Гении исчезают по пятницам

— Ну я же сыщик, — улыбнулся Демидыч. — Повышаю, так сказать, квалификацию. Вот нанял меня, предположим, муж за неверной женой следить, а сам от инфаркта вдруг умер. И вроде даже сердцем не болел. Я и подумал, а вдруг жена его отравила?

— А что, подтвердилась неверность?

— В том-то и дело, что подтвердилась.

— Ну… в принципе все возможно. Есть группа препаратов, так называемые сердечные гликозиды. Их назначают при сердечной недостаточности, но при передозировке будет инфаркт. Или если вколоть человеку адреналин, тоже можно инфаркт спровоцировать…

— А эти вот гликозиды, их как… внутривенно или таблетки?

— Внутривенно или внутримышечно. Адреналин — тоже.

— А в аптеке без рецепта можно такое достать?

— Сейчас все можно достать, — хмыкнул Виктор.

— И вскрытие потом покажет обычный инфаркт, и никто ничего не заподозрит?

Медбрат задумался:

— Не знаю даже, это вам с патологоанатомом надо поговорить. Наверное, анализ крови что-то даст. Хотя если адреналин, то вряд ли: перевозбудился человек, выброс гормонов — инфаркт.

— А через сколько инфаркт наступит после такого укола?

— Ну вы даете! — усмехнулся Виктор. — От препарата зависит. Может, через час, может, в течение суток.

— То есть не сразу?

— Нет. Но повторяю, все зависит от конкретного препарата: и доза, и время приступа, и обширность инфаркта.

— А что, у Эренбурга есть шанс? — сменил тему Демидыч. — Или доктора просто родственников успокаивают в надежде на чудо?

— Гематома в бассейне вертебро-базилярной артерии, — солидно покивал головой Виктор, — это очень серьезно. Такие вещи сами собой не проходят. Будут оперировать. А там… Стопроцентной гарантии, конечно, никто не даст. Нейрохирургические операции — это всегда риск. Но процентов восемьдесят, что он выкарабкается и даже умственные способности не пострадают.

Денис Грязнов

— Полиция во всем мире далека от совершенства, но в России — натуральный кошмар! — Барбара Леви лично приехала в офис «Глории» и почтила своим присутствием кабинет Дениса. — Они закрыли дело!

— Что, нападавшие пойманы? — удивился Денис.

— Задержана группа грабителей. Три человека. Молодые люди от пятнадцати до восемнадцати лет. Нападали на подвыпивших прохожих и, угрожая бейсбольными битами, отбирали у них деньги и ценные вещи, — процитировала по памяти госпожа Леви. — В ряду прочих грабители сознались и в нападении на Эренбурга.

— Но он ведь был только избит, а не ограблен…

— Я то же самое заявила прокурору. Он зачитал мне признательные показания задержанных: «Мужчина, соответствующий по описанию внешности немецкого журналиста, сотрудника радио „Свобода“, оказал сопротивление, и грабителям пришлось применить силу. А потом их спугнули двое прохожих с собаками — и грабители, бросив жертву, убежали».

— А женщина? Светлая иномарка?

— Не задавайте мне дурацких вопросов! — фыркнула Барбара Леви. — Свидетели, которых вы нашли, на допросе в милиции уже не были так уверены, что женщина и иномарка имеют отношение к делу.

— Понятно, — хмыкнул Денис.

— Я же абсолютно уверена, что все это профанация. И для меня теперь доказать это, как у вас говорят, дело принципа! Продолжайте расследование, найдите мне настоящих преступников, и после репортажа Эренбурга мы выпустим не менее громкий репортаж о работе ваших правоохранительных структур.

Чмарить органы Денису не особо улыбалось. Какие они ни плохие — других все равно нет, а их и так чмарят все, кому не лень. Нет бы похвалить авансом, может, стали бы лучше. Но в данном случае закрыть дело, конечно, поторопились. Понятно почему: сверху давили — дескать, что о нас подумают, иностранному журналисту в Москве вечером на улицу выйти опасно. Вот и списали Эренбурга на первых же подходящих задержанных. Может, даже пообещали смягчить пацанам приговор, если возьмут немца на себя. Но настоящие-то злодеи бродят на свободе и неизвестно какие еще гадости замышляют.

Однако всего этого рассказывать госпоже Леви Денис, разумеется, не стал. Просто согласился продолжить расследование. После чего она, отслюнявив еще триста евро (другими суммами оперировать не умеет, что ли?!) с барского плеча, гордо удалилась.

Филя Агеев

Агеев наблюдал за квартирой Кропоткина почти сутки. Вечером, когда в окнах горел свет, внутренности квартиры прекрасно просматривались из дома напротив. Филипп устроил себе наблюдательный пункт на лестнице в подъезде этого самого дома рядом со щитком кабельного телевидения. Проходившие мимо жители дома принимали его за монтера, Филя и комбинезон синий с надписью «М-Телеспутник» не поленился надеть, а когда никого за спиной не было, вооружался биноклем и фиксировал каждую тень в квартире профессора.

Впрочем, тень, а точнее, фигура, мелькала всего одна, по всей видимости домработницы. Толстая, немолодая женщина вначале возилась у плиты, потом там же на кухне поужинала в одиночестве. Вымыла посуду, прошла в гостиную и начала бесцельно перебирать вещи. Сняла со стола скатерть, скомкала, села на стул и, уронив голову на сверток, посидела несколько минут, потом вернула скатерть на место, передвинула какие-то резные фигурки на пианино, вазу с цветами убрала с журнального столика, застыла с ней на минуту, словно не зная, что делать, и поставила обратно. Поправила книги в шкафу, стерла пыль с телевизора. Включила его и тут же выключила. Потом перешла в кабинет, зажгла свечку, очевидно перед портретом покойного профессора, посидела и тут в кресле минут десять, вернулась на кухню, за стол, и уставилась в одну точку, время от времени поднося к глазам маленький белый платок.

На нужную сторону выходили окна кухни, гостиной и кабинета Кропоткина, электроэнергию не экономили, свет горел во всех комнатах, шторы не задергивались, и, кроме толстой женщины, Агеев так никого и не увидел. В 22.10 она погасила свет и, очевидно, отправилась спать. Только маленький огонек свечи дрожал в кабинете.

Филипп подождал еще около часа, но ничего не произошло, и он тоже отправился спать, а когда вернулся около семи, толстая женщина уже возилась на кухне. Завтракала она тоже в одиночестве. Потом отправилась по магазинам.

Агеев почти два часа ходил следом. Толстая женщина съездила на рынок, купила пучок зелени и килограмм огурцов, долго стояла у мясного прилавка, но так ничего и не выбрала. В супермаркете взяла батон хлеба и бутылку молдавского кагора. Видя, что поход за покупками окончен и она возвращается, Филипп забежал вперед и уже звонил в дверь, когда она появилась на площадке.

— Вы к кому? — спросила женщина устало, безо всякого подозрения или недоверия в голосе.

— Я ученик Николая Николаевича… — Филипп потупил глаза. — Узнал, примчался из Новосибирска — и вот, кажется, опоздал на похороны…

— Ну заходите. — Она не попросила показать документы, просто распахнула дверь перед незнакомым человеком.

Агеев прошел вслед за ней на кухню, присел, не дожидаясь особого приглашения, помолчал, пока она разбирала покупки.

— Я Полина Афанасьевна, можно тетя Поля, помогала вот Николаю Николаевичу по хозяйству. — Она вздохнула и поставила на плиту чайник.

— Я знаю, — Филипп тоже вздохнул. — Я был здесь с полгода назад, вы, наверное, не помните…

Филипп, конечно, рисковал. Кропоткин мог в принципе вести уединенный образ жизни и никого домой не приглашать, или у тети Поли память могла оказаться феноменальной. Но ложь сработала, она кивнула:

— К Николаю Николаевичу много таких приходило, он молодежь любил, и вас я помню как будто…

— Филипп. Филипп Агеев, — представился Филя. — Защитился у Николая Николаевича в двухтысячном, теперь вот в Новосибирске.

— Чем занимаетесь? — спросила она, наливая ему чай.

— Лазерами. Полупроводниковыми лазерами.

И снова он рисковал. Домработница могла оказаться не совсем темной деревенской бабой и, просто подавая кофе с плюшками гостям Кропоткина, могла нахвататься терминов, в которых Филя был несилен, да и с Кропоткиным у нее неизвестно какие были отношения: может, она при нем уже лет сорок существует и он ей за завтраком прочел развернутый курс лекций о своих лазерах. Но снова пронесло, о лазерах она тут же забыла, уселась напротив, подперла кулаками щеки:

— А Николая Николаевича на Котляковском похоронили. Такая красивая была панихида. Со священником. Много всяких слов хороших говорили. Столько людей пришло… — Она проглотила комок слез. — А я вот последние деньки тут доживаю, квартиру продадут, наверное, а может, Антон Николаевич станет тут жить…

— Как же это случилось? — спросил Филипп. — Он ведь на сердце даже не жаловался никогда.

— Не жаловался? А он разве когда-то на что-то вообще жаловался?

Филиппа столь краткий ответ не устраивал:

— Но и лекарств ведь не пил от сердца. Даже валидол никогда.

— Немолодой Николай Николаевич уже был. Вам, молодым, кажется, что болезни непременно должны причину иметь, вначале просто недомогание, потом хуже… Если вовремя врачей обегать, можно таблеточками спастись. А возраст — он уже сам по себе причина. И я, Филипп, знаете, даже рада, что все так получилось. Жалко, конечно, до слез жалко. Хожу по квартире, куда себя деть — не знаю. Мы с Николаем Николаевичем почти десять лет вместе прожили, с тех пор как жена его умерла. Она же меня, бедняжка, и пригласила, когда болеть начала. И знаете, лучше уж так — сразу, не мучаясь. Был здоровый человек, счастливый, работал, так счастливым и умер. Не успел даже понять, испугаться. Не был родным в тягость, сам от этого не страдал. Из ума не выжил, до последнего дня трудился… Вот и выходит, что хорошо вышло. Хорошего человека Бог к себе прибрал и легкую смерть ему уготовил.

— Не верится просто!.. — выдохнул Филипп. — Неужели же такого человека спасти не смогли? Лучших врачей мобилизовать! Лекарства самые новейшие. Сейчас ведь инфаркт лечат. И не месяцами, я точно знаю, за неделю людей на ноги ставят.

— Дорог вам, я смотрю, Николай Николаевич, — уже не сдерживая слезы, проговорила тетя Поля, — как за отцом родным скорбите.

Филиппу даже неловко стало, заморочил голову бедной женщине.

— А его до больницы даже не довезли, — продолжала она. — Он прямо тут на диване и скончался. Я как раз чай ему принесла, смотрю, он за сердце держится, бледный как смерть, воздух ртом хватает и вымолвить ничего не может. Я сразу «скорую». Тут я, дура, конечно, не сказала, что профессор и все прочее. Хотя сколько их в Москве, профессоров, — что, ко всякому лучших президентских врачей гонять станут? Приехали, правда, быстро, машина где-то рядом была. И пяти минут не прошло, а они уже в дверь звонят. И девчушка-врач. Молодая! Может, она и добрая и ласковая, но неопытная, наверно, совсем. Я их пока в гостиную провела, а Николай Николаевич уже и не дышит. Они, конечно, старались, докторша эта молоденькая сама чуть не плакала, так старалась. И в самое сердце его кололи, и массаж сердца делали, и в рот дышали, и этим… током сердце пробовали запустить. Только поздно уже было.

— Видно, на работе перенервничал, вот и прихватило сердце… — высказал предположение Филя в расчете на развернутый ответ о последних днях Кропоткина, и тетя Поля, конечно, ответила:

— Вроде и не нервничал. Веселый был. Когда не ладилось что-то, хмурый ходил как туча… Да вы и сами знаете, раз с ним работали. А тут веселый. И в день смерти пришел, поужинал с аппетитом, а потом вот… — Она снова полезла за платком.

— Я тут статью в Интернете читал… — забросил удочку Агеев. — Эренбург написал, Константин Эренбург, кажется. Немецкий журналист. Пишет, что встречался с Николаем Николаевичем буквально за несколько дней до смерти, тоже удивляется, как это могло произойти…

Полина Афанасьевна никак не прореагировала. Ни «Эренбург», ни «немецкий журналист» ей ничего, очевидно, не сказали, значит, дома об Эренбурге профессор не упоминал и сюда Эренбург, получается, не приходил.

— Ну, спасибо за чай, пойду я, — поднялся Филипп. — На кладбище схожу и поеду, на два дня вырвался всего.

— Вам хоть остановиться есть где? — сочувственно вздохнула женщина.

Филя смутился окончательно. Как аферист, честное слово, втерся в доверие к наивному человеку. Одно дело — уродов за нос водить, и совсем другое — убитую горем женщину дурачить. Но взялся за гуж — короче, надо доводить дело до конца.

— А можно я в кабинет на прощанье загляну? — спросил он.

— Почему нельзя? Можно, конечно.

Тетя Поля проводила его в кабинет. Филипп быстро осмотрелся. Черт, знать бы, что может пригодиться, на какую деталь обратить внимание?! В бумаги заглянуть, разумеется, не получится, а даже если получится, вряд ли Кропоткин записал где-то крупными буквами имя убийцы. Знал бы он его, сказал бы Полине Афанасьевне перед смертью. А скорее профессор и не подозревал, что умирает от непростого сердечного приступа.

Агеев постоял перед портретом в траурной рамке, скользнул взглядом по длинным рядам книг на стеллажах.

— Может, на память что-нибудь хотите взять?

— А что, много охотников что-то взять на память? — насторожился сыщик.

— Да нет, — пожала плечами тетя Поля. — Просто вы так душевно о Николае Николаевиче говорили, я поняла, что он вам нечужой человек был.

Чтобы не разубеждать домработницу, Агеев выбрал на полке первую попавшуюся книжку с экслибрисом библиотеки Кропоткина, оказалось — второй том «Теоретической физики» Ландау и Лифшица и, пространно поблагодарив, удалился.

Ирина Сибирякова

«Скорая помощь» мчалась на вызов, водитель спешил как мог. Не часто в дорожно-транспортное происшествие попадают коллеги. Миша «жег резину» на каждом повороте, но даже с включенной сиреной в час пик он не мог ехать быстро. Машины прижимались к обочине, разбегались на перекрестках, давая проехать «скорой».

За очередным поворотом он чуть не врезался в стену зевак, плотным кольцом окруживших место происшествия. Миша вдавил педаль тормоза в пол так, что Лидия Федоровна едва не упала с сиденья.

Толпа расступилась, и Ирина увидела крышу машины «скорой помощи», лежавшей на боку, за ней виднелась белая «Газель» — маршрутное такси с выбитым лобовиком и смятым в лепешку правым крылом. Еще три бригады «скорой» грузили пострадавших. Всюду суетились люди в белых халатах, сотрудники милиции, спасатели из МЧС, легкораненым оказывали помощь тут же на месте — бинтовали конечности, обрабатывали ссадины. Где-то за спиной выли еще сирены.

Ирина выпрыгнула из машины. Прямо на дороге лежала женщина, которую только что достали из маршрутки, спасатели пытались уложить ее на носилки, но женщина билась в истерике и рвалась обратно к «Газели», — видимо, там остался кто-то из близких или знакомых. Ирина наклонилась над ней, но не успела даже осмотреть — двое спасателей подхватили носилки и унесли в машину МЧС.

Если маршрутка была полной, пострадавших должно быть около двадцати человек. Ирина ужаснулась, до сих пор такие аварии ей доводилось видеть только по телевизору.

Лидия Федоровна вела к их машине двух молодых парней, студентов по всей видимости, у одного шла носом кровь, второй сильно прихрамывал на левую ногу. Эти легкие, подумала Ирина, таких можно загрузить и четверых. Она поспешила к «Газели».

— Живых нет больше. — Толстый гаишник махнул эмчеэсовцам. — Увозите! — И преградил дорогу Ирине: — Там я уже всех осмотрел.

Ирина не выдержала:

— Вы врач?

Милиционер поднял недоумевающие глаза:

— Не понял… — и, осознав, что перед ним доктор, кивнул и уставился на свои ботинки: — Ваших уже увезли. Кто выжил…

— Можно я все-таки взгляну. — Ирина протиснулась мимо гаишника и заглянула в салон «Газели». На первом ряду сидений, спиной к водителю сидела женщина, ее голова была неестественно запрокинута назад, рот открыт, руки все еще сжимали на коленях сумочку, сомнений не было — она мертва. Следующий ряд сидений просто перевернулся, давя ноги и сумки пассажиров. На полу в луже крови валялась игрушка — розовый мишка с голубеньким бантиком.

— Девочка годика два, может, три. Рассечена бровь, пара синяков и шишек, и испугалась, конечно. — Милиционер тоже просунул голову внутрь. — Ее первой увезли, вместе с матерью, той повезло меньше, но, говорят, должна выжить.

Вдруг Ирина услышала из-под последнего ряда сидений то ли хрип, то ли стон. Чуть шевельнулась груда забытых пострадавшими пакетов. Ирина метнулась туда. Разбросала пакеты, вытащила девочку лет трех. Ее волосы были растрепаны, лицо все в ссадинах и синяках, из легких вырывалось хриплое, булькающее дыхание.

— Тебе больно, маленькая, скажи, что у тебя болит.

Но девочка не ответила, у нее изо рта пошла кровь.

— Так такую же увозили… — только и смог вымолвить ошарашенный гаишник. — Они это… близняшки, что ли?..

Ирина положила девочку на бок. Платьице сзади было в крови, а из спины ниже лопатки торчал кусок деревяшки. Глаза девочки закатились и стали кукольными, неживыми. Ирина попыталась привести ее в чувство, но отсутствие пульса на артериях свидетельствовало о том, что спасать больше некого.

— Но я же… я же смотрел! — все еще не мог прийти в себя милиционер. — Я точно там смотрел!

Ирина тяжело поднялась, на глаза накатывались слезы. Руки ее были все еще в теплой крови девочки. Она выбралась из «Газели», на ходу вытирая руки о носовой платок.

— Все равно ее было уже не спасти, — нашел для себя оправдание гаишник, но, видно, ему все еще было неприятно за такой досадный промах. Придуманное оправдание не удовлетворяло даже его самого, и он поплелся за Ириной, словно ожидая, что она успокоит его совесть, подтвердит, что девочка все равно была не жилец.

Не слушая бесполезных объяснений, Ирина обошла лежащую «скорую». В кабине — один труп, прикрытый простыней. Чтобы его прикрыть, а может, когда доставали из кабины живых, лобовое стекло вырвали с мясом, оно валялось тут же у тротуара. Голова трупа лежала на асфальте на том месте, где должно было быть стекло левой двери, правая рука заброшена за голову, как будто человек пытался схватить себя за левое ухо, колени поджимают руль снизу. Из-под простыни вытекала струйка крови. Ирина наклонилась, чтобы приподнять простыню:

— Водитель, — вздохнул гаишник. — Врач сказал: умер мгновенно, осколки разбитого зеркала пробили висок. Врач был в салоне — отделался парой переломов, сестричку жалко — без сознания увезли, говорят, очень тяжелое сотрясение. А пассажир, в смысле больной, не выжил…

Ирина все-таки приподняла край простыни, в сплошном месиве волос и крови невозможно было рассмотреть лицо, машинально она хотела найти руку и проверить пульс, но милиционер остановил ее:

— Его уже осмотрели, вам лучше ничего не трогать до приезда экспертов…

— Да… конечно. — Она заглянула в салон: разбитые вдребезги ИВЛ и кардиографический монитор. Наверняка перевозили тяжелого больного, он мог умереть даже не от полученных травм, а просто от того, что отключились приборы. — Но как это могло случиться?

— Говорят, «скорая» вылетела на перекресток и, не затормозив, ударила маршрутку, вернее, маршрутка ее… Похоже на то. Тормозного пути нет ни сантиметра. — Он кивнул в сторону: — В «Газели» ни одного целого — водитель и двое пассажиров протаранили лобовик, их сразу в реанимацию, и троих из салона с черепно-мозговой… В общем, хуже не придумаешь. Будем разбираться, но по-моему, виноват ваш водила, в смысле «скорой»…