Расчет пулей

— Да! А вы откуда знаете?

— Мы все тут знаем друг друга. Вернее, не всех. Появилось много приезжих. А вашего друга выносят в кресле к рощице. Он сидит и наблюдает. Может быть, и сейчас еще сидит? Нет…

Александр Борисович остановился в сомнении.

— Хотелось бы, честно говоря, позвонить в милицию, чтобы взяли этих наглецов. А при больном человеке такие разговоры затевать неудобно.

— Позвоните от меня, — предложила Нина, глядя на своего спасителя ясными глазами.

— А это удобно?

— Конечно, удобно, если я одна.

— Мне кажется, наоборот.

— Пойдемте!

В квартире, убранной образцово-показательно, Александр Борисович снял туфли, чтобы подойти к телефону. Нина заметила это с опозданием.

— Не снимайте! — закричала она. — Проходите так. Мужских тапок, к сожалению, нету.

— У вас пол блестит, как в Эрмитаже, — оправдывался Александр Борисович, проходя.

— Все равно.

— А телефон милиции у вас есть?

— Где-то был. Вот!

Скорчившись в кресле, Александр Борисович позвонил.

— Алло! Милиция? Говорит Турецкий, старший следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры. У вас за метро, в роще, примыкающей к сорок четвертому дому, орудуют малолетние преступники. Ну, не такие уж малолетние. Главарь под метр девяносто, желтая куртка, синие джинсы, потертые. Волосы светлые, глаза серые, на тыльной стороне правой ладони выколот меч со змеей.

Александр Борисович подробно описал других участников группы.

— У меня с ними была сейчас стычка, которую они, надеюсь, запомнят, — заключил он. — Но, по-моему, они не успокоились и попытаются еще кого-нибудь ограбить. Ладно… Позвоню.

Он положил трубку и вздохнул глубоко. Теперь можно было направляться в двухсотую квартиру.

— Как много вы запомнили, — искренне восхитилась Нина. — А я, честно говоря, подумала сначала, что вы главарь.

— Ну вот видите, — отозвался Турецкий, собираясь уходить, — ошибки бывают не только горькие, но и приятные.

На лице ее появилась решимость.

— Вы позвоните мне, когда уйдете от… друга.

— Я не знаю ни вашего телефона, ни даже вашего имени.

Она со смехом склонила голову.

— Поскольку я знаю теперь ваше имя, фамилию и даже должность, то представлюсь по всей форме. Нина Сергеевна Боярская. Для вас просто Нина. Вот моя визитка с телефонами.

Турецкий взял протянутый картонный квадратик, тисненный золотом.

— Так… домашний… служебный. О! Банк «Эрмитаж». Какое совпадение! А я сказал, что в квартире у вас пол блестит, как в Эрмитаже. Кем же вы там работаете?

— Оператором.

Решительность еще раз сверкнула в ее глазах.

— Я сейчас накрою стол по случаю моего спасения. И жду вас. Сколько вам надо для беседы с другом?

Турецкий развел руками:

— Не знаю, честно говоря. А потом… удобно ли?

— А вы об этом думали там, в роще? Ну вот и я не стану думать. А буду ждать столько, сколько необходимо.

— Ну хорошо, — пробормотал Александр Борисович. Сомнения не покидали его. — Что-то я слышал о вашем банке…

— Об этом поговорим, — успокоила она его. — Если вам будет интересно. Однако сомневаюсь. Дела там плохи…

— Ладно! — согласился он.

— Жду! — отозвалась Нина.

Встречу с Арсением нельзя было назвать легкой. И Саша Турецкий мысленно к ней готовился. Приходили на память картинки далекого детства и юности. Помнилось, как в классе у них появился высоченный парень, который быстро сделался признанным лидером. Сашу Турецкого он едва отличал среди других. И если их отношения можно было назвать дружбой, как хотелось Саше, то лишь в том, что в шутливых ребячьих свалках Арсений валил его с большей яростью. Благодаря своему росту, он прекрасно играл в баскетбол и, еще не закончив десятилетки, имел первый юношеский разряд. Саша безо всяких спортивных секций делал по утрам километровые пробежки, махал гантелями. И сделался высоким и сильным незаметно для себя. Помнился, однако, эпизод, когда прыгнувший на него по старой привычке Арсений вдруг оробел, и Саша без труда свалил его. Это была победа.

Почему-то считалось, что они дружат. И Саша в этой дружбе играл роль ведомого. Арсений как бы считал себя по привычке самым главным и сильным, хотя давно перестал быть таковым, но крепко держался за этот имидж. И все время давал Сашке понять: знай сверчок свой шесток. Хотя все чаще получал щелчки по носу от «младшего по чину». Их дружба-соперничество перешла в новое качество, когда Арсений окончил общевойсковое училище, стал пехотным офицером.

Афган поставил точку на его карьере. Вместе с орденом Мужества он получил тяжелейшее ранение в позвоночник.

Лечение стоило больших денег. А их не было. Да и не в деньгах заключалась суть. Если бы сказали, что за две тысячи Арсений будет чувствовать себя лучше, чем за одну, Турецкий был убежден, средства бы нашлись. Но врач, с которым Турецкий беседовал, прямо сказал, что никакой надежды нет, будет только хуже. Тут от медицины ничего не зависит. И в скором времени Арсений с костылей пересел на инвалидную коляску. И последние пять лет больше не вставал. Все это время его навещал только Турецкий. Но делал это все реже и реже.

Когда он приходил, глаза Арсения загорались лихорадочным блеском, точно он хотел сказать: «Я еще всем вам покажу!» В разговорах язвил, подсмеивался, и от этого встречи оставляли тяжкое впечатление.

Турецкий не был у него полгода, когда позвонила мать Арсения и сказала, что сыну стало плохо. Александр Борисович готовился к худшему, но то, что он увидел, потрясло его.

В коляске сидел огромный костистый скелет. Ноги были неподвижны, длинные клешнятые руки казались немощными. Только глаза на высохшем стянутом лице смотрели живо и лихорадочно.

— Что, брат? Не ожидал? — произнес Арсений испытующе, выдавливая из себя веселость. — Ну я вам еще покажу!

Мать Арсения суетилась изо всех сил, подавала чай с пирожными. Арсений не пил, только пригубливал. Жена давно бросила его. Была одна приходящая Мавра. Турецкий подозревал, что у нее было другое имя. Но Арсений с каким-то неистовым удовольствием называл всех приходящих женщин Маврами. И ведь находились! Мало ли их, бесправных и бездомных, на Руси? Испокон веку бабы мучились. А теперь стало таких еще больше.

К столу Мавра не вышла, и Арсений пренебрежительно махнул рукой:

— Пусть будет там.

Турецкий хотел спросить о здоровье, чем помочь.

Но Арсений перебил:

— А-а… ерунда. Организм сам должен справиться. Если бы афганская пуля чиркнула на миллиметр влево, мне бы совсем не жить. А если тогда бы не ранило, то погиб бы сейчас в Чечне. Вся моя рота полегла при штурме Урус-Мартана. Видишь, меня никто не навещает, потому что никого не осталось. А я живу и радуюсь. Расскажи лучше о себе. Все там же работаешь? В прокуратуре?

По его тону можно было понять, что прокуратура самое недостойное, гиблое место на земле, откуда следует бежать как можно скорее. И только по недомыслию своему отдельные недотепы продолжают оставаться там.

Турецкий пожал плечами.

— Ловишь преступников? — продолжал бодро Арсений. — Не надоело?

Турецкий вздохнул:

— А что делать?

— Ты бы хороших ловил! — ответил Арсений. — И выставлял бы их напоказ: вот, мол, смотрите и учитесь. Гораздо больше было бы пользы.

— Думаю, что хорошие от такой показухи отказались бы.

Арсений лихорадочно забарабанил пальцами по подлокотнику. Любое несогласие приводило его в неистовство, но вид приятеля, который давил своим цветущим видом, заставлял Арсения сдерживаться.

— Ну, как живешь? — повторился он, лихорадочно блестя глазами. — Как Ирина?

— К родителям уехала. У нее же отпуск.

— Не ревнуешь ее больше?

Турецкий не сразу нашелся, что ответить.

Живо помнилось, как пять лет назад он получил подметное письмо с Ирининой работы, будто бы она сошлась с коллегой, профессором Гнесинского училища, и они запираются у него в классе после занятий… Письмо было злым и издевательским. Ирина плакала, Турецкий злился. Но отыскать подлеца-анонима так и не удалось.

Непонятно, откуда была известна та история Арсению.

— А это письмо моя Мавра сочиняла, — сказал вдруг Арсений, и глаза его ярче заблестели. — Не эта, а предыдущая. Черненькая смуглянка-молдаванка. С ней когда-то с самой учудили подобное, и она решила над тобой пошутить. Уж больно ты ей понравился.

— И ты об этом знал? — не веря своим ушам, спросил Турецкий, хотя уточнять это было совершенно не надо. — Как ты мог?

Он вспомнил, сколько слез и нервов стоил им с Ириной тот девятый вал, на котором они едва удержались. И как все просто разъяснилось. И хотя простота эта была ужасающей, Турецкий вдруг вместе с накатившей обидой почувствовал некоторое облегчение. Потом обида накатила вновь и уже не отпускала.

— Ты не придешь больше? — крикнул Арсений.

— Не знаю! — бросил Турецкий уходя.

Мать Арсения словно поджидала в передней и с готовностью открыла дверь. И в этом ее быстром движении Турецкому почудилась такая отчужденность этих людей, что он подивился своему долготерпению и подумал, что надо поскорее забыть дорогу в этот дом. Мать Арсения давно уже превратилась из пышущей здоровьем уверенной женщины в немощную старуху. Турецкий подумал, что они никого из прежних знакомых Арсения не видят в упор, что для нее и он и все остальные были такими же чужаками, как любой прохожий с улицы.

Он не видел затаенных слез на глазах, спекшейся в груди огненной, неостывающей раны. Только какое-то колебание испытал, когда старуха, быстро протянув маленькую кошачью лапку, тронула его за плечо.

— Не покидайте его! — прошептала она. — Приходите! Ему так трудно.

— Да, конечно! — бросил в ответ Турецкий. — Обязательно!

И все же настроение было крайне смурным. Покидая квартиру друга, теперь уже бывшего, Турецкий выглядел мрачнее тучи. Мысль о том, чтобы посетить новую знакомую, отпала сама собой. Нина Боярская… Банк «Эрмитаж», вспоминал он. Отчего-то банк «Эрмитаж» запал ему в память и был связан с какой-то новой информацией. Но все эти банки и сведения были пустяком в сравнении с тем, какой привлекательной показалась новая знакомая. Если уж женщина хороша, то в ней все прекрасно. Тугие бедра, красивые ноги, высокая грудь, девичья талия. Хотя для девицы ей уже многовато лет, а вот как женщина — еще молода и привлекательна, самый расцвет. Удивительные глаза, а главное, выражение доброты в них. У большинства в минуты интима появлялась настороженность, точно их хозяйка думала, как бы не уступить, как бы не продешевить. А взгляд у Нины был сама приветливость.

Однако думать о новом визите после посещения двухсотой квартиры не хотелось. Турецкий направился знакомой рощицей. Заметил недалеко от дома группу людей и среди них — одну прехорошенькую женщину.

Она оглянулась, и оказалось — Нина Боярская! Значит, нарочно вышла, чтобы подкараулить. Наверное, догадалась, что он не позвонит.

— А у меня стол накрыт, — сказала она с беспечным выражением. — И нас ждет.

Глаза ее сияли ожиданием и не готовы были принять отказа.

— Как будто праздник, — удивился он, входя в комнату с красиво накрытым столом.

Нина улыбнулась с лукавством:

— Вы осуждаете меня?

— За что же вас осуждать?

— Ну как… С ходу, как говорится, пригласила незнакомого мужчину. И, не надеясь на его звонок, даже вышла, чтобы встретить. Вон как много поводов для осуждения.

— У нас с вами были некоторые обстоятельства, которые многое объясняют, — напомнил он.

— Да, это так, — быстро согласилась она, скользнув взглядом по столу. — А все-таки мне надо было быть скромнее. Вы не находите?

— Я нахожу, что мне жутко повезло, — парировал Турецкий.

— А как мне вас называть? Александр Борисович? Или можно просто… Саша?

— Если я вам не кажусь чересчур старым, зовите по имени.

— Что вы, даже наоборот, — поспешила ответить она.

— Ну вот, бальзам на сердце, — шутливо сказал Турецкий, проведя ладонью по груди.

— Курите! Курите! У меня подруги всегда курят, — торопливо сказала Нина, заметив пачку сигарет у него в руках.

— Только подруги? — Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Чаще всего… — отозвалась она. — Не смотрите на меня так… Я не женщина-вамп. Давайте присядем. И я смогу наконец поднять тост за своего спасителя.

На столе были водка и непочатая бутылка кагора. Но Нина предпочла рюмку водки.

«Эта девушка не из робких», — подумал Турецкий, и в душе его прозвенел предупредительный сигнал. Он представил себе, сколько ухажеров посещают это уютное гнездышко. Тем более что хозяйкой здесь очаровательное существо. А в любовном мире, с его непредсказуемой экологией, наличие большого количества соперников не воодушевляло.

Нина положила Александру Борисовичу салат, осетрину горячего копчения, сыр и маслины.

Он шутливо поднял руки, защищаясь от обилия, но улыбка у него вышла не веселая, скорее настороженная.