Последняя война

Дейвани, приметив, куда направляется взгляд повелителя, и мигом поняв, какие мысли посещают разум правителя, шепнул на ухо Даманхуру:

— Господин, помни: флот сегванов непобедим на море. Четыре года назад они изгнали самих аррантов, пытавшихся устроить колонии на островах, и потопили несколько кораблей. Кроме того, сегваны весьма богаты…

Шад кивнул. Действительно, если получится заинтересовать бородатых мореплавателей и привлечь их военную силу… Многие сегваны сейчас переселяются на континент, потому что на их острова наползают ледники из промозглых областей Полуночного океана, где царит вечная ночь. Если война окажется тяжелой, сегваны наверняка позарятся на обещание новых земель и приведут на помощь Саккарему свои бешеные дружины, которых побаиваются легионы самих аррантов!

— На земли, принадлежащие нам, как прежде принадлежали отцам нашим, хриплый голос Даманхура разнесся по оружейному залу, отдаваясь эхом под хрустальным куполом, — пришла война. Все вы это знаете. Несколько седмиц тому назад войско объединившихся кочевников из Великой Степи пересекло полуночные границы ша-даната Саккарем, углубилось в долину Табесин и атаковало крепости на перевале Кух-Бенан. Нам ведомо, что несколько тысяч степняков разбили лагерь на левом берегу Дийялы, намереваясь вторгнуться в Междуречье. Войско Саккарема после первого натиска мергейтов и… некоторых неудач отошло в глубь страны. Мы были уверены, что столкнулись с очередным крупным набегом, однако теперь стало ясно — повелитель степняков, некий Гурцат из племени эргелов, стремится пройти как можно дальше на полдень, к побережью вверенной нам Предвечным Атта-Хаджем державы. Почтеннейший Энарек объяснит остальное.

И послы, и военачальники ничуть не изменились в лицах. О войне на полуночи было известно любому жителю Мельсины, но большинство не видело причин для беспокойства. Вернейший указатель тревог и неурядиц государства — цены на барах — не изменялся вот уже несколько месяцев. Правда, слегка вздорожала овечья шерсть, ибо лучшие отары паслись в захваченной долине между Самоцветными горами и Кух-Бенаном и наверняка достались мергейтам. Истинное положение дел в стране знали лишь несколько десятитысячников, уже столкнувшихся в открытых боях со степняками, да немногие приближенные царственного шада. А таковое недвусмысленно свидетельствовало: настолько крупного и опасного военного вторжения полуденные земли доселе не испытывали.

— О сиятельные князья, эмайры, прославленные воины и умудренные опытом государственные мужи… — Когда заговорил глава совета, зоркий Даманхур углядел, как ошеломленно поднялись брови эрла Трайса из Нарлака. Посол, живший в Мельсине уже добрый десяток лет, не припоминал случая, чтобы знающий свое дело и всегда серьезный дейвани Энарек изъяснялся настолько витиевато — он отличался в лучшую сторону от большинства придворных мельсинского дворца. Значит, Энарек смущен… Или напуган?

Дейвани продолжал:

— По повелению солнцеликого владыки нашей державы, да будет здрав он вечно, я собрал вас здесь, дабы омрачить ваши сердца черной смолой печали…

Шад с некоторым раздражением покосился на своего приближенного и едва слышно кашлянул. Это привело Энарека в чувство. Дейвани выпрямил спину, по привычке огладил бородку, сделал небольшую паузу и, глубоко вздохнув, громко произнес:

— Мудрейшим решением повелителя, поддержанного Государственным советом Саккарема, я объявляю, что Саккаремский шаданат отныне считает себя в состоянии войны с Вечной Степью.

После выхода указа, каковой сегодняшним утром был скреплен золотой печатью шада, вступают в действие все военные договоры с иными державами, заключенные как в царствование их величества Даманхура, так и во времена правлений его божественных предков…

Нардарцы — Асверус и Хенрик, молодые посланники Лаура, — только согласно кивнули, а вот опытный в большой политике эрл Трайс вообще не шевельнулся, что означало — нарлакский посол огорчен. Еще лет двести назад государь Нарлака подписал рескрипт о помощи Саккарему — тогда шла война с Аррантиадой, вожди которой стремились превратить свой остров в могущественную империю, обладающую колониями на всех континентах, что, разумеется, никак не могло понравиться владыкам стран материка. Договор был бессрочный, о нем давно забыли, да и Саккарем с тех пор не раз воевал с Нарлаком. Однако соглашение не расторгали: почтенный Трайс, досконально изучивший за время своего посольства все государственные рескрипты, связывавшие между собой шаданат и его страну, точно знал, что соглашение по-прежнему действительно. Значит, придется помогать. Для нарлаков данное слово священно, пусть и было дано двадцать десятилетий назад.

— С завтрашнего дня, — Энарек говорил спокойно, но голос его изредка срывался, — по повелению шада будут взиматься дополнительные налоги. Мы начнем собирать резервное ополчение и объявим наем чужеземных воинов в армию Саккарема… Каждый из вас, уважаемые, получит списки указа, заверенные малой печатью.

Энарек смолк. Даманхур тоже не произносил ни слова. В традициях мельсинских приемов столь долгая пауза означала: пришло время задавать вопросы. Но не саккаремцам, а послам, желающим прояснить для себя состояние дел.

Первым, разумеется, вперед выступил сегван — люди с островов бесстрашны даже перед ликом грозного саккаремского шада. Даманхур чуть заметно кивнул, позволяя варвару сказать свое слово, и подумал про себя: "Странный человек. Даже во дворец заявился в своей обычной одежде. Какой интересный обычай завязывать бороду в косичку. Смотрится дико…"

— Великий куне, да одарят тебя благословением все боги мира и воитель Храмн!

— Рокочущему голосу старого сегвана мог бы позавидовать любой из глашатаев Мельсины. — Я что хочу сказать… Купцов, значит, тоже поборами обложат? Сегванские фарманы, торгующие в Мельсине, и так отдают с каждого золотого щади две гепты в казну! Мы не жалуемся, раз таков закон. Сегваны чтят закон. Мы, конечно…

— Я понял твои речи, — поднял руку Энарек, прекрасно зная, что если сегван заведет разговор о деньгах, налогах или товарах, то не остановится до захода солнца. — Налоги для содержания войска обязаны платить все. Иноземные купцы в том числе. Это обеспечит вашу неприкосновенность в Саккареме. Я ответил на твой вопрос?

— Разорение, — буркнул в седые усы Эйвинд-фарман и отступил назад, добавив едва слышно: — Они, значит, год или два воевать будут, а мы за это плати?

Тотчас раздался резкий скрипучий голос сиятельного эрла Трайса. Он, в отличие от Эйвинда, не прорывался вперед, расталкивая локтями соседей. Посол даже на шада не смотрел, рассеянно уставившись себе под ноги.

— Приветствую солнцеликого от имени кенига Нарлака… Насколько мне ведомо, мергейты бьются с Саккаремом уже не менее трех седмиц. Могу ли я смиренно просить объяснений — отчего указ об объявлении войны вышел только сегодня? Неужели положение настолько осложнилось, что Золотой Трон Мельсины опасается отдать степнякам коренные земли государства и не справиться с нашествием собственными силами? Однако я подтверждаю: мой кениг исполнит все обязательства перед шаданатом, принятые нашими предками.

Трайс мог сколько угодно раздавать громкие обещания и ссылаться на предков. Нарлак слишком далеко, пока вести дойдут до столицы, пока кениг соберет эрлов, танов и ополчение рыцарей, пока оно доберется через пустыни Халисуна к саккаремским рубежам… Уже и война, наверное, закончится.

— Шад с благодарностью относится к твоим словам, — не замедлил ответить Энарек, пытаясь не обращать внимания на откровенно заскучавшего Даманхура, который, как и сам эрл Трайс, понимал, что союз с Нарлаком — пустой звук. — И ты во многом прав, владетельный господин Трайс. Угроза перестала быть отдаленной. Два дня назад мергейты тремя крупными армиями вторглись в коренной Саккарем, преодолев горы Кух-Бенан, и… — Энарек запнулся, — и уничтожили корпус десятитысячника Эль-Калиба. Сам светлейший Эль-Калиб пленен, а затем казнен дикарями с полуночи. Кроме того, нам известно, что два туме-на мергейтов готовятся к переправе через Дийялу в Тадж аль-Саккарем.

— Как?! — забыв, что дейвани еще не закончил разговор с послом нарлакской державы, не сдержался молодой нардарец Хенрик Лаур. — Междуречье? Там же всего двадцать семь лиг до границы Нардара! Три конных перехода! Почему нам никто ничего не сказал?!

— Уверяю, в нашем молчании не крылось злого умысла, — грустно улыбнулся Энарек, видя горячность юного представителя нардарской правящей династии. Лишь сегодня гонец принес нам вести об ужасах, происходящих к полуночи от Мельсины. Такой войны еще не было…

— Что кроется за твоими последними словами? — без предисловий вступил в беседу величественный посол Аррантиады. Складки его тоги колыхнулись, заиграла на свету красно-золотая, с волнообразным рисунком оторочка просторного одеяния. — Война всегда война, бранное ремесло сопровождается великими бедствиями как для простого народа, так и для правителей. Чего же необычного на сей раз?

— Необычного? — тихо переспросил Энарек. — Вы спрашиваете о необычном, благородный Гермед? Никогда, со времен падения Небесной горы и Темных Лет, земли нашего мира не видели подобных ужасов! Мергейты, которые по сути своей народ отнюдь не злобный, творят на захваченных землях невероятное… Мы не знаем, что послужило причиной их необузданной ярости. Боюсь, сей народ ныне обуян… обуян… я не знаю! Это бешенство, сумасшествие, кровавое помешательство!

Аррант округлил глаза и осторожно поинтересовался:

— Так что именно случилось?

* * *

За четыре дня, предшествовавших совету во дворце саккаремского шада, одна из крепостей на Кух-Бенане, оборонявшая проходы через перевал в глубину страны, сдалась на милость степняков. Тысячник, командовавший укреплением Гуджехар, решил, что бесполезно сопротивляться столь гигантской армии мергейтов. Гарнизон Гуджехара сложил оружие и впустил врага в крепость. Все саккаремские воины были тотчас вырезаны, остальное население согнали в главную башню, которую затем подожгли.

Вдоль дороги, ведущей через плодородную долину Табесин к переправам на реке Дийяле, степной десятитысячник-туменчи Цурсог выставил пятьсот шестьдесят три кола, на которых казнили не только землевладельцев, воинов или чиновников шада, но и женщин с детьми. Мергейты хватали всех, кто попадался на глаза.

В своем лагере, разбитом уже за Кух-Бенаном, хаган Гурцат, сидя на белой кошме, бесстрастно взирал, как подчиненные ему нукеры из тысячи Непобедимых приносят добычу своему владыке. Перед шелковым шатром хагана поднимались кучки золота, цветных камней, изысканных украшений, дорогих тканей… Гурцат приказал выбросить сокровища в реку, дабы не обременять себя и свое войско лишней тяжестью. Когда лагерь был снят и тумены ушли дальше на полдень, возле места, где стоял шатер хагана, осталась лишь огромная пирамида из человеческих голов — памятник победы мергейтов.

На следующий день Гурцат повелел своим туменчи донести до войска слова хагана:

— Каждый нукер, десятник, сотник или тысячник не должен брать лишнюю добычу, обременяющую коня и всадника, оставляя ее на месте. Для нас ценна лишь чистая земля, а посему мергейты очистят ее от дурного племени и всего, что ненавистно Заоблачным, — поселения сжигать, мужчин убивать всех до единого, равно как и детей мужского пола, женщин старше двадцати лет убивать, старцев убивать! В том воля Заоблачных, открытая мне.

Когда Гурцат, как обычно, медленно и невозмутимо говорил это, по правую руку от него сидел странный человек, отнюдь не мергейт по облику. У него были соломенные волосы, настороженные большие серые глаза и сильные, покрытые светлыми волосками руки. Человек поигрывал завернутым в шелковую ткань самоцветом и еле заметно грустно улыбался.

После взятия перевалов мергейты за два дня сожгли на землях Саккарема сорок восемь деревень, четыре города, множество пшеничных и хлопковых полей. Еще восемь городов степняки держали в осаде, так как поджечь их не удалось, а мастера-халисунцы еще не справились с постройкой осадных машин.

…В летописях Последней Войны говорилось, что за время похода Гурцата (и это не считая завоеваний вторгнувшегося в Междуречье корпуса Цурсога) от гор Кух-Бенан к Мельсине погибло не меньше пятисот тысяч саккаремцев, убитых бессмысленно и жестоко. Повести доносят до нас такие слова: "Безумие, охватившее войско Гурцата Великого, шло не от жажды золота, овец или иной добычи. Его источник крылся не в пределах обитаемого мира, а на его границе. Там, где скалы подпирают небеса, а недра таят в себе неведомое, враждебное людям волшебство".

…За день до совета у шада десяток степняков ворвался в храмовую школу небольшого поселка Джуймент, стоявшего у дороги на Мельсину. Вначале мергейты пригвоздили стрелами к деревянной стене пожилого учителя-мардиба, затем кинжалами вспороли животы пятнадцати малолетним ученикам, осквернив кровью маленький храм Атта-Хаджа, и столь же быстро умчались вдогонку своей сотне, движущейся к полудню. Никто из степняков даже не подумал смыть с ладоней кровь в ближайшем ручье.

Черная туча конников застилала зеленые равнины, оставляя за собой угольно-коричневую землю и скрывавшие небо клубы пыли. То, что не успевали уничтожить люди, доставалось лошадям. Послушные степные кони с одинаковой жадностью поедали зерна свежей пшеницы, виноградные листья и просто траву с заливных лугов.

Степняки вторглись в древние земли Саккарема сразу с трех направлений: вдоль побережья океана и через два перевала невысоких холмистых гор. Тысячи под командованием Цурсога пока еще стояли на берегах Дийялы, строя плоты и дожидаясь приказа от великого хагана. Междуречье, Венец Саккарема, готовилось к обороне и взывало к милосердию Атта-Хаджа, обрушившего на земли своих верных детей столь чудовищное бедствие.

Старший и любимый сын Даманхура Абу-Бахр, управитель Дангарской области огромного полуострова, вдававшегося в Полуденный океан, — тратил безмерное количество золота, по приказу отца торопливо создавая армию наемников. В городской гавани Дангары покачивались длинные, ладьи сегванов, аррантские галеры, снекки воинственных, закованных в тяжелые доспехи нарла-ков. Весть о великой войне на Длинной земле, как иногда именовали Восходный континент, с быстротой молнии пронеслась по окружающему миру, и каждый, умевший зарабатывать золото своей силой и мечом, спешил испытать счастья.

Авангард конного степного войска вышел к холмам, на которых возвышалась гордая Мельсина и откуда уже отчетливо различался блеск ее куполов и крыш, в двадцать шестой день летнего месяца Речной Выдры 1320 года, считая от падения Небесной горы.

Командовал бесчисленными тысячами мергейтов не сам Гурцат, а большой сотник по имени Ховэр. Куда исчез сам повелитель Степи и несколько его приближенных, а также одна из сотен Непобедимых, никто не знал. В войске поговаривали, будто хаган, взяв небольшую охрану, спешно уехал на полночь, к Самоцветным горам.

Корабль шада Даманхура по-прежнему стоял у причала Мельсинского порта. Солнцеликий не хотел покидать свою столицу.

Часть вторая. Дорога в никуда

Dies irae. dies ilia, soluet saeclum in favilla…

[День гнева, тот день, повергнет мир во прах… (лат.)]

Глава седьмая. Советник хагана

— Да, повелитель, ты верно поступил, вняв моему совету. Великое царство, созидаемое в эти дни, непременно потребует надежного и разумного управления. Любимый сын Заоблачных обязан знать, что происходит в каждой вотчине.

— Как ты сказал? Вотч?.. Это нардарское слово?

— Истинно, владыка. На язык мергейтов оно переводится как «улус». Привыкай к иноземным словам. Простые люди скорее примут тебя повелителем, если ты…

— Когда я стану повелителем, не останется никаких иноземных языков. Все земли будут слышать одно лишь наречие Вечной Степи. И меня не интересуют твои "простые люди". Те, кого Заоблачные пощадят от нашего гнева, станут рабами моих нукеров, а каждый нукер — ханом. Уходи. Сейчас я не хочу с тобой говорить.

— Как будет угодно повелителю.

Светловолосый, довольно молодой человек, казавшийся в степной войлочной юрте совершенно посторонним созданием, коснулся лбом пола, пятясь, отступил к выходу из палатки и, миновав четверку нукеров из Непобедимой тысячи, охранявших покой хагана, выбрался под звездное небо.

"День ото дня разговаривать с ним становится все труднее, — подумал человек, шагая к шелковой темно-синей палатке, в ночи казавшейся непроглядно-черной. Походный домик значительно отличался от круглых юрт мергейтов — высокий шатер держался на шесте, воздвигнутом в центре и подпиравшем шелестящую крышу из ткани, да на десятке веревок-растяжек, привязанных ко вбитым в землю колышкам. — Безусловно, советы он пока выслушивает, но я никак не могу понять, каким образом он умудряется извращать и выворачивать наизнанку самые разумные и принятые во всех землях мира вещи? Внешнее величие растет, а на деле все становится еще хуже…"

Развязав толстые плетеные шнурки, стягивавшие полог небольшого шатра, он нырнул внутрь, нашарил на поясе огниво, споткнувшись о валявшуюся на ковре подушку, дотянулся до масляной лампы, поставил ее перед собой на складной столик и высек искру. Фитилек затеплился, разгораясь.

В шатре царила самая что ни на есть походная обстановка. Два ковра, несколько небольших жестких подушек, набитых конским волосом, сундучок и, что было невиданно у мергейтов, — легкая деревянная мебель, моментально разбирающаяся или собирающаяся. Предметов набиралось не ахти: стол с тонкой крышкой красного дерева да табурет с сиденьем из прочной грубой холстины. В углублениях, специально вырезанных мастером в столешнице, покоились две чернильницы и серебряный стаканчик с перьями.

Теперь, при колеблющемся свете лампы, можно было бы хорошо рассмотреть человека, недавно вышедшего из белой юрты великого хагана Степи Гурцата. На вид ему не дашь больше тридцати пяти лет, лицо совсем не похоже на скуластые физиономии степняков или смуглые темноглазые лица саккаремцев. Скорее всего, нардарец, нарлак или, в крайнем случае, сегван. Благородный нос с горбинкой, светлые водянистые глаза (как раз такие именуются рыбьими или белыми), длинные соломенные волосы, увязанные сзади плетеным кожаным ремешком в падающий на плечи хвост. Взгляд не поймешь какой — надменный ли, грустный или настороженный.

Отбросив носком сапога подушки, человек прошел к маленькому, окованному тонкими полосками светлого железа ящику, покопался в кошельке и, вытащив ключ, щелкнул замочком. Недра сундука не таили ничего особенного — десяток пергаментных и папирусных свитков, уложенные в особые отделения серебряные амулеты странного вида (какие за бесценок продаются на любом рынке мира), небольшая старинная книжица в потертой зеленоватой обложке и два толстых, переплетенных в крашенную синим свиную кожу тома. Один полностью, от первой страницы до последней, исписан мелким бисерным почерком.

Хозяин палатки вытащил верхнюю книгу, запер сундук и преспокойно уселся за стол, придвинув поближе глиняную лампу. Его тонкие, изящные пальцы, похожие на женские, пролистали чистые страницы, которых в фолианте насчитывалось еще очень много. Взгляд остановился на открывшемся первом листе. Изображенный крупными, изящно вырисованными буквами стиля, называемого на закате минускул, там красовался заголовок: "Синяя Хроника. Начато в первый день лета 1320 года от падения Небесной горы, от сотворения мира же — 6102. Составил Драйбен Лаур-Хельк, некогда эрл Кешта, что в Нардаре".

— Был эрл, да весь вышел, — проворчал человек на нардарском языке, непонятно к кому обращаясь — к самому себе или к книге. — А теперь? Смех один… Советник, больше напоминающий слугу! Единственное, что сохранил, имя. Да, впрочем, кому оно здесь нужно, кроме меня самого? Проклятым степнякам не заявишь: "Я, владетельный эрл, носитель серебряной короны с тремя зубцами, родич царствующей династии Нардара, указую вам, смердам…" Тьфу! У меня нет овец, табуна лошадей, я вовсе не глава рода и не владею улусом. Следовательно, Драйбен из Кешта — никто.

Он еще раз сплюнул и раскрыл рукопись на недописанной странице. Последние слова, занесенные Драйбеном только вчера вечером, гласили: "Миновав разоренную войной долину Табесин, наш отряд приблизился к полуденным отрогам Самоцветных гор. Командир охранной сотни Менгу выбрал место для двухдневной стоянки в безымянном межгорье на берегу речки, видимо служащей притоком Дийялы. Мой камень по-прежнему ведет себя изумительно, по мере приближения к Логову сила его возрастает. Я начинаю всерьез бояться…"

Драйбен поморщился, потер зарастающий щетиной подбородок, мельком подумав о том, что утром следовало бы побриться, извлек из-за голенища небольшой ножик с деревянной резной рукоятью и наскоро очинил несколько перьев. Бутылочки с бесценными чернилами из красящей жидкости каракатиц пока еще были полны.

Нардарец вздохнул, задумчиво почесал переносицу, и вот перо вновь заскрипело по тонкому, самому лучшему пергаменту:

"25 день второго летнего месяца 1320 года по общему счету.

Беседа с хаганом не принесла перемен к лучшему. Он все равно будет поступать по-своему. Я не стал его отговаривать, хотя предвижу, что великие бедствия только начинаются. Логово, куда я веду Гурцата, в четырех днях пути. И я чувствую, как Оно ждет нашего прихода. Впрочем, почему «нашего»? Оно хочет заполучить Гурцата, догадываясь, на что способен столь сильный и решительный человек. Я не слагаю с себя вины за излишнюю болтливость и столь же излишнее увлечение чудесами прошлого. Но теперь, когда действовать решительно уже поздно, я целиком влагаю себя в руки судьбы и всех светлых богов, какие только существуют в Трех Сферах Вселенной".

Он действительно когда-то был эрлом и носил серебряную корону. Ему принадлежал замок Кешт, ленное владение с таким же названием, два рудника, десяток деревень и небольшой город, приносивший, однако, изрядный доход, благо стоял на основном торговом пути из Саккарема через Нардар в империю Нарлак. Дорожные пошлины, налоги с купцов, крестьянская десятина, неиссякаемый источник серебра в горах… Что еще нужно молодому эрлу, не столь уж и дальнему родичу светлого кониса Юстиния Лаура, рано оставшемуся без родителей и сделавшемуся полноправным господином собственного маленького государства? Однако именно близкие к Кешту горы изменили все.

Бедствия Драйбена, в те времена привлекательного юноши и богатого жениха, на которого посматривали даже благороднейшие девицы из Нарлака, мечтающие об удачном замужестве, начались внезапно.

Отцовская библиотека, собираемая в древнем Кеште многими годами, всегда оставалась для Драйбена лишь хранилищем знаний о прошлом, записанных на коже или папирусе мудростей старых времен, или собранием хозяйственных книг княжества. Когда его отец был смертельно ранен на поединке чести и скончался, а затем от горя отошла за круги видимого мира мать, Драйбену пришлось самостоятельно знакомиться с хитрой наукой управления подвластных ему земель, унаследованных от доблестных предков, отвоевавших некогда Кешт (как, собственно, и весь Нардар) у диких горных племен и надменных саккаремцев. Юный рыцарь до той поры мало интересовался старинными манускриптами, его более привлекали турниры при дворе кониса Юстиния, путешествия или любовные приключения с прекрасными девами.

Рукопись, лежавшая на самой пропыленной и дальней полке библиотеки и случайно попавшаяся на глаза Драйбену, буквально свела его с ума. Назывался старинный гримуар, датированный 608 годом от падения Небесной горы, странно: "Настоящее волшебство, в мире малоизвестное, или Повелитель Самоцветного Кряжа, коий в вечном заточении пребывает".

Утомленный хозяйственными делами, Драйбен взялся за переплетенный зеленоватой кожей небольшой манускрипт лишь ради того, чтобы развеять скуку. Волшебство? Не смешите меня! Оно подвластно лишь величайшим жрецам Вечносу-щего Огня или белым старцам вельхов, о которых рассказывают невероятные, но, судя по всему, истинные истории. То у них деревья по лесу ходят, то дикие звери разговаривают, а иногда и вовсе оборотни появляются в ночь полнолуния. А вот кто или что такое "Повелитель Самоцветного Кряжа" узнать любопытно…

Близлежащие горы не зря получили название Самоцветных. Гигантский хребет, пересекающий материк с полуночи на полдень, являлся главной сокровищницей мира. Словно нарочно, там скопились все существующие в недрах земли камни, драгоценные металлы и рудные жилы. Однако никто и никогда не слышал о его Повелителе. Про подземный народ, двергов-карликов, сказок ходило сколько угодно. Но дверги исчезли после Великой Катастрофы, и с того злосчастного дня, когда Небесная гора, явившаяся из Внешнего Мрака, поразила землю, никто из людей их более не встречал.

Полную ночь мерцали свечи в спальне эрла Драйбена. Утром он приказал управителю замка немедленно подготовить лошадей, взял десяток охраны и ускакал к своему серебряному руднику, располагавшемуся на закатном склоне Самоцветных гор. Впервые за всю историю копей благородный эрл спустился вместе с наемными рабочими в шахты, долго бродил с лампой по нескончаемым туннелям, будто что-то выискивая, а когда поднялся наверх, старый десятник дружины Кешта, служивший еще отцу Драйбена, заметил в глазах юного господина нездоровый блеск.

Гримуар, теперь лежавший в походном сундучке, изменил все. Доверив управление Кештом опытному кастеляну, эрл уехал. Сначала в столицу Нардара, затем в Нарлак. После длинная многовесельная триера под знаменем аррантов унесла Драйбена на великий остров. Около шести лет никто не видел эрла в своем поместье, однако письма кастеляну-управителю с одинаковым приказом выслать деньги с нарочным в ту или иную часть света приходили исправно.

Драйбен напрочь позабыл, что в Нар даре существует старинный и никем не оспариваемый закон: "Владетельный эрл, тан, конис или любой другой благородный человек, владеющий землями, угодьями, а также рудным промыслом, лишается права на собственность в случае отсутствия в своем поместье протяженностью более семи лет. Исключения составляют: служба при дворе государя кониса, участие в войне, которую ведет Нар-дарский конисат, или тяжкая болезнь, застигшая владельца поместья в иных землях. Во всех же прочих случаях владение отторгается в пользу кониса Нард ара, долженствующего передать лен любому благородному человеку по своему усмотрению".

Зря управитель отсылал господину панические письма со слезными просьбами приехать хотя бы на несколько дней, показаться на глаза соседям и наместнику кониса. Минуло семь полагающихся лет, законный владелец Кешта по-прежнему бродил в неизвестных далях чужих и незнаемых земель… Однажды в замок явился легат владыки Нардара и громко прочел перед лицом кастеляна и осиротевшей прислуги давно ожидавшийся указ. Кешт перешел под руку Юстиния Лаура, государя и великого кониса Нардарского государства. Любые претензии бывшего хозяина лена не рассматривались, да их и не поступало. Больше никто не отвечал на письма, в которых Драйбен просил выслать серебро.

Лишившийся звания эрла Драйбен Лаур-Хельк вновь ступил на берега Восходного материка за год до странных событий в далеких степях. Он по-прежнему был хорошо одет, его кошелек приятно отягощали монеты, среди которых встречались даже удивительно дорогие арры розового золота. Резво сбежав по трапу с корабля торгового флота Аррантиады, Драйбен прямо в порту купил двух лошадей, наведался в Кешт — полюбоваться издали на свое бывшее владение, заглянул с кратким визитом к наместнику, а затем снова исчез. На этот раз, как казалось соседям и некогда знакомым благородным дворянам, навсегда.

Никто не знал, какие обстоятельства вызвали столь неожиданное и бесславное падение рода Хельков. Его светлость Юстиний Лаур, беспокоясь за дальнего родственника, попытался разузнать подробности его местопребывания и жизни, но не преуспел. Драйбена вроде бы часто видели в библиотеках самых просвещенных городов мира, ходили слухи, будто он служил при дворе великого царя Аррантиады — не то жрецом, не то предсказателем, после провел два года в Шо-Ситайне… А в один прекрасный день в управление стражи Нардара поступил странный донос одного из тайных осведомителей:

"…Также видел я, как человек, открыто называющий свое имя — Драйбен Лаур-Хельк, — на рыночной площади города Чернов обратил свое внимание на нищего, абсолютно ничем не примечательного, кроме великого множества отпрысков-ублюдков и жены, больной кровохарканьем, коя до подступившей болезни занималась ремеслом платной любви. Упомянутый Драйбен, коротко поговорив с попрошайкой, накрыл вдруг ладонью его чашку с подаянием, затем же ушел, не изрекая ни единого слова. Люди рассказывают, будто медяки после странного действия благородного Драйбена обратились в чистейшее серебро, а нищий сей вскоре купил свой дом и завел шорную ремесленную мастерскую…"

Донос выбросили. Осведомителя пожурили, напомнив фантазеру, что чудеса давно отошли в разряд сказок.

Последний раз нардарцы столкнулись с повзрослевшим, ставшим молчаливым и серьезным Драйбеном на границе с Саккаремом. Бывший эрл, предъявив страже подорожную, садился на паром через реку Урмия, за которой лежало благословенное Междуречье, именовавшееся Венцом Державы.

Драйбен путешествовал в одиночку, останавливаясь на ночь в чайных домах или трактирах, выстроенных при дорогах перебравшимися в Сак-карем нардарцами или нарлаками, направляясь к южному оконечью Самоцветных гор. Он точно знал место, куда хочет попасть. Знания, обретенные за минувшие годы, вывели искателя знаний на скрытую дорогу, где люди не ходили вот уже шестьсот или семьсот лет.

Когда Драйбен явился в лагерь Гурцата, он мысленно называл обнаруженную недавно пещеру Логовом. Почему — сам не знал. Ибо в логове должен кто-то обитать, а Драйбен не нашел никого и ничего, что могло бы указывать на присутствие существа, принадлежащего миру людей. Или нелюдей.

И все же бывший эрл, а ныне советник (или раб?) Гурцата Великого подозревал, что пещера отнюдь не пустует.

Оно выжидало.

* * *

Перо косо чиркнуло по листу, оставив за собой некрасивую полоску чернил, испортившую ровную строчку, только что написанную Драйбеном. Колыхнулся в сторону оранжевый язычок огня, и лампа едва не погасла от ветерка.

"Не удивлюсь, — не оборачиваясь, подумал нардарец, — если Гурцат прислал за мной головорезов из охранной сотни… Великому завоевателю внезапно пришла в голову мысль, что подозрительный иноземец может быть опасен, и он приказал сломать мне хребет или посадить на кол… Ох, да что это я? Начал всего бояться… Спокойнее, эрл, спокойнее. Твоя жизнь и знания пока еще представляют некоторую ценность".

— Кто нарушает мой отдых? — грозно вопросил Драйбен, по-прежнему не глядя в сторону выхода из шатра. — Сейчас ночь, спят все, кроме горных дэвов и лисиц-оборотней!

— Я заметил свет в твоей юрте, — ответили снаружи на мергейтском языке. Почтенный, можно поговорить с тобой?

— Тогда зайди, — смилостивился Драйбен и едва сдержал облегченный вздох это не палачи Гурцата.

Нардарец легко поднялся со своего стульчика и отдал дань степной вежливости — слегка поклонился. Ему, приближенному самого хагана, не стоило выказывать излишнюю почтительность к нукеру, пусть даже и сотнику, но поприветствовать следовало. Иначе обидится, а мергейты злопамятны и замечают любые мелочи, способные их оскорбить.

Перед Драйбеном стоял сотник Непобедимых, которому нардарец в определенной степени симпатизировал. Менгу, разумеется, был неотесанным варваром, которого в Аррантиаде (вот уж действительно просвещенная страна!) вполне могли посадить в клетку и показывать в зверинце басилевса, однако этот парень, в отличие от большинства своих соплеменников, редко выказывал непомерную кровожадность, удивительную для плохо знающего степняков человека с Заката.

— Ты не один? — нахмурился нардарец, замечая за широкой спиной Менгу смутную тень человеческого силуэта. — Кто там?

— Моя рабыня, — коротко ответил сотник и, шагнув вперед, вопросительно посмотрел на Драйбена. Тот кивнул, давая понять, что примет неожиданных гостей. Только после согласия хозяина юрты (опять же известный всем в Степи закон) можно было сесть на кошму и начать беседу.

— Почему благородная девица стоит у полога и не проходит в мое скромное жилище? — тщательно выговаривая мергейтские слова, спросил у Менгу Драйбен. Сотник уже расположился на ковре, как всегда, скрестив ноги и положив ладони на колени.

— Я думал, — спокойно сказал Менгу, наклонив голову, — что в твоей стране рабы не сидят вместе с господами.

— Какая ерунда, — отмахнулся Драйбен и, подойдя к стоявшей в тени девушке, взял ее за Руку, подвел к куче подушек и едва не насильно усадил. — Менгу, запомни: рабство — величайшая несправедливость мира. Об этом много говорили самые ученые и мудрые люди из разных земель, стран, которых ты не видел и, наверное никогда не увидишь…

— Увижу, — буркнул Менгу, неодобрительно посматривая на нардарца. — Наш великий господин их завоюет, дойдя до края мира, где небо сходится с землей.

— По этому поводу я с тобой спорить лучше не буду. — Драйбен отвернулся, чтобы Менгу не видел улыбку на его лице. Дикарю не докажешь, что Гурцат со своим войском никогда не ступит на землю Аррантиады, Шо-Ситайна и даже варварской Мономатаны. А если вдруг случится чудо и мергейты умудрятся снарядить флот, то боевые аррантские триеры разгромят его в пух и прах за время, достаточное для дневной трапезы. Морские дороги, как известно, принадлежат только подданным басилевса и, разумеется, островным сегванам.