Я – многообразная старуха

Много я получала приглашений на свидания. Первое, в ранней молодости, было неудачным. Гимназист поразил меня фуражкой, где над козырьком был великолепный герб гимназии, а тулья по бокам была опущена и лежала на ушах. Это великолепие сводило меня с ума.

Прислали на чтение две пьесы. Одна называлась «Витаминчик», другая – «Куда смотрит милиция?». Потом было объяснение с автором, и, выслушав меня, он грустно сказал: «Я вижу, что юмор вам недоступен».

Невоспитанность в зрелости говорит об отсутствии сердца.

Среди моих бумаг нет ничего, что бы напоминало денежные знаки. Долгов – две с чем-то тысячи в новых деньгах. Ужас. Одна надежда на скорую смерть.

Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера!.. Торгуют душой, как пуговицами.

Сняли на телевидении. Я в ужасе: хлопочу мордой. Надо теперь учиться заново, как не надо.

Иногда приходит в голову что-то неглупое, но и тут же забываю это неглупое. Умное давно не посещает мои мозги.

Просящему дай Евангелие. А что значит отдавать и не просящему? Даже то, что нужно самому?

Куда эти чертовы деньги деваются, вы мне не можете сказать? Разбегаются, как тараканы, с чудовищной быстротой.

…Весна в апреле. На днях выпал снег, потом вылезло солнце, потом спряталось, и было чувство, что у весны тяжелые роды.

Женщина в театре моет сортир. Прошу ее поработать у меня, убирать квартиру. Отвечает: «Не могу, люблю искусство».

О том времени, когда начали выдавать паспорта:

– Можно было назвать любую дату – метрик никто не требовал. Любочка[2] скостила себе десяток лет, я же, идиотка, только год или два – не помню. Посчитала, что столько провела на курортах, а курорты, как известно, не в счет!

Мне попадались люди, не любящие Чехова, но это были люди, не любившие никого, кроме самих себя.

У всех есть приятельницы, у меня их нет и не может быть. Вещи покупаю, чтобы их дарить. Одежду ношу старую, всегда неудачную. Урод я.

Ночью болит все, а больше всего – совесть.

Говорят, черт не тот, кто побеждает, а тот, кто смог остаться один. Меня боятся.

Перестала думать о публике и сразу потеряла стыд. А может быть, в буквальном смысле «потеряла стыд» – ничего о себе не знаю.

…Наверное, я чистая христианка. Прощаю не только врагов, но и друзей своих.

А может быть, поехать в Прибалтику? А если я там умру? Что я буду делать?

Более пятидесяти лет живу по Толстому, который писал, что не надо вкусно есть.

Про Завадского

Раневская вместе с другими актерами ждала прихода на репетицию Завадского, который только что к своему юбилею получил звание Героя Социалистического Труда.

После утомительного ожидания режиссера Раневская громко спросила:

– Ну, где же наша Гертруда?

Отзывчивость не была сильной стороной натуры Завадского. А долго притворяться он не хотел. Когда на гастролях у Раневской случился однажды сердечный приступ, Завадский лично повез ее в больницу. Ждал, пока снимут спазм, сделают уколы. На обратном пути спросил:

– Что они сказали, Фаина?

– Что-что. Грудная жаба.

Завадский огорчился, воскликнул:

– Какой ужас – грудная жаба!

И через минуту, залюбовавшись пейзажем за окном машины, стал напевать: «Грудная жаба, грудная жаба».

Раневская говорила:

– Завадский простудится только на моих похоронах.