмесяца! — охнула Ирлеф.

— Не шутишь ли, любезный? — не без подозрения осведомился Хавр.

— С чего мне шутить. Я за это время новую смолокурню построил и пеньков подходящих два воза доставил. Вон, смотри, огонь под котлом горит.

Действительно, поляна имела совсем другой вид, а ее воздух — совсем другой запах.

— Да… случай… — пробормотал Хавр. — Ты бы хоть в дом нас пригласил.

— А что вам в моем доме делать? — к. ухмылке добавилось сопение. — Вы оружие станете клянчить, еду, одежду. А у меня ничего лишнего нет. Каждый заряд на счету, каждая тряпка при деле. Да и не подойдет вам моя одежда. А к тому же чем платить будете?

— Опомнись, любезный. Мы ведь тебя от смерти спасли.

— Зато сожрали потом сколько. Полагайте, что мы в расчете.

— Ты брось шутки шутить! — Хавр стал потихоньку смещаться вправо, заходя хозяину за спину. — Сейчас нам заплатить действительно нечем, зато в следующий раз вдвое больше получишь.

— И вы не шутите! — Хозяин выхватил ружье, до того скрывавшееся в складках его просторной одежды. — Здесь вам не город… Могу дать немного еды и тряпок. Но только взамен вот на этого, третьего вашего, — он ткнул стволом ружья в сторону Ирлеф. — Товар, конечно, незавидный… Но чего не сделаешь ради старого знакомства.

— Об этом у ее мужа спроси. — Хавр кивнул на меня, а когда хозяин посмотрел в мою сторону, скорчил рожу: действуй, мол, чего ждешь.

— Так это, значит, и в самом деле баба! — делано удивился хозяин. — То-то я смотрю, что она как-то не так устроена… — Он наклонился, нахально рассматривая то, что отличает баб от мужиков.

Мериться силой с этим увальнем я не собирался — много чести для него. Маленький зверек ласка побеждает свирепую крысу, как известно, не силой, а быстротой. За время, которое понадобилось бы толстяку для выстрела, я, наверное, успел бы его побрить. Широко шагнув, а по обычным человеческим меркам — стремительно метнувшись вперед, я легко овладел ружьем, а его владельца хорошенько ткнул подбородком в кадку со смолой. Пусть знает впредь, как глумиться над гостями, хоть даже и голыми.

Так мы и двинулись к дому: впереди сгорбленный хозяин, несущий перед собой кадку (очень уж липучая оказалась смола, такой товар и Блюстителю Ремесел не стыдно порекомендовать), за ним Хавр — нагой, но с ружьем, за Хавром я — просто нагой, а замыкающей — Ирлеф в юбочке из веток.

Вопреки сетованиям хозяина, в его закромах нашлась не только одежда всех мыслимых размеров и фасонов (почти вся поношенная, иногда запачканная кровью, явно добытая грабежом), но и горы оружия. Я видел кузов от телеги, переполненный мечами, рапирами, саблями, и огромный шкаф, доверху набитый свернутыми кольчугами. Не было здесь лишь одного, самого нам необходимого — зелейника.

О нем мы и завели разговор, кое-как приодевшись и без аппетита закусив богатыми хозяйскими харчами (самого хозяина, дабы не портить себе аппетит, мы заперли в подвале).

— Здесь, в Заоколье, можно раздобыть зелейник? — поинтересовался я.

— Вообще-то здесь можно раздобыть все, — ответил Хавр. — Но только не зелейник. Кому он здесь нужен!

— Тогда, значит, надо возвращаться в город.

— Не успеем. Чувствую, мой Срок приближается. Сдохну в дороге. А вы идите, если желаете.

— Как же мы пойдем? — промолвила Ирлеф. — Ведь полмесяца уже прошло. Хоть я и не знаю, как это могло получиться, — она обвела взглядом комнату, где все было более или менее прибрано и даже запах погрома давно выветрился. — Полмесяца прошло, а мы абсолютно ничего не сделали. Как мы объясним, где пропадали столько времени? Как отчитаемся на Сходке?

— Придумаете что-нибудь, — буркнул Хавр.

— Кто нам поверит! Да и не смогу я лгать.

— Надо будет, солжешь. Разок можно.

— И это ты говоришь мне? — с укоризной сказала Ирлеф. — Разве ты забыл, что я Блюститель Заветов?

— Нет, не забыл, — зло скривился Хавр. — Блюс-ти-ии-тель! Подумаешь, какая важная зверюга! Да ты подохнешь из-за своего упрямства!

— Ну и пусть. — Чем больше разъярялся Хавр, тем спокойнее становилась Ирлеф. — Почти все, что мы здесь делали, идет вразрез с Заветами. Мы вполне заслуживаем смерти.

— Ну и подыхай себе! А у меня дел еще на две жизни хватит. Да и негоже помирать, с должниками не рассчитавшись. — Он с трудом перевел дыхание. — А ты что можешь посоветовать, Идущий Через Миры? Еще раз попроси помощи у Предвечных. Они не посмеют отказать тебе.

— Не представляю даже, кого ты имеешь в виду, говоря о Предвечных. То, что мне удалось совершить, было сделано без посторонней помощи. Я и не представлял раньше, что способен на такое. А что касается зелейника… Думаю, у нас нет иного выхода, кроме возвращения в город.

— У вас, но не у меня, — мрачно заметил Хавр.

— Неужели все в этих краях передвигаются пешком, как и вы? — поинтересовался я. — Скаковая лошадь нам бы сейчас очень пригодилась.

— Заветы не позволяют дитсам держать лошадей, — сказала Ирлеф. — Нам не за кем гнаться и не от кого спасаться бегством.

— Лошадей можно раздобыть только у Переправы, — пояснил Хавр. — Но идти туда — неделю. К тому же никто из нас не умеет скакать верхом.

— Тогда сам ищи выход. Никто лучше тебя не знает этих мест.

— Есть у меня одно соображение. — Хавр энергично тер пятерней лоб, словно пытаясь вспомнить что-то. — В своих скитаниях я достаточно хорошо изучил природу человека. Иногда ради собственной выгоды он способен сделать такое, чего никогда не сделает ради жизни ближнего своего. Надо бы поручить добычу зелейника хозяину. Мне кажется, он даже туман в мешок способен загнать. Но для этого сначала его надо хорошенько припугнуть.

— Никогда не был сторонником подобных методов, — сказал я. — Но раз он твой приятель, тебе, как говорится, и карты в руки.

Из подвала вновь был извлечен хозяин — весь перепачканный мукой и энергично что-то жевавший. На этот раз, очевидно, он все же добрался до окороков.

— Слушай меня внимательно, любезный, — сказал Хавр как можно более проникновенно. — Мы уцелели в схватке с неведомым созданием, сгубившим дикарей, но при этом утратили весь свой скарб, а главное — запас зелейника. Тебе, должно быть, известно, что без него горожанину долго не протянуть. Я спрашиваю, это тебе известно?

— Нам про вас все известно. — Теперь хозяин был похож на ухмылявшегося сатира, особенно живописна была его борода, в которой смола смешалась с мукой, рыбьей чешуей и паутиной.

— Ты можешь помочь нам?

— Могу. Когда подохнете, похороню вас как людей, а не скормлю зверям.

— Гостям не следует обижать хозяина, но по отношению к нам ты поступил подло, чем и развязал нам руки. Намерения у нас весьма серьезные, это ты сам должен понимать. В нашем положении не шутят. — Для большей убедительности Хавр сделал многозначительную паузу. — Сейчас ты покинешь этот дом, взяв то, что сочтешь нужным. Молчи, я еще не закончил! Раздобудь достаточное количество зелейника и возвращайся. Если не успеешь к предназначенному для нас Сроку, мы не станем дожидаться мучительной смерти, а сожжем себя вместе с твоим домом.

— Где же я вам эту дрянь раздобуду? — набычился хозяин.

— Не раздобудешь, останешься таким же голым и босым, как и мы.

— Пожалейте, родимые! — Впервые нечто похожее на страх обуяло толстокожего борова. — Я это добро всю жизнь копил! Да то, о чем вы просите, не под силу человеку.

— В этих подвалах много такого, что может раздобыть лишь демон. Не теряй времени зря. Если не хочешь вернуться на пепелище, поторопись.

Не вмешайся я, этот разговор продолжался бы еще долго. Есть люди, для которых физическое воздействие намного убедительнее любых слов. Как бы между делом продемонстрировав осточертевший фокус со сминанием в комок медной тарелки, я оторвал хозяина от пола, доволок его до порога и вышвырнул во двор. Его причитания, перемежающиеся гнусной бранью, слышались еще некоторое время, а потом умолкли вдали. Отправился ли он на поиски зелейника, подался ли собирать подмогу или просто пошел к соседу выпить пива — осталось неизвестным. Калитка хлопнула так, что сигнальные склянки-жестянки дребезжали после этого еще не меньше минуты.

— Вы безумцы, — промолвила Ирлеф. — Откуда здесь взяться зелейнику? Тайна его приготовления известна лишь немногим людям, никогда не покидавшим город.

— А вот мне, например, безумцами кажутся такие, как ты. — Мне почему-то захотелось уязвить Блюстителя Заветов. — Не вы ли додумались опаивать самих себя этой отравой? Нашли способ бороться с собственными грехами и слабостями! Вместо стыда и совести — глоток зелейника! Но поверь мне: ни палка, ни цепь, ни лекарство не делают людей лучше. Вы жестоко обманулись.

Ирлеф молчала, завернувшись в пропахшую затхлостью хламиду, похожую, скорее, на конскую попону, чем на человеческое одеяние, но Хавра мои слова неожиданно задели за живое.

— Проклинаю тот день, когда отчаяние и злой рок толкнули меня в объятия этих шелудивых душой праведников. — Он заскрежетал зубами. — Я знал, что поплачусь за это, но чтобы умереть так бессмысленно?…

— Не суетись, — равнодушно сказала Ирлеф. — Лучше полежи. Напрасные и чрезмерные усилия только приближают твой Срок… Все, что ты сказал, для меня не новость. Я давно подозревала, что друг ты дитсам только на словах, а на деле — враг. Не знаю, каковы твои истинные замыслы, но, хвала зелейнику, осуществиться им не дано.

Хотя до окончания моего Срока было еще далеко, я внезапно ощутил тошнотворную слабость и поспешно подался на свежий воздух.

Нельзя сказать, чтобы я уж слишком верил в удачу нашего плана. Хозяин, конечно, прохиндей еще тот, но и задача ему досталась непростая. Что-то вроде сказочной байки, предвосхитившей литературу абсурда, — «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Ясно, что эксплуатировать человеческие пороки — грех, но еще больший грех — не попытаться использовать их в благих целях. Вот только если Хавр переоценил способности хозяина, жить нам всем осталось не так уж и много. Впрочем, вернуться в город я всегда успею. Даже если для этого придется тащить Ирлеф на плечах.

Нужно выжить хотя бы для того, чтобы испытать себя в новом качестве. Не знаю, как это случилось — то ли с помощью Фениксов (не исключено, что именно их Хавр имел в виду, говоря о каких-то Предвечных), то ли под воздействием шальной волны времени, отразившейся от непроницаемой стены пространства, то ли используя свои собственные сверхвозможности, активированные неким, пока еще неизвестным мне фактором, я все же сумел переместиться в будущее, пусть и не очень далекое. А если рвануть отсюда в прошлое, в тот самый момент, когда моя льдина оказалась посреди Дита? Но сохранится ли при обратном перемещении благоприобретенная память или я вновь повторю все свои ошибки? Не встречу ли я себя самого? И вообще, как прошлое становится настоящим и в каком отношении оно находится в будущем?

Я попробовал вернуть те ощущения, которые испытывал, сопротивляясь сияющему призраку, — напрягался и так и сяк, чуть ли не кряхтел, но все это напоминало потуги едва проклюнувшегося птенца воспарить над гнездом. Или способность управлять временем (а возможно, наоборот — собой во времени) покинула меня, или для ее реализации требуются некие чрезвычайные обстоятельства.

Тихо подошла Ирлеф и стала рядом со мной.

— Хавру совсем плохо. Вот-вот должен начаться первый приступ.

— Как долго это длится?

— По-разному. Зависит и от человека, и от дозы, которую он принял в последний раз. Иногда агония продолжается не больше часа, а иногда растягивается на неделю. Вся надежда на хозяина.

— Ты же сама сказала, что здесь достать зелейник невозможно.

— Случается, что наши лазутчики или торговые агенты пропадают в Заоколье без вести. Ведь кому-то остаются их баклаги.

— Ты хочешь, чтобы Хавр остался жить?

— И да, и нет… Так сразу и не ответишь.

— Как ты стала его женой?

— Я говорила тебе, что мой первый муж погиб во время Сокрушения. Я была свободна, и Хавр согласно нашим законам предъявил на меня права. Какая разница. Не он, так другой.

— А отказаться в таком случае нельзя?

— Кто же это посмеет не выполнить решения Сходки! — искренне удивилась она. — За такое можно и без зелейника остаться.

— Да-а, — только и смог вымолвить я.

— Хотя, если честно, я должна быть благодарна ему. Не прожив с Хавром и года, я поняла, что он вовсе не тот, за кого себя выдает, что есть ложь, на которой лгуна поймать невозможно, что исполнять обещанное совсем необязательно, а хранить однажды данное слово — глупо. Я была так поражена этим, так запуталась в собственных чувствах, что обратилась к Заветам. Долгое время я сопоставляла его поступки со словами Заветов и однажды, как истинный дитс, выдвинула против мужа целую кучу обвинений. И что же ты думаешь? Я ничего не смогла доказать. Он все извратил, поставил с ног на голову, доказал недоказуемое, убедил самых строгих и пристрастных Блюстителей. Даже Заветы, как выяснилось, он знал лучше меня. Я осталась в дураках и едва избегла наказания. С тех пор я и налегла на Заветы всерьез. Я раскопала все давно забытые дополнения и уточнения, выучила наизусть не только основные тексты, но и комментарии к ним, даже те, которые были когда-то отвергнуты. Помню время, когда я говорила и мыслила только словами Заветов. От этого можно было сойти с ума. Едва начинался дождь, я лихорадочно подыскивала соответствующие моменту святые слова. Завидев хромую собаку, размышляла о том, как это соотносится с тем-то и тем-то откровением. Потом это прошло, как детская болезнь. Я стала ощущать Заветы целиком, как нечто неделимое, во всей их красоте и силе.

— Ты уверена, что детская болезнь прошла? — перебил я ее.

— А ты сомневаешься?

— Прости, но любая болезнь оставляет отпечаток. А некоторым свойственно возвращаться. Вспомни, как ты…

Со стороны дома раздался жалобный вскрик, почти сразу перешедший в прерывистое поскуливание. Следующий вопль был уже долгим и вибрирующим — не верилось даже, что голосовые связки человека способны выдержать такое напряжение.

— Началось, — вздохнула Ирлеф. — Надо что-то делать… Послушай, принеси хозяйского слепыша. Того, что сидит в сарае. Почуяв тебя, он сразу взбесится. Но это даже к лучшему. Держи его крепко. Одной рукой за лапы, другой за клюв. Только не переломай шею. Возможно, я и смогу облегчить муки Хавра.

Пожав плечами, я направился к сараю. Чего желает женщина, того желает Бог. Слепыш действительно сидел в сарае на ворохе засохших веток, но это был вовсе не слепыш, а, как бы это получше выразиться, — слепышка. Крошечные твари со змеиными шейками и зачатками крылышек на горбу — ну прямо драконы-недомерки — копошились вокруг мамаши.