Статьи из книги ' Цивилизация перед судом истории'

"Пока горожане недоумевали, чтб здесь понадобилось иноземцам, небольшая лодка причалила к берегу и из нее высадились десять человек... Эти иноземцы сказали, что они англичане, и добавили, что ищут каких-то французов, которые отплыли в неизвестном направлении в составе довольно значительного флота. Они сказали, что боятся, как бы французы не предприняли неожиданную атаку на Египет, поскольку им известно, что народ Египта не сможет отразить атаку захватчиков и помешать им высадиться... Иноземцы продолжали: "Мы готовы остаться в море на кораблях, чтобы защитить город и охранять побережье; мы не просим у вас ничего, кроме провизии и воды, и готовы заплатить за это". Знатные люди, однако, отказались... вступить в какие-либо отношения с англичанами и сказали им:

"Эта страна принадлежит Султану, и ни французам, ни другим иноземцам делать здесь нечего; поэтому будьте добры покинуть наш город". При этих словах английские посланцы вернулись на корабли и поплыли искать провизию и воду где-нибудь в другом месте, "дабы Бог мог завершить труд,

V ТЧ V К

предопределенный Его волей ",

Когда читаешь дальше, понимаешь, что эти деа1а ОеЕ рег Ргапсоа49 побудили восприимчивого доктора университета Аль-Азхар50 к тому, чтобы начать собственное перевоспитание немедленно же. Одним из первых актов французов после оккупации Каира было устройство научной выставки с демонстрацией приборов, и наш историк был среди посетителей. Отметив, что французы, очевидно, приняли мусульман за детишек, которых можно увлечь всякими трюками, и что это скорее говорит об инфантильности самих французов, Аль-Габарти тем не менее откровенно выражает свое восхищение показанными достижениями французской науки. (Он отмечает, что из того ущерба, который французы потерпели в результате восстания, спровоцированного их же собственным высокомерным и властным поведением в самом начале, больше всего их, по-видимому, удручала утрата некоторых научных приборов, уничтоженных в доме известного ученого Ка4"арелли5 г,) Но интерес Аль-Габарти к французской науке уступает тому впечатлению, которое произвело па него французское правосудие. Французские солдаты за мародерство приговариваются к наказанию и по личному приказу Наполеона платят за свои преступления жизнью. А когда командующий оккупационной французской армией генерал Клебер был убит фанатиком-мусульманином, то убийцу ждал настоящий справедливый суд52. Это искренне восхищает Аль-Габарти, и он, как всегда, откровенно записывает свое мнение, отмечая, что мусульмане в подобных

61

обстоятельствах не поднялись бы до такого нравственного уровня. Он настолько глубоко заинтересован процедурой и так стремится точно воспроизвести ее, что включает в свои записи судебный протокол, воспроизводя документы дословно на плохом арабском языке французской военной канцелярии.)

Когда наблюдаешь, с какой быстротой и готовностью египетский ученый, мусульманин АльТабарти. усвоил французский урок, причем весьма далекий от того, чтобы быть "без печали", мысли обращаются к ряду выдающихся османских государственных деятелей прозападного направления: это Мехмед Али из Каваллы, македонский армейский командир53, пришедший в Египет и увидевший, чтб там делают французы, а затем продолживший революционный труд Наполеона после его ухода*; это султан Селим III, лишившийся жизни в Константинополе за девять лет до высадки Наполеона в Александрии в пионерской попытке перестроить Османскую империю на западный лад; это и султан Махмуд II, которому удалось после долгого - в полжизни - терпеливого ожидания осуществить политическое завещание своего сороднча-мученика55, и, наконец, последний - но времени, но не по важности - президент, Мустафа Кемаль Ататторк, который завершил уже в наше время революцию в жизни османских турок, начатую еще султаном Селимом примерно за шесть поколений до того. Эти османские имена вызывают в памяти имена подобных им фигур в других частях мира: архизападника Петра Великого и его большевистских духовных наследников; искусных архитекторов Реставрации Мэйдзи в Японии56; бенгальского синкретиста Рам Мохан Роя57, который, перенеся это понятие в область религии, выразил характерное индусское уважение к истинным ценностям материи и духа - с каким бы негодованием ни отряхивали пыль оскверненного порога этого ересиарха со своих незапятнанных ног ортодоксальные индусские пандиты58.

По вдохновению или повелению этих могущественных "иродиан"59 - а движущей силой была обычно смесь увещевания и принуждения - молодое поколение незападных обществ, когда-то разделенных, а ныне сметенных Западом в одно, опутанное всемирной сетью, в наше время в буквальном смысле учится в западных школах. Оно усваивает урок Запада из первых рук в университетах Парижа или Кембриджа и Оксфорда, в Колумбийском университете или Чикагском; и когда я разглядываю лица в своей аудитории Сонат-Хаус в Лондонском университете, я с удовлетворением замечаю там представителей этих обществ. Элита во всех незападных обществах сейчас уже практически полностью рассталась со своим традиционным эгоцентричным локальным мировоззрением. Часть этой элиты, увы, заразилась западной идеологической болезнью национализма, но даже национализм, с точки зрения незападных обществ, обладает хотя и отрицательным, однако достоинством экзотического пророка. Он также извлекает их из их племенной раковины. Короче говоря, тем или иным путем эмоционально трудный, но интеллектуально стимулирующий опыт ура

Продолжая писать историю своего времени, Аль-Габадти одинаково честно относился и к Мехмеду Али и к Наполеону или Абдалле Мену . В недобрый для историка чдс диктатор услышал о его труде и повелел узнать о его содержании, после чего записки Аль-Глбарти о Мехмсдв Али резко обрываются- Однажды, возвращаясь темной ночью домой верхом на осле (если быть точным, это была ночь 27 Рамадана "?пда Хиджры 1237, то есть 22 июня 1822 г.). наш слишком правдивый информатор "тихо и незаметно исчез". Его неблагоприятное суждение об исламском правосудии оказалось пророческим.

62

ганного штурма со стороны Запада позволил этим нсзападным людям, изучающим социальные науки, осознать (а какого усилия воображения это требует!), что прошлая история Запада не есть лишь узкая забота одного только Запада, но также и ИХ собственная история. Она ость их история потому, что Запад подобно тем французским солдатам-мародерам в Каире, о казни которых сообщает Аль-Габарти, - вторгся в жизнь своих беззащитных соседей; теперь этим соседям приходится знакомиться с западным образом жизни в новом, всемирном обществе, членами которого Запад сделал их только с помощью силы"

Парадокс нашего поколения состоит в том, что весь мир выиграл в результате просвещения, которое Запад нес с собой, кроме (как мы уже наблюдали) самого Запала. Запад сегодня все еще продолжает смотреть на историю со своей старой, узкоместнической, эгоцентрической точки зрения, которую другие сообщества к нашему времени были вынуждены преодолеть. Тем нс менее раньше или позже Запад в свою очередь будет вынужден пройти то переобучение, которое другие цивилизации прошли в процессе унификации мира в результате влияния Запада.

Каков же возможный путь грядущей интеллектуальной и нравственной революции Запада? Поскольку мы двигаемся, отворотив нос от железного занавеса, который лишает нас возможности заглянуть в собственное будущее, кое-какой свет для нас могли бы пролить истории наших старших современников, про которых мы знаем все, ибо действующие лица (1гатаП5 регвопае) уже простились с жизнью. Например, каковы были последствия влияния греко-римской цивилизации на ее соседей? Если мы проследим нить событий сквозь шестнадцать или семнадцать веков от катабасиса товарищей Ксснофонта по оружию60 до последних достижений под влиянием Греции - мусульманской науки и философии перед монгольским катаклизмом61, то мы увидим, как казавшееся непреодолимым наступление Греции по всем позициям - политической, военной, экономической, интеллектуальной и творческой - постепенно было остановлено и повернуто вспять контрмерами его негреческих жертв. По всем позициям, где они были атакованы, контрнаступление восточных народов было успешным в целом, но в частностях удача ие раз им изменяла, а последствия иногда были нелепо ироничными. Есть. однако, один момент - религия, ахиллесова пята греков, - где восточный контрудар достиг цели и вошел в историю.

Эта законченная, хотя и почти современная история имеет отчетливый отголосок в нашей собственной перспективе, ибо духовный вакуум, как провал в самом сердце эллинистической культуры, которую греки на какое-то время навязали миру. недавно проявился и в западной христианской культуре в той форме, в какой эта культура была "обработана" для экспорта, В течение двух десятилетий начиная со времен Васко да Гамы наши западные предки, стремительно несшиеся по миру, делали героические попытки пропагандировать западное культурное наследие в полном объеме, включая как его религиозный стержень, так и технологическую оболочку; и это было вполне обоснованно, ибо люба" культура есть нечто целое, части которого взаимозависимы, и экспорт пленел без пшеницы может быть столь же смертельным, как излучение электронов атома без ядра. Однако примерно на рубеже XVII и XVIII веков нашей христианской эры произошло нечто, что - я рискую предположить -- в ретроспекции будет выглядеть как эпохальное событие современной западной истории, когда эта локальная история будет рассматриваться в ее истинном свете,

63

как один из моментов всеобщей истории человечества. Это - двойное событие-предостережение, в котором провал иезуитов акцентируется одновременным успехом Королевского общества62. Иезуиты не сумели обратить китайцев и индусов в католичество, то есть римскую ветвь Западного христианства. Они потерпели неудачу, несмотря на то что имели в своем распоряжении психологическое "ноу-хау", ибо, когда настало время, ни Папа, ни "Сын Неба", ни брахманы не захотели поддержать их. В том же поколении сотоварищи этих трагически неудачливых иезуитов, западные католики и протестанты, у себя дома пришли к опасному выводу, что религия, спорная и разделенная на части, во имя которой они ведут бесконечную, столетнюю братоубийственную войну, на самом деле не самый существенный элемент в их культурном наследии. Почему бы не прекратить религиозные войны, разделив самое религию, и не сконцентрировать внимание на применении открытий физической науки к практической жизни - стремление, не вызывавшее полемики и обещавшее выгоду всем? Этот поворот на пути западного прогресса, наступивший в XVII веке, имел колоссальные последствия, ибо Западная цивилизация, с тех пор распространившаяся по всему миру с быстротой молнии, не была чем-то однородным и монолитным; скорее это было вспышкой угара - техническая окантовка с вырванной религиозной сердцевиной. Этот "утилитарный" образец Западной цивилизации было, разумеется, сравнительно нетрудно воспринять: Петр Великий проявил гениальность, ухватившись за товар сразу же, как только тот был выставлен в витрине. Столетием позже более тонкий и возвышенный Аль-Габарти проявил большую проницательность. Французские технические достижения поразили его, но он не спешил, ожидая знамения. Для него пробным камнем Западной цивилизации, как и его собственной, была не технология, по правосудие. Этот каирский ученый постиг самую суть вопроса, то, что Западу еще только предстоит завоевать в самом себе. "Если... знаю все тайны и имею всяческое познание... а не имею любви, то я ничто" (1 Кор. 13:2); "Есть ли между вами такой человек, который, когда его сын попросит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, под^л бы ему змею?" (Мф. 7:9, 10).

Это возвращает нас к вопросу, вызванному фразой Аль-Габарти и все еще ждущему нашего ответа. Что же на гамом деле было главным событием года Хиджры 12 13? Наполеоновское нашествие в Египет или прекращение паломничества из Египта в Священные города?

Исламский институт паломничества сам по себе, конечно, не более чем строгое соблюдение внешнего ритуала, но как символ оно объединяет всех мусульман в духовном братстве. Таким образом, если паломничество отпадет, ислам окажется в опасности, как мы уже знаем из опыта нашего времени; а Аль-Габарти был особенно чувствителен к этой опасносги, ибо он высоко ценил духовное богатство, которым была наполнена его религия. Как же мы сами оцениваем ислам? Может ли человечество позволить себе обойтись без социальной основы исламского духовного братства в той главе истории, где власть над миром, похоже, находится в руках белолицых, печально известных расовыми предрассудками англоговорящих покорителей морей? Однако сама эта социальная сфера, при всей ее ценности и благородстве, не составляет существа ислама, что Аль-Габарти не преминул бы нам разъяснить, хотя сам оказался живым воплощением именно этого достоинства собственной Веры. Как это и отражено в его фамилии, Аль-Габарти был наследственным представителем одной из тех

64

"наций"63, что составляли контингент университета Аль-Азхар, так же как их современники - представители Сорбонны. И кто же составлял его нацию - Габарт? Это были ведомые по всей Абиссинии галла и сомалийцы:

истинно верующие эбеново-черные сыны Хама64. Вы поймете, что фамилия и личное имя нашего героя замечательно подходят друг Другу: фамилия Аль-Габарти означает "эфиоп", а личное имя - Абдеррахман - "слуга милосердного Господа". Однако этот поклонник сострадательного Бога подтвердил бы, что, если паломничество есть только лишь символ братства, преодолевающего различие в цвете кожи и классовой принадлежности, само это единство между истинно верующими есть в свою очередь просто перевод на язык действия здесь, на земле, их истинной веры в единство Бога. Творческий дар ислама человечеству монотеизм, и мы, разумеется, не можем себе позволить отбросить прочь этот дар.

А что же насчет Битвы у Пирамид65? В прошлом году, когда я во второй раз в своей жизни участвовал в мирной конференции в Париже66, одним воскресным утром я оказался на временной деревянной трибуне, перед которой проходил французский "марш победы" - всадники на белоснежный лошадях, тунисская пехота, перед которой степенно шли обученные и нарядно убранные овцы, - а прямо передо мной в дальнем конце процессии виднелась Триумфальная арка. На этой внушительной каменной громаде я стал рассматривать ряд круглых щитов, укрепленных под карнизом. На каждом из щитов было выведено название одной из побед Наполеона. "Хорошо, пожалуй, - поймал я себя на мысли, когда дошел глазами до угла, - что у этого монумента всего четыре грани, а не восемь, будь там больше места, они дошли бы до Седана и Битвы за Францию"67. И тут перед моим мысленным взором выстроились другие, столь же нелепые окончания в цепочках национальных побед: германской, где после Битвы за Францию следовала Битва за Германию68, - или цепь британских побед в Индии, начиная с Плесси и Ассэя69 и кончая целым рядом звучных пенджабских названий мест, где происходили решительные сражения в англосакских войнах70. К чему, в конце концов, привели все эти западные национальные победы? Да все к тому же нулевому результату, что и национальные завоевания - не менее знаменитые в свое время - тех китайский "борющихся царств"71, которые Цинь Ши-хуанди смел с лица земли в III веке до н.э. Суета сует! Ислам, однако, продолжас1 существовать, неся в себе мощный духовный заряд.

Так кто же смеется последним в этом споре относительно чувства меры у Аль-Габарти? Его западные читатели или все-таки сам Аль-Габарти?

Итак, что мы, люди Запада, должны сделать, чтобы, подобно Клеанфу, последовать за Зевсом и Фортуной по собственной воле и разуму, не вынуждая эти мрачные божества построить нас в шеренгу унизительным методом силы и принуждения?

Первое, что я бы предложил, - мы должны переориентировать собственное историческое мировоззрение в том же направлении, что и образованные представители родственных обществ нескольких последних поко лений. Наши незападные современники осознали факт, что в результате недавней унификации мира наша прошлая история стала неотъемлемой частью шс собственной. Теперь и мы, все еще дремлющие западные люди, должны со своей стороны понять, что благодаря той же революции, которую мы сами, в конце концов, и устроили, прошлое наших соседей готовится стать жизненно важной частью западного будущего.

65

3 Цивилизация перед судом истории

Заставляя свое воображение сделать нужное усилие, нам нет необходимости начинать все с самого начала. Мы всегда осознавали и признавали. чем мы обязаны Израилю, Греции и Риму. Но вес они, разумеется, цивилизации исчезнувшие, и нам удавалось воздавать им должное, не сдвинувшись со своей традиционной эгоцентрической точки зрения, ибо мы, в слепом эгоизме своем, принимали как само собой разумеющееся то, что "наши благородия" суть гайоп а'?Гге (смысл бытия) этих "мертвых" цивилизаций. Мы представляли себе, что они живут и умирают ради того, чтобы подготовить путь нам, играя как бы роль Иоанна Крестителя по отношению к нам, выступающим в роли Христа72 (я прошу простить мне богохульство этого сравнения, но оно ярче всего отображает, насколько искривлено наше мироощущение).

В последнее время мы осознали также важность вклада в наше прошлое ряда цивилизаций, которые не только угасли, но и были преданы полному забвению, до тех пор пока мы не раскопали их развалины. Очень легко быть щедрыми на признания в отношении минойцев, хеттов или шумеров, ибо открытие их культур добавляет престижа нашей науке, и, таким образом, они вновь появились на исторической арене, уже под нашим покровительством.

Труднее признать тот не менее простой факт, что прошлая история наших громогласных, а зачастую злоязычных живых современников - японцев и китайцев, индусов и мусульман и наших старших братьев, православных христиан, - станет частью нашего западного прошлого для того будущего мира, который не будет ни западным, ни незападным, но унаследует все культуры, которые мы заварили все вместе в одном тигле. И однако, это очевидная истина, если честно взглянуть ей в лицо. Уже наши собственные потомки не будут лишь западными жителями, как мы. Они будут наследниками Конфуция и Лао-цзы, так же как и Сокрага, и Платона, и Плотина73; наследниками и Гаутамы Будды, так же как и Второ-Исайи, и Иисуса Христа74; наследниками Заратустры и Мухаммеда, так же как и пророков Илии и Елисея, и апостолов Петра и Павла75; наследниками Шаикары76 и Рамануджи, так же как и Климента и Оригсна; наследниками каппадокийских отцов православной Церкви, так же как и нашего африканского Августина и нашего Умбрийского Бенедикта77; наследниками Ибн Хальдуна, так же как и Боссюэ78; наконец, наследниками (если все еще будут барахтаться в болоте политики) Ленина и Ганди, и Сунь Ят-се-на, так же как и Кромвеля, Джорджа Вашингтона и Мадзини79.

Перестройка исторического мироощущения требует соответствующего пересмотра методов исторического исследования. Восстановив, если сможем, старинную манеру мыслить и чувствовать, мы должны будем с великим смирением признаться, что велением Бога западному человеку было предназначено историческое достижение совершить что-то не просто для себя, но для всего человечества, нечто столь крупное, что наша собственная внутренняя история будет поглощена результатами этого свершения. Делая историю, мы превзошли собственную историю. Не осознавая, чго именно мы делаем, мы воспользовались предоставленной нам возможностью. Иметь возможность осуществиться, преодолев себя, - великая привилегия любого из созданий Божьих.

С этой позиции - позиции смиренной и одновременно гордой - основной путь современной западной истории видится не как локальная политика западного общества, начертанная на триумфальных арках десятка местных столиц или записанная в национальных или муниципальных архи

66

вах эфемерных "великих держав". Основной путь - это даже не экспансия Запада по всему миру, если только мы упорно не рассматриваем эту экспансию как час-пгуто инициативу собственно западного общества. Основной путь - это успешно возвести руками Запада строительные леса, внутри которых все ранее разбросанные общества построили бы одно общее. Испокон веков человечество было разъединено; к наши дни мы наконец-то об-ьедипены. Ручная работа Запада, сделавшая это объединение возможным, исполнялась отнюдь не с открытыми глазами, как бескорыстные труды Давида во благо Соломона80; она производилась в беззаботном неведении о ее цели и результате, подобно тому как крошечные морские обитатели строят коралловый риф, начиная со дна моря, и строят до тех пор, пока он вдруг не поднимется атоллом над поверхностью моря. Однако наши строительные леса созданы из менее прочного материала* Самым очевидным компонентом в них является технология, но человек не может жить одной техникой. Когда пробьет час, когда многоквартирное экумеим-ческое здание будет твердо стоять на прочном фундаменте и временные западные технологические леса будут разобраны - а я в этом не сомневаюсь, - будет абсолютно ясно, что фундамент крепок, ибо покоится на прочном основании - религии.

Мы достигли Геркулесовых Столбов81, и настало время спускать паруса, ибо видимость впереди не слишком хороша. В этой главе истории, к которой мы подошли, центр материальной силы смешается все дальше от его первоначального "до-Васко-да-Гамовского" местонахождения. От крошечного островка Британии, лежащего на расстоянии вытянутой руки от азиатского побережья, он сдвигается к большому острову Северной Америки, удаленному уже на расстояние полета стрелы. Однако это перемещение трезубца Посейдона82 из Лондона в Нью-Йорк может обоэна-апь кульминационный момент в беспорядочных метаниях текущего века Океана, века взаимного общения; ибо мы теперь переходим в новую эпоху, где материальное средство человеческого общения будет нс Степь и не Океан, но Воздух, а в век Воздуха человечеству, может быть, удастся отряхнуть со своих крыльев то, что его привязывало к причудливой конфигурации земной поверхности, как твердой, так и жидкой.

В век Воздуха местонахождение центра тяжести человеческой деятельности может быть определено не физической, а человеческой географией:

не расположением океанов и морей, степей и пустынь, рек и горных хребтов, дорог и троп, но распределением численности человечества, его энергии, способностей, мастерства и нравов. И среди этих человеческих факторов вопрос численности может в конечном итоге спать более весомым, чем в прошлом. Отдельные цивилизации времен до Васко да Гамы создавались и использовались себе во благо чрезвычайно малым числом образованного меньшинства83, как Морской Старик верхом на Си11дбаде-Море-ходе84. Вот это неолитическое крестьянство было последним и самым могучим Спящим85 (не считая самого Запада), которого Запад разбудил.

Пробуждение этой пассивно трудолюбивой массы человечества было делом долгим. Афины и Флоренция86 по очереди сверкнули своим огоньком в сонные очи Спящего, но каждый раз оп лишь переворачивался на другой бок и вновь погружался в сон. На долю современной Англии выпало урбанизировать крестьянство с достаточной энергией и с таким размахом, чтобы запустить это движение на орбиту вокруг Земли87. Крестьянин воспринял это пробуждение отнюдь не с удовольствием. Даже в обеих Америках он умудрился остаться таким же, как им был в Мексике и в Ан

з- 67

дских республиках: кроме того, он пустил новые корни на девственной земле провинции Квебек88. Однако пробуждение все-таки постепенно набирало силу: французская революция перенесла его на континент; Российская революция распространила его от моря до моря; и несмотря на то, что на сегодня существуют около полутора миллиардов еще не пробудившихся - почти три четверти живущего сейчас человечества - в Индии, Китае, Индокитае, Индонезии Дар-аль-Исламе и в Восточной Европе, вопрос их пробуждения - это вопрос времени, а когда оно произойдет, фактор численности начнет сказываться.

Гравитационная сила этой пробудившейся массы сможет тогда сместить центр тяжести человеческой деятельности с иШта Тпи1е89 на островах Моря в какое-либо место, равноудаленное от западного полюса мирового населения - в Европе и Северной Америке - и от его восточного полюса - в Китае и Индии, - а это может указывать на местность невдалеке от Вавилона, на древней сухопутной дороге через перешеек между континентом и Аравийским полуостровом и Африкой. Центр может переместиться даже дальше в глубь континента, куда-то между Китаем и Россией (двумя историческими укротителями евразийских кочевников), а это может означать строительную площадку по соседству с бабуровской Ферганой, в знакомом трансокеанском месте встреч и диспутов религий и философий Индии, Китая, Ирана, Сирии и Греции.

В одном мы можем быть достаточно уверены: скорее всего, религия окажется той платформой, на которой центростремительное контрдвижение впервые заявит о себе; эта вероятность предоставляет нам еще одну возможность пересмотреть наши традиционные западные методы постижения истории. Если основным объектом будет познание нашей собственной истории не ради нее самой, но ради определения той роли, которую Запад сыграл в объединении человечества, то нашим следующим объектом в постижении Истории в целом должна стать задача отвести экономическую и политическую историю на второстепенные позиции и оставить первенство за религией. Ибо религия в конечном итоге есть действительно серьезное занятие человечества.

ЕВРОПА СУЖАЕТСЯ

Перед войной 1914-1918 годов Европа, вне всякого сомнения, пользовалась господствующим влиянием в мире, и та особая модель цивилизации, которая сложилась в Западной Европе за последние тысячу двести лет, казалось, будет преобладать повсеместно.

Господствующее влияние Европы было отмечено тем фактом, что пять из восьми великих держав, существовавших в то время в мире, а именно Британская империя, Франция, Германия, Австро-Венгрия и Италия, имели корни на европейской почве. Шестая, Российская империя, располагалась в непосредственной близости, в континентальной глубине Европейского полуострова, и за последние два с половиной столетия она срослась с Европой. частью благодаря широкой торговле между аграрной Россией и промышленной Европой (торговле, которая развивалась на фоне индустриализации стран Западной и Центральной Европы), частью за счет присоединения к России окаймляющих ее государств - носителей традиций европейской цивилизации, таких, как Польша, Финляндия, Балтийские регионы, и частью в силу восприятия самими россиянами западных технологий, институтов и идей. Оставшиеся две великие державы - Япония и Соединенные Штаты - по географическому положению не принадлежали к Европе и поэтому не играли практически никакой роли в драме международной политики перед первой мировой войной - драме, разыгранной в то время на европейской сцене. Можно, правда, отметить, что Япония, как и Россия, поднялась до ранга великой державы благодаря частичному заимствованию достижений Западной цивилизации, родиной которой была Европа. Что же касается Соединенных Штатов, то они дитя Западной Европы и до 1914 года еще в значительной степени жили за счет европейского капитала - человеческого капитала, подпитываемого иммиграцией, и материального капитала в форме товаров и услуг, финансируемых за счет европейских кредитов, что было необходимо для освоения своих природных ресурсов.

Усиление влияния Европы в мире шло рука об руку с распространением Западной цивилизации. Эти два движения дополняли друг друга, и трудно определить, что здесь причина, а что - следствие. Естественно, распространение Западной цивилизации облегчалось господствовавшим положением Европы, ибо сильным и умелым всегда подражают слабые и нерешительные - частично по необходимости, частично из восхищения (независимо от того, имеет ли это внешнее выражение или нет). С другой стороны, распространение Западной цивилизации дало неоценимые преимущества тем народам, которым европейская культура была близка по природе, по сравнению с теми, для которых она была экзотикой.

За столетие до 1914 года мир был покорен в экономическом отношении не только новой западной индустриальной системой, но и теми наци

* В основе этой работы лежит лекция, прочитанная в Лондоне 26 октября 1926 года. За прошедшие двадцать лет многие из упомянутых возможностей стали свершившимся фактом.

69

ями, которые эту систему изобрели и построили; а преимущество, которым обладает изобретатель оружия в битве, ведущейся его оружием, ярко продемонстрировала первая мировая война. Тот факт, что война 1914- 1918 годов велась с применением западной техники - что, естественно, подразумевает использование и западных промышленных технологий, - дал Германии абсолютное военное превосходство над Россией, хотя человеческие ресурсы Германии были в то время едва ли не в половину меньше российских. Если бы в эти годы преобладала не западная военная техника, а, скажем, среднеазиатская, как это было в средние века, то российские казаки могли бы наголову разбить прусских улан. (Оба типа кавалерии имеют среднеазиатское происхождение, что выдают их тюркские названия - "одЫап". по-турецки "парень", а ^цавад" - "землекоп"1.)

Господство Западной цивилизации во всем мире накануне судьбоносного 1914 года было в самом деле беспрецедентным, хотя и не очень давним. Беспрецедентным оно было в том смысле, что многие цивилизации прежде европейской распространяли свое влияние далеко за пределы своих границ, однако ни одна из них не смогла раскинуть свои сети вокруг всего земного шара.

Цивилизацию Восточноправославного Христианства, родившуюся в средневековой Византии, россияне распространили до Тихого океана, но вместо того, чтобы продвинуть ее в западном направлении, они, напротив, сами уступили западному влиянию в конце XVII века. Исламская цивилизация двинулась от Ближнего Востока в Центральную Азию и Центральную Африку, распространилась до атлантических берегов Марокко и тихоокеанских островов Ост-Индии, но в Европе исламу не удалось укорениться, как не удалось ему и пересечь Атлантику, чтобы обосноваться в Новом Свете. Цивилизация Древней Греции и Рима во времена Римской империи простерла свое политическое господство на всю Северо-Запад-ную Европу, а творческое влияние даже достигло Индии и Дальнего Востока, где греко-римские художественные образы стимулировали развитие буддийского искусства. Тем не менее Римская империя и Китайская сосуществовали на одной планете в течение двух веков, почти не вступая в прямые взаимоотношения ни в политике, ни в экономике. В самом деле, контакт был настолько слабым, что каждое из обществ видело неясно и смутно загадочную, полумифическую страну. Иными словами, и греко-римская цивилизация, и современная ей дальневосточная расширились до предельных габаритов в одном и том же столетии, так и не войдя в соприкосновение друг с другом. То же можно сказать и о других цивилизациях. Древняя И1(дия с ее искусством, религией, торговлей и колонистами распространялась на Дальний Восток и Ост-Индию, но не проникла на Запад. Цивилизация шумеров на земле Сеннаар оказала влияние на обширные территории вплоть до самой долины Инда, Транскаспия и Юго-Восточной Европы2 Но попытки доказать, что эта цивилизация была родоначальницей, с одной стороны, китайской цивилизации иди, с другой, египетской, оказались несостоятельными. Существует блестящая воинствующая антропологическая английская школа, утверждающая, что корни всех известных цивилизаций, включая и центральноамериканскую и перуанскую, можно вывести из одного египетского источника. Антропологи этой школы указывают на то, что нынешняя экспансия Западной цивилизации служит доказательством в пользу их тезиса. Если наша собственная цивилизация охватила весь мир в наше время, утверждают они, почему не предположить, что египетской цивилизации удалось то же самое несколько тысячелетий

70

назад? Интересный тезис, однако он является предметом острой полемики и должен считаться недоказанным. Как нам достоверно известно, единственная цивилизация, достигшая всемирного охвата, - это наша цивилизация.

И более того, это произошло лишь совсем недавно. Сейчас мы склонны забывать, что Западная Европа предприняла две неудачные попытки, прежде чем ей это удалось.

Первой из попыток было средневековое движение в районе Средиземноморья, общеупотребительное название которого - крестовые походы. Во время крестовых походов попытка установить экономическое и политическое господство Западной Европы над другими народами окончилась полнейшей неудачей; более того, в результате культурного взаимообмена западноевропейцы испытали в конечном счете большее влияние со стороны мусульман и византийцев, нежели сами оказали на них. Вторую попытку предприняли в XVI веке испанцы и португальцы. Она была более или менее успешной в Новом Свете - современные латиноамериканские сообщества обязаны именно ей своим существованием, однако в других местах Западная цивилизация, насаждавшаяся испанцами и португальцами, была отвергнута после примерно столетнего испытания. Неудачу этой второй попытки ознаменовало изгнание испанцев и португальцев из Японии, португальцев - из Абиссинии, что произошло во второй четверти XVII века3.

Третью попьпку начали в XVII веке голландцы, французы и англичане. Именно эти три западноевропейские нации явились основными зачинщиками и распространителями того мирового влияния, которым пользовалась Западная цивилизация в 1914 году. Англичане, французы и голландцы заселили Северную Америку, Южную Африку и Австралию, дав начало новым нациям европейского замеса4 начавшим свою жизнь с багажом европейского социального наследия; они^го и вывели весь остальной мир на орбиту Европы. К 1 914 году сеть европейских средств коммуникации стала общемировой. Почти весь мир вступил в Почтовый и Телеграфный союзы5, повсеместно входили в обиход европейские технические средства передвижения - пароходы, железные дороги, автомобили. В политическом плане европейские страны не только колонизировали Новый Свет, но и захватили Индию и Центральную Африку.

Политическое влияние Европы, однако, было более сомнительным, нежели экономическое, хотя внешне казалось более внушительным. Дочерние заморские нации уже вступили на тропу войны за национальную независимость. Соединенные Штаты и латиноамериканские республики к этому времени уже отвоевали свою независимость посредством революционных войн, а британские доминионы, имевшие самоуправление" нахо дились в процессе мирного, эволюционного установления суверенитета. В Индии и Тропической Африке европейское владычество осуществлялось горсткой европейцев, живших в этих странах временными колонистами. Они не сумели акклиматизироваться настолько, чтобы воспитывать в тропиках своих детей, а это означало, что их влияние над этими районами не стало совершенно независимым от европейского опорного пункта. Наконец, культурное влияние западноевропейской цивилизации на россиян, мусульман, индусов, китайцев и африканцев было еще таким новым, недавним, что невозможно было угадать, испарится ли эта закваска без последствий, или тесто перебродит и скиснет, или все-таки опара удачно взойдет.

71

Такова была - очень приблизительно - позиция Европы в мире накануне войны 1914-1919 годов. Европа, без сомнения, пользовалась особым вниманием, и та своеобразная цивилизация, которую она построила для себя, была близка к тому, чтобы стать общемировой. Однако эта позиция, блестящая сама по себе, была не только беспрецедентной, но одновременно и неустойчивой. Неустойчивой в основном потому, что в то самое время, когда европейская экспансия подходила к своей кульминации, основы западноевропейской цивилизации надломились, открыв великие пустоты там, где высвободились две стихии в социальной жизни Европы стихия индустриализма и стихия демократии, между которыми установилось лишь временное и неустойчивое равновесие в виде формулы национализма. Очевидно, что Европа, находившаяся под колоссальным двойным прессом внутренней трансформации и внешней экспансии, справляясь с обеими на пределе сил, не могла бездумно разбрасываться своими ресурсами, непродуктивно тратить свое материальное богатство и рабочую силу или истощать свою мускульную или нервную энергию. Если ее ресурсы и превосходили в целом запасы любой другой цивилизации, то они были относительно малы при том спросе, каким они пользовались; а обязательства Европы накануне 1914 года, так же как и ее имущество, были огромны. Европа не могла себе позволить даже одной мировой войны; когда же мы сравниваем ее позиции в мире после второй мировой войны с положением перед 1914 годом, мы наблюдаем такой контраст, что он поражает воображение.

В определенном смысле Европа все еще остается центром мира, и в определенном смысле мир все еще подпитывается той Западной цивилизацией, родной дом которой - Западная Европа; но сам "смысл" этот в обоих случаях изменился настолько, что чистой констатации недостаточно, без комментариев она заведет нас в тупик. Вместо центра, из которого во внешний мир излучается энергия и инициатива, Европа стала центром, куда стекается неевропейская энергия и инициатива. Теперь не мир является театром, где разыгрывается драма европейских усилий и соперничества, а, напротив, сама Европа, уже став ареной двух мировых войн, прокатившихся по ее земле, вновь стоит перед опасностью в третий раз сделаться ареной конфликтов между неевропейскими силами. Конечно, арену можно рассматривать как центральное, публичное место, однако вряд ли это место почетное или безопасное,

Справедливо также, что влияние нашей Западной цивилизации на остальной мир еще чувствуется. В самом деле, это влияние даже стало более интенсивным, если определять его в чисто количественных понятиях. Например, перед двумя войнами новые средства передвижения были доступны лишь очень ограниченному зажиточному меньшинству европейцев и американцев. Во время войн эти средства стали использоваться для транспортировки не только европейцев и американцев, но и людей из Азии и Африки еп таяке, либо в районы военных действий, либо для работы в тылу, по всему миру. За последние двадцать-тридцать лет появились дополнительные технические средства сообщения, доступные уже не только меньшинству, но и широким слоям общества. Автомобиль сумел покорить пустыню, самолет обогнал автомашину, а радио усилило действие телефона и телеграфа в качестве мгновенной междугородной связи. В отличие от железных дорог и телеграфа автомобилем и радиоприемником люди могут пользоваться индивидуально, что особенно увеличивает их ценность как средств коммуникации. Принимая во внимание всеобщее смешение наро

72

дов во время двух войн и наличие новых технических средств сообщения после войны, совсем неудивительно, что фермент Западной цивилизации проникает во все уголки мира глубже и быстрее, нежели раньше,

В наше время мы видим, как китайцы или турки, которые еще на нашей памяти были связаны по рукам и ногам конфуцианскими и исламскими социальными традициями, перенимают не только материальные, технические методы Запада (индустриальную систему и все, что ей сопутствует), воспринимают не только внешние приметы нашей культуры (мелочи вроде фетровых шляп и кинотеатров), но и наши общественные и политические институты: западный статус женщины, западную систему образования, западную структуру парламентского представительства6 и управления. В этом примере турки и китайцы являются лишь наиболее заметными участниками движения, которое распространяется по всему Исламскому миру, Индуистскому миру, Дальнему Востоку, по всей Тропической Африке; и создается впечатление, что радикальная вестерннзация всего мира уже неизбежна, Незаметно наше отношение к этому необычайному процессу изменилось. Прежде наше внимание было приковано к двум, по-видимому, изолированным примерам - Японии и России, и мы воспринимали их как "соревнование" благодаря, вероятно, некоему отличительному качеству социального наследия этих двух стран, сделавшему их народы особенно восприимчивыми к вестернизации; а может быть, благодаря персональному гению и напористости отдельных государственных деятелей, таких, как Петр Великий, Екатерина, Александр Освободитель или та группа японских сановников, которая намеренно насаждала элементы западного образа жизни среди широких масс в своей стране начиная с 60-х годов прошлого века. Теперь мы видим, что Япония и Россия явились всего лишь предвестниками того движения, которое впоследствии стало универсальным.

Наблюдая процесс вестернизации мира и следя за тем, как он набирает силу, европейцы могли бы воскликнуть почти восторженно: "Какое имеет значение, потеряет ли Европа свое влияние в мире, если весь мир становится европейским? Еигорае, я топитеп1ит ге^шп5, си-ситврюе!7"

Если это чувство восторга и охватило бы ненадолго европейские умы, то быстро рассеялось бы под влиянием сомнений. Распространение западной культуры из Европы по всему миру, может быть. и великое дело в количественном отношении, но как насчет качества? Если бы в этот момент Европа была вычеркнута из Книги Жизни, смогла бы Западная цивилизация поддержать европейские стандарты в условиях чуждого окружения, куда она пересажена? Если бы Европа исчезла, смогла бы вообще Западная цивилизация сохраниться? Или, если Европа остается в живых, но лишается своей позиции превосходства - что со всей очевидностью и настигает ее, - сможет ли Западная цивилизация, хоть и спасенная от разрушения, избежать упадка и вырождения?

Еще больше тревог и сомнений возникает, когда мы изучаем современную историю России - а Россия представляется самым поучительным примером, ибо в России процесс вестернизации проходил дольше, чем где бы то ни было, а значит, проще будет вычислить результат. В России влияние Западной Европы ощущалось на два столетия раньше, чем в Китае или Японии, и на сто лет раньше, чем среди мусульман и индусов8. Таким образом, то состояние, в которое привела Россию вестернизация, дает нам возможность представить по аналогии хотя бы возможные пути, лежащие перед Дальним Востоком, Исламским миром, Индией и Африкой на бли

73

жайшие несколько поколений. Тот же вероятный путь, что открывается перед Россией, - а это, разумеется, не более чем одна из возможных альтернатив вызывает смущение и расстройство в западных умах.

Европейцы рассматривали себя как Избранный народ - нет необходимости стыдиться признать это: всякая из прошлых цивилизаций смотрела на себя и свое наследие таким образом; и когда они (европейцы) видели, как иные нации одна за другой отбрасывают собственное культурное наследие в пользу европейского, они без колебаний могли поздравить и себя и новообращенных. "Еще один грешник, благоговейно говорили себе европейцы, - очистился от скверны язычества и обратился в Истинную веру".

Итак, первые результаты общения - по крайней мере среди тех народов, что приняли Западную цивилизацию до двух войн, - казалось, подтверждали эту набожную и оптимистическую точку зрения. Полстолетия, прошедшие после революции 1868 года, показали, что Япония как будто вышла целой и невредимой из той колоссальной трансформации, которой она подвергалась; и Россию, на первый взгляд стороннего наблюдателя, и в 1815 году, и даже много позже, в 1914 году, можно было бы считать идущей по пути прогресса, проложенныму Петром Великим, хотя в любом случае этот путь оказался длиннее, круче и утомительнее, чем у Японии. Беспристрастный свидетель, живший в любом из вышеупомянутых периодов, сказал бы, что уровень Западной цивилизации, недавно перенесенной в Россию, оставался значительно ниже, нежели в Европе, в ее родном доме; однако он бы заметил, что, несмотря на отсталость, несмотря на слишком частые препятствия, Россия довольно быстро догоняла передовую Европу на марше Западной цивилизации. "Вспомните, - сказал бы он, - что на этом марше у Европы была фора в десять веков, и тогда вам придется признать, что скорость, с которой Россия догоняет Европу, делает ей честь".

Но что бы сказал о России сегодня этот беспристрастный наблюдатель? Я не предлагаю рассуждать о нравственных оценках, которые он мог бы вынести, это не относится к предмету вашего разговора, но, каковы бы ни были его заключения, думаю, что ему не избежать двух выводов: во-первых, что Евангелие от Ленина и Сталина имеет тот же западный источник, что и Евангелие от Петра и Александра; и, во-вторых, что воздействие Запада на Россию изменило свой знак с плюса на минус. Если российские Пророки первого поколения вдохновлялись западными идеями, которые приобщали их к социальному наследию Западной цивилизации, то российских Пророков "нового завета" привлек другой набор идей, также имевших западное происхождение, но побудивших их рассматривать Запад как некий апокалипсический Вавилон. Мы можем сполна оценить эффект ве-стернизации России на сегодняшний день лишь в том случае, если будем рассматривать и большевистскую реакцию XX века, и петровскую реакцию XVII столетия в перспективе как последовательные и, видимо, неделимые фазы единого процесса, начало которому положило столкновение двух различных цивилизаций. В этой перспективе мы сможем смотреть на процесс вестернизации без излишнего самодовольства, вспомнив следующую притчу: "И когда нечистый дух покинул человека, он ходил по иссохшей земле в поисках покоя и, не найдя его сказал: я вернусь в мой дом, откуда я ушел. И когда он вернулся в дом, он нашел его убранным и украшенным. И он пошел и взял с собой семерых других, более нечистых,

74

чем он сам, и они пришли и жили там; и стала жизнь этого человека хуже, чем вначале".

С западной точки зрения "нечистым духом", владевшим Россией вначале, было ее византийское наследие* Когда Петр Великий совершил свое паломничество в Европу и узрел Соломонову мудрость во всей ее славе, старой приверженности в нем не осталось. Верность Византии не покинула Россию совсем, по ушла глубоко в подполье, и в течение десяти веков россияне бродили по иссохшей земле в поисках покоя, не находя его. Не в состоянии выжить в прибранном, украшенном доме, они распахнули двери пошире и позвали всех духов Запада прийти и жить с ними; и, переступив порог, эти духи обратились в семерых дьяволов.

Мораль, похоже, такова, что социальное наследие плохо переносит трансплантацию. Духи Культуры, являющиеся ангелами-хранителями родных пенатов - на родной почве, где они чувствуют себя своими, где существует гармония между ними и обитателями дома, - превращаются в духов-разрушителей, попадая в дом, заселенный незнакомцами: ведь эти незнакомцы, естественно, не знают о тайных, неуловимых обычаях, к которым расположены души их новых богов. Пока Ковчег завета Господня находился в Израиле среди Избранного народа Иеговы, он служил их талисманом, но когда Ковчег захватили филистимляне, рука Господа обрушивалась на каждый город, где он хранился, а Избранный народ и сам был поражен чумой, которой были наказаны иноверцы за их святотатство.

Если этот анализ верен, для европейцев будет весьма неутешительным развенчание Европы, даже при той перспективе, что влияние европейской цивилизации станет доминирующей силой в мире. Тот факт, что эта мощная сила происходит из Европы, будет для них менее значительным, нежели столь же очевидный факт, что в какой-то момент, на какой-то стадии эта сила совершит поворот к насилию и разрушению. На самом деле это разрушительное действие, рикошетом ударяющее по самой Европе, оказалось одной из главных опасностей, которой подвергалась Европа я своем новом положении, сложившемся с начала мировых войн. Для того чтобы оценить другую серьезную угрозу для Европы, гтоящую перед ней в настоящий момент, нам придется отвлечься от отношений между Европой и Россией и переключить свое внимание на отношения Европы и Соединенных Штатов.

Полный переворот в отношениях Европы с Соединенными Штатами, происшедший с 1914 года, сообщает им повое измерение, ибо мировое движение с центром в Европе превратилось из центробежного в центростремительное. Соединенные Штаты, прежде чем оказаться в том состоянии. в котором они находились в 1914 году, были в течение трех столетий объектом излучения европейской энергии. Их население - более 100 миллионов человек9 - было создано живой силой Европы, а кривая миграции через Атлантику шла резко вверх до того самого года, когда разразилась первая мировая война10. Опять же развитие материальных ресурсов огромной территории Соединенных Штатов, сравнимой со всей Европой без российской части, зависело не просто от влияния европейской живой силы, но и от импорта европейских товаров и услуг. Положительный ток экономической циркуляции в форме эмигрантов, товаров и услуг в 1914 году тек в сторону Соединенных Штатов; отрицательный ток в форме переводов выплаты процентов за товары и услуги, поставленные в кредит, тек в обратном направлении, из Соединенных Штатов в Европу. В

75

результате двух войн направление тока изменилось на диаметрально противоположное.

Факты эти настолько общеизвестны, настолько глубоко и постоянно давят на наше сознание, что я, пожалуй, готов извиниться за упоминание о них. С момента, когда разразилась первая мировая война, поток европейских эмигрантов в Америку прекратился, а к концу войны Соединенные Штаты, которые прежде не только приветствовали европейских иммигрантов, но и засылали по городам и весям вербовщиков для поисков рабочей силы, буквально принуждавших людей к выезду, внезапно осознали, что европейская иммиграция - это не национальное приобретение, а национальная угроза, что это сделка, где вся выгода достается иммигранту, а не стране, приютившей его. Эта внезапная перемена в отношении европейской иммиграции также быстро получила практическое выражение в двух ограничительных актах 1921 и 1924 годов. Их воздействие на экономическую жизнь Европы, или, точнее, тех европейских стран, откуда шел наибольший поток эмигрантов в Соединенные Штаты, было весьма серьезно.

Возьмем классический пример Италии. В 1914 году число итальянских иммигрантов в США дошло до 283 738 человек; годовая же квота для Италии, объявленная президентом Кулижем11 30 июня 1924 года в соответствии с Актом этого года* составила 3845 человек. Как следствие, поток итальянских иммигрантов был частично остановлен, в частично переведен в другое русло - от Соединенных Штатов, притягивавших людей тем, что Америка являлась новым миром в процессе его становления и развития, к Франции, где вакуум образовался вследствие того, что Европа была полем битвы, разоренным старым миром. В XVIII веке французская и английская армии пересекли Атлантику, чтобы воевать на берегах рек Огайо и Св. Лаврентия за обладание Американским континентом12. В XX веке американские войска пересекли Атлантику, чтобы решить судьбу мира на боевых фронтах Европы. До 1914 года обогащающий поток европейской эмиграции в Америку все еще увеличивался в объеме. С 1921 года и далее этот поток был сознательно ограничен и за время между войнами сменился на тоненький, нерентабельный ручеек американского туризма в Европу.

Разумеется, этот ручеек, хотя и был невелик и непродуктивен в сравнении с широкой рекой эмигрантов, текшей ранее из Европы в Америку, все-таки был значительно мощнее любого другого вида передвижений в неэкономических целях когда бы то ни было, а тот факт, что этот туристский поток мог быть финансирован, приводит меня ко второму моменту, где отношения между Соединенными Штатами и Европой поменялись на противоположные; этот момент настолько очевиден, что я упомяну о нем не обсуждая. Соединенные Штаты почти в мгновение ока из самого крупного в мире должника превратились в крупнейшего кредитора, и, несмотря на свою традиционную неприязнь к европейским связям, американцы были вынуждены, в силу требований новой экономической ситуации, искать рынки кредитов в Европе, а также рынки для американских товаров и услуг. Однако довоенные европейские инвестиции в Соединенных Штатах отличались по своей природе от американских инвестиций в Европе в период между войнами, причем не в пользу Европы. До 1914 года Европа предоставляла США кредиты под производственные затраты. Во время двух войн Европа брала взаймы у Америки средства для подготовки собственного разрушения; а сегодня она снова занимает у Америки, но не для

76

того. чтобы развивать новые ресурсы Европы, а для того лишь, чтобы подлатать кое-что из разрушенного в ходе двух войн.

Столкнувшись с такой болезненной переменой в отношениях с Соединенными Штатами, европейцы задают себе вопрос: "Считать ли эту беду случайной и, следовательно, исправимой и временной, только лишь побочным эффектом этих исключительных катастроф? Или она имеет более давние и глубокие корни, отчего ей значительно труднее противостоять?" Лично я рискну предположить, что вторая вероятность ближе к истине, ибо, хотя две войны и ускорили процесс перемен в отношениях, придав ему революционный, драматический внешний облик, тем не менее процесс этот был неотъемлемой частью мировой ситуации и должен был совершиться - хотя и в более постепенной мягкой форме, - даже если бы эти войны не состоялись,

В подтверждение своей точки зрения я предлагаю рассмотреть два момента: первый - это природа индустриальной системы, которую Европа создала полтора века назад и которая нынче распространилась по всему миру, и второй - это судьба некоторых центров ранних цивилизаций, скажем средневековой Италии или античной Греции, предвосхитивших Европу в распространении своей цивилизации за пределы собственных границ, хотя и не в таких широких масштабах, как это удавалось современной Европе.

Первое: рассмотрим индустриальную систему. Она была изобретена д Великобритании в те времена, когда устойчивым базисом английской жизни стало представительное парламентское правление а рамках национального государства. Очень скоро стало очевидно, что сообщество, построенное в географическом масштабе Великобритании и обладающее сплоченностью и солидарностью, которые ей обеспечили политические институты представительного правления еще до конца XVIII века, есть тот минимальный размер территории и населения, при котором индустриальная система может действовать эффективно. Распространение индустриализма из Великобритании по всему Европейскому континенту явилось, я должен заметить, одним из факторов национального объединения Италии и Германии - двух заметных политических объединений территории и населения в Европе, завершенных в пределах столетия после Промышленной революции в Англии. Примерно около 1875 года можно было подумать, что Европе удастся достичь равновесия, организовавшись в ряд индустриальных демократических национальных государств типа Великобритании, Франции, Германии и Италии в том виде, в каком они существовали между 1871 и 1914 годами. Теперь мы видим, что ожидать равновесия на базе национального элемента - это иллюзия. Структурообразующими силами являются индустриализм и демократия. В 70-е годы прошлого века они были в зародыше, и мы не можем предугадать, до каких предельных величин они могут вырасти, или предсказать, какие многообразные формы они могут принять. Что мы можем сейчас сказать с уверенностью, так это то, что Франция и Великобритания XVIII века и Италия и Германия XIV века слишком маленькие и хрупкие суденышки, чтобы сдержать эти силы. Новое вино индустриализма и демократии было разлито в старые бутылки и разнесло их вдребезги.

Пока еще с трудом поддается осмыслению, что минимальной эффективно действующей единицей индустриальной системы может быть никак не менее, чем вся пригодная к освоению поверхность нашей планеты и вес человечество. А в политическом плане подобным же образом мини

77

мальный предел также обнаруживает тенденцию к увеличению - в соответствии с расширением индустриальных операций - до всемирного масштаба. Эта тенденция в области экономики сопровождалась в политическом плане созданием всемирных политических организаций - ООН и ее предшественницы - Лиги Наций; и в этой связи я замечу, что экономическая и техническая деятельность ООН пусть не столь заметна, но не менее важна. Однако помимо всемирной Организации Объединенных Наций на нынешней политической карте мы видим определенные эластичные ассоциации независимых государств, как. например, британское Содружество наций или Панамериканский союз13, в каждой из которых сгруппировано значительное число национальных государств. А внутри этих групп мы можем различить ряд политических объединений меньшего масштаба и более тесно связанных, нежели любая из тех ассоциаций, к которым они принадлежат, но все-таки не таких маленьких, как типичные европейские национальные государства вроде Франции или Италии.

Эти неевропейские государственные образования национального свойства открыли для себя новую политическую форму, подходящую для их масштаба: они отказались от унитарной централизованной организации французского типа в пользу федерализма, который сочетает в себе преимущества разнообразия и перехода функций с возможностью единого, объединенного действия в целях, общих для всего союза14. До настоящего времени единственным развитым государством такого типа и качества являются Соединенные Штаты, и они уже показали поразительный пример экономической мощи и энергии, которые способна развить политическая организация нового образца. Можно представить, однако, что Соединенные Штаты являются лишь первым достигшим совершеннолетия государством среди молодых государств, организовавшихся или организующихся на тех же федеративных принципах и в сравнимом с ними географическом масштабе. В отличие от Соединенных Штатов большинству неевропейских государств этого типа еще недостает некоего элемента, необходимого для полного раскрытия их потенциальных возможностей. Содружеству Австралии и Аргентинской федеративной Республике15 не хватает населения;

Южно-Африканский Союз стоит перед расовой проблемой, гораздо более острой, чем в Соединенных Штатах. Остальным не хватает то населения, то образования, то политического опыта и стабильности, а то и нескольких этих качеств сразу; многие из этих государств, без сомнения, настолько отягощены проблемами, что им, пожалуй, так и не удастся развить свои потенциальные возможности. Еще трудно предсказать будущее Соединенных Штатов, Бразилии, Мексиканской республики, Китайской республики16, нарождающихся государств Индии и Пакистана; а судьба Союза Советских Социалистических Республик непостижимо загадочна. Тем не менее, если даже из этих молодых федеративных государств заокеанского типа и масштаба некоторые и окажутся на обочине, весьма возможно, что в течение жизни следующего поколения вне Европы разовьются новые федеративные государства типа и масштаба Соединенных Штатов - числом не меньше, чем национальных государств в Европе типа и маснггаба Великобритании, Франции и Италии. Не одно из этих неевропейских государств еще можно будет сравнить по масштабам со всей Европой вместе взятой.

Таким образом, Европа в целом переживает процесс, когда се затмевает заокеанский мир, который она сама же и вызвала к жизни, в то время как отдельные национальные государства Европы, каждое по отдельности,

78

затмевают федеративные государства этого нового заокеанского света. Какое же будущее ожидает Европу перед лицом этой ситуации?

Кое-что из ее будущего можно предугадать по аналогии с прошлым. В конце концов, то, чего Европа достигла на сегодня, если беспрецедентно по размаху, то вовсе не беспрецедентно по характеру. И античная Греция, и средневековая Италия предвосхитили ее в свое время. Каждое из этих государств было разъединено на ряд городов-государств (полисов), которые в пропорциях своего соответствующего мира значили ничуть не меньше, нежели европейские национальные государства в пропорциях мира сегодняшнего. Каждое из этих обществ создало столь высокую цивилизацию и дало выход столь интенсивной и эффективно направленной энергии, что, несмотря на внутреннее разобщение неистовый партикуляризм полисов и их постоянную братоубийственную борьбу, Древняя Греция и средневековая Италия, каждая в свое время, сумели утвердить свое политическое, экономическое и культурное господство над окружающими варварами. И каждая из них в пору своего расцвета с презрением отбрасывала афоризм о том, что дом. разделенный раздорами, не устоит. Тем не менее конец их истории оказался трагическим свидетельством правоты этого суждения.

И в том и в другом случае Избранный народ учил варваров следовать его образу жизни, и в том и в другом случае варвары научились следовать ему, но на более высоком материальном уровне. Греческие полисы оказались карликами по сравнению с более мощными державами - Македонской. Сирийской и Египетской монархиями. Карфагенской империей, Рим* ской конфедерацией, - которые выросли по берегам Средиземноморья после экспансии греческой цивилизации в век Александра17, А Греция сразу же стала местом паломничества, университетом и полем боя между этими эллинизированными державами. То же случилось и со средневековой Италией - и здесь история имеет определенную аналогию: новыми силами, вызванными к жизни продвижением итальянского Ренессанса за пределы Альп и начиная с конца XV века подавившими города-государства Милан, Флоренцию и Венецию, были те самые европейские национальные государства - такие, как Испания и Франция^8, - которые ныне на наших глазах подавляются влиянием Соединенных Штатов.