Советский Пушкин

Идеал счастья Пушкина отличался от нашего идеала счастья, но это был идеал полного и всестороннего счастья материалистически настроенного человека, понимавшего цену многовековых культурных завоеваний истории.

Пушкинский идеал счастья, казалось, был легко осуществим. Пушкин был членом господствующего класса. Первоначально поэт мыслил себе достижение счастья в согласии с окружающей действительностью. В ряде стихотворений Пушкина мы находим проявление идеологии, близкой к официальной («Воспоминания в Царском Селе», «Наполеон на Эльбе», «На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году», «Принцу Оранскому»). Россия Александра I, победившая Наполеона, обеспечивала благотворный мир, на лоне которого, казалось, каждый может достичь блаженства.

Однако, идеал счастья оказался недостижим для Пушкина. Жизнь несла ему горе и преждевременный трагический конец, и в сознании его постепенно меняется представление о жизни. Радость меркнет, взгляд на жизнь уже не ассоциируется прочно с представлением о счастьи, сквозь благословляющие песни все явственней и сильней проступает голос разочарованья, скорби, страданья, стоического представления о жизни:

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море. («Элегия».)

Оптимизм был органической чертой натуры Пушкина, жажда счастья была у него неистребима, — сквозь скорби и заботы надежда на счастье светила ему манящей и обвораживающей улыбкой:

Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья: Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И может быть — на мой закат печальный Блеснет любовь улыбкою прощальной. (Там же.)

Так было, вероятно, до самой смерти поэта, и тем не менее, несмотря на надежды и упованья, радость все же переходила в печаль. Таков был первый и самый непосредственный результат от столкновенья жаждущего счастья поэта с жестокой и неразумной действительностью. Это было неразрешимое для Пушкина противоречие: с открытой душой ждешь радости, а пожинаешь печаль. С юношеских лет он как бы предчувствует нечто подобное:

С порога жизни в отдаленье Нетерпеливо я смотрел: «Там, там, — мечтал я, — наслажденье!» Но я за призраком летел. («Наслажденье».)

Первоначально «печали след» — лишь след несчастливой любви. Однако, с течением времени печаль любви у Пушкина крепла и сгущалась, превращаясь в смутное, но горестное предчувствие ожидающей поэта жизненной судьбы. Как трогательно-грустно его «Послание к князю А. М. Горчакову»:

А мой удел… но пасмурным туманом Зачем же мне грядущее скрывать? Увы! Нельзя мне вечным жить обманом И счастья тень, забывшись, обнимать. Вся жизнь моя — печальный мрак ненастья, Две-три весны, младенцем, может быть, Я счастлив был, не понимая счастья… ……………………………………………………………………. Твоя заря — заря весны прекрасной; Моя ж, мой друг, — осенняя заря. Я знал любовь, но не знавал надежды, Страдал один, в безмолвии любил. Безумный сон покинул томны вежды, Но мрачные я грезы не забыл. Душа полна невольной, грустной думой; Мне кажется: на жизненном пиру Один, с тоской, явлюсь я, гость угрюмый… ……………………………………………………………………. Ужель умру, не ведая, что радость? Зачем же жизнь дана мне от богов? Чего мне ждать? В рядах забытый воин, Среди толпы затерянный певец, Каких наград я в будущем достоин И счастия какой возьму венец?

Какой характерный для Пушкина оборот: если жизнь не может дать радости, тогда зачем она, какой в ней смысл, для какой цели дарована она богами? Однако, Пушкин не был бы Пушкиным, если б он не нашел примиряющего завершения элегических предчувствий. «Нет! и в слезах сокрыто наслажденье», — утешает он себя. С пушкинской широтой и доброжелательностью он думает найти замену счастья, ограду от несчастья в поэтическом призвании и благоденствии Друзей:

И в жизни сей мне будет в утешенье: Мой скромный дар и счастие друзей.

Сознание противоречия между жаждой счастья и тем, что дает действительность, периодически возвращаясь, становится все шире, глубже, выходя далеко за пределы любовных жалоб:

Под бурями судьбы жестокой Увял цветущий мой венец; Живу печальный, одинокий И жду: придет ли мой конец? Так, поздним хладом пораженный, Как бури слышен зимний свист, Один на ветке обнаженной Трепещет запоздалый лист. («Я пережил свои желанья».)

Счастье кажется поэту невозможным, неосуществимым. Но поэт не так-то легко сдает свои надежды. Если нет счастья, то есть его суррогат, идеал трудовой и независимой жизни, знающей свои скромные и чистые неги:

На свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля — Давно, усталый раб, замыслил я побег В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

«Чорт меня догадал бредить о счастьи, — пишет он 31 августа 1830 года Плетневу, — как будто я для него создан. Должно мне было довольствоваться независимостью».

Умаление идеала счастья не было добровольным. Пушкин уменьшал свои требования к жизни: в результате поражений и невзгод, он отступал от враждебных сил на участок, где ему казалось, что он сможет осуществить хоть часть своих мечтаний. Но в глубине души его не умолкала жажда полного, нестесненного счастья. Он мог сказать о себе словами Онегина:

Я думал: вольность и покой Замена счастью.                                Боже мой! Как я ошибся…

Но сколько б ни было у Пушкина готовности пойти на компромисс в своих стремлениях к полной радости, сколько б ни было примирительных аккордов в его горестных размышлениях о тщете надежд на счастье, — он видел: не спастись ему от злой судьбы, от роковой сети действительности, оплетшей его со всех сторон, не уйти ему от погибельной развязки. Грустные размышления о судьбе своего жизненного идеала приводят поэта к совершенно необычным для него нотам. Поэт как бы признает свое поражение, он готов смириться, готов совсем отказаться от счастья, — правда, вместе с счастьем отказываясь и от бытия, ибо жить и быть счастливым первоначально у Пушкина значило одно и то же. В поэтическом наследстве Пушкина — этого величайшего жизнелюбца — мы встречаем безнадежно скорбные строки «Трех ключей», восхваляющих забвение, небытие как единственное доступное человеку утешенье:

В степи мирской, печальной и безбрежной, Таинственно пробились три ключа: Ключ юности — ключ быстрый и мятежный, Кипит, бежит, сверкая и журча; Кастальский ключ волною вдохновенья В степи мирской изгнанников поит; Последний ключ — холодный ключ забвенья, Он слаще всех жар сердца утолит.

В лирике Пушкина наперекрест теме радости вступает тема печали. Она не побеждает до конца первоначальной темы, но там, где не могла завершиться борьба лирических струй, решила дело грубая физическая сила, которая, устранив поэта, закрыла навек этот драгоценнейший источник песен человеческой радости.

Не только в лирике, но и в эпических созданиях пушкинской музы мы находим воплощение разочаровывающего опыта поэта:

Ума холодных наблюдений, И сердца горестных замет.

Тема крушения счастья, тема обманутых надежд на блаженство развита пластически полно в образе Татьяны. Несбывшаяся радость Татьяны накладывает отпечаток на всю поэму, принимая участие в формировании ее идейного смысла.

Татьяна — одно из любимейших созданий Пушкина. Он видит в ней свой женский идеал, и он понимает, что ждет ее в жизни, в судьбах романа. Поэтому он не только любит свое создание, — он жалеет Татьяну:

Меня стесняет сожаленье, Простите мне: я так люблю Татьяну милую мою!

Лирическое отношение Пушкина к Татьяне придает ее характеристике трогательность задушевного сочувствия. Пушкин как бы желает всеми силами души даровать ей счастье, но он не может этого сделать, потому что он не может согрешить против правды. В судьбе Татьяны мы встречаемся как бы с другим вариантом судьбы Пушкина, — и его жизненной участи, и его лирической исповеди.

Фильм «Поэт и царь». 1927 год

Конечно, Татьяна не есть женское обличие самого Пушкина. Не в этом дело. Татьяна никогда не проходила через эпикурейский фазис развития. Татьяна не стоит в просвещении на одном уровне со своим веком. Ее идеал счастья не такой просторный и многообъемлющий идеал, как у ее творца. Личность Татьяны не так определенна, как личность Пушкина. По выражению Белинского, Татьяна напоминает не греческое, а египетское изваяние, в котором внутреннее содержание не выявилось достаточно четко вовне. Но Татьяна проста, естественна, доверчива. Искренность и человечность отношений она ценит неизмеримо выше всяких формальных успехов на жизненном торжище. Вернее сказать, успехи материальные, чиновные, светские она вовсе не ценит, как не обладающие способностью удовлетворить неиспорченные свойства и наклонности самой природы человека. Как и Пушкин, она ценит любовь, прямое счастье. Смысл жизни она видит в счастьи, понимаемом как взаимная счастливая любовь. С тонким сочувствием рисует Пушкин ее смутное ожидание блаженства любви, подготовившее ее страсть к Онегину. Татьяна с неизъяснимою отрадой думала о возможности брака с Онегиным:

Пора пришла, она влюбилась. Так в землю падшее зерно Весны огнем оживлено. Давно ее воображенье, Сгорая негой и тоской, Алкало пищи роковой; Давно сердечное томленье Теснило ей младую грудь; Душа ждала… кого-нибудь, И дождалась. Открылись очи; Она сказала: это он!

Одаренная мятежным воображением, умом и волею живой, своенравной головой, пламенным и нежным сердцем, она верит избранной-мечте.

Какой трогательной бесхитростностью, каким простосердечием веет от ее письма к Онегину! Оно — мольба о счастьи, мечту о котором она лелеяла всю жизнь. Всю жизнь одна, в сокровеннейших тайниках женской души, она мечтала о радости и блаженстве, и кажется счастье — вот оно, так возможно, так близко, только протяни за ним руку. Однако, и при кажущейся близости счастья Татьяну не покидают сомненья. Ее инстинкту ведомо то, что Пушкин знает из опыта. Поэт использовал горестные заметы своего сердца для формирования ее образа. Радость обретения перемежается в душе Татьяны со страхом, но она идет навстречу своей судьбе: чтобы избежать ее, ей нужно было бы отказаться от себя самой.

Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете… То воля неба: я твоя; Вся жизнь моя была залогом Свиданья верного с тобой; Я знаю, ты мне послан богом, До гроба ты хранитель мой… Ты в сновиденьях мне являлся, Незримый, ты мне был уж мил, Твой чудный взгляд меня томил, В душе твой голос раздавался Давно… нет, это был не сон! Ты чуть вошел, я вмиг узнала, Вся обомлела, запылала И в мыслях молвила: вот он! Не правда ль? я тебя слыхала: Ты говорил со мной в тиши, Когда я бедным помогала, Или молитвой услаждала Тоску волнуемой души? И в это самое мгновенье Не ты ли, милое виденье, В прозрачной темноте мелькнул, Приникну л тихо к изголовью? Не ты ль, с отрадой и любовью, Слова надежды мне шепнул? Кто ты мой ангел ли хранитель, Или коварный искуситель: Мои сомненья разреши. Быть может, это всё пустое, Обман Неопытной души! И суждено совсем иное… Но так и быть! Судьбу мою Отныне я тебе вручаю, Перед тобою слезы лью, Твоей защиты умоляю… Вообрази: я здесь одна, Никто меня не понимает, Рассудок мой изнемогает, И молча гибнуть я должна. Я жду тебя: единым взором Надежды сердца оживи, Иль сон тяжелый перерви, Увы, заслуженным укором!

И все идет не так, как это рисовалось Тане в ее сладостных мечтах. Исполняются смутные, тревожные предчувствия. Онегин не в силах освободить ее от власти потешных, но мрачных харь, окружающих ее и наяву и во сне. Не счастье, но погибель несет ей встреча с Онегиным. Автор ее жалеет, но он не властен изменить ее судьбу:

Татьяна, милая Татьяна! С тобой теперь я слезы лью… ……………………………………………………. Погибнешь, милая; но прежде Ты в ослепительной надежде Блаженство темное зовешь…

Всеми фибрами своей души Татьяна рвется к счастью, и в то же время она знает: зов к блаженству будет напрасен.

«Погибну, — Таня говорит, — Но гибель от него любезна. Я не ропщу: зачем роптать? Не может он мне счастья дать».

Гибель Татьяны заключается не в физическом уничтожении. Пушкин прощается с нею в конце романа, оставляя ее живой и здоровой. Но жизнь, на которую осуждена Татьяна, является унылой, безнадежной и беспросветной. Ее идеал счастья потерпел бесповоротное крушение. Мужа она не любит. Ее оценка света равна пушкинской оценке:

Татьяна вслушаться желает В беседы, в общий разговор; Но всех в гостиной занимает Такой бессвязный, пошлый вздор; Всё в них так бледно, равнодушно; Они клевещут даже скучно; В бесплодной сухости речей, Расспросов, сплетен и вестей Не вспыхнет мысли в целы сутки, Хоть невзначай, хоть наобум; Не улыбнется томный ум, Не дрогнет сердце хоть для шутки. И даже глупости смешной В тебе не встретишь, свет пустой!

Ей душно. Она потеряла деревенскую свободу и независимость — предметы, которые высоко ценил сам Пушкин, — получив взамен лишь шум блистательных сует. Вместо счастья и блаженства судьба ей приготовила одни страданья. Письмо Онегина с признанием в любви она орошает слезами,

Опершись на руку щекой. О, кто б немых ее страданий В сей быстрый миг не прочитал!

Татьяна не изменяла всечасно своей молодости, как Онегин, но молодость и ее обманула. И к ней могут быть отнесены эти слова разочарованья и тоски:

Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана… Что наши лучшие желанья, Что наши свежие мечтанья Истлели быстрой чередой, Как листья осенью гнилой. Несносно видеть пред собою Одних обедов длинный ряд, Глядеть на жизнь, как на обряд, И вслед за чинною толпою Идти, не разделяя с ней Ни общих мнений, ни страстей.

Да, счастье было так возможно, так близко, но на свете счастья нет, нет даже покоя и воли. Прощальная речь Татьяны к Онегину звучит, как похоронное пенье над сладкими надеждами юности:

Я вас люблю к чему лукавить? Но я другому отдана И буду век ему верна.

Евгений Червяков в роли Пушкина. 1927 г.

Известен суровый приговор, вынесенный Белинским Татьяне за эту фразу. Великий провозвестник демократических идей в России, в том числе и женской эмансипации, видел в ответе Татьяны отказ от собственного достоинства женщины, от ее права на счастье, проявление униженного и рабского положения женщины, проникшего в плоть и кость самой страдающей стороны. Однако, Белинский был в данном случае неправ, — он судил здесь отвлеченно, как просветитель. Для Татьяны другого исхода, кроме гибели, — в виде ли смирения, или в виде физической гибели — не было. Что мог ей дать Онегин? Счастья, независимости, простых, безыскусственных, искренних отношений он не мог бы ей принести. Онегин, при всем своем разладе с светом, — сын и раб света. Его положительная сама по себе натура отравлена навсегда всеми болезнями окружавшего его общества. Он черств, эгоистичен, — пороки очень крупные с точки зрения доброжелательного гения Пушкина. Он заражен светскими предрассудками до мозга костей. Подчиняясь им, он убивает друга. Татьяна сама поняла ничтожность если не его натуры, то его чувств.

А нынче! — что к моим ногам Вас привело? Какая малость! Как с вашим сердцем и умом Быть чувства мелкого рабом?

Одну искусственную и ложную жизнь Онегин предлагал Татьяне заменить другой искусственной и ложной жизнью с более чем вероятной перспективой, что, овладев своей любимой, он быстро пресытился бы ею. Онегин мог предложить Татьяне не счастье и равенство человечных отношений, а только светскую интригу. Татьяна не пошла на это — и была по-своему права. У Некрасова героиня стихотворения «Еду ли ночью по улице темной», нарушив законы света, ушла за своим возлюбленным на нищету, на голод, на смерть ребенка, на позор. Но в позоре ее мужественного подвига, на самом дне выпитой ею чаши, брезжит просвет нового мира, иных, более справедливых отношений. Первые осмелившиеся осуждены на муку и погибель, но эта гибель сеет семя будущего, она несет с собой осуществление идеала уже не личного только, а всеобщего счастья. В шаге некрасовской героини есть обосновывающая ее перспектива. Татьяна же искала, как и Пушкин, личного счастья — и попала в безысходный тупик: на свете счастья нет, единственное средство примириться с жизнью — стоическое терпение к ее игу. Оптимистический, жизнерадостный, жизнеутверждающий Пушкин, вопреки всем своим стремлениям и надеждам, оказывается близким к Некрасову в оценке действительности, в которой «каждый день убийцей был какой-нибудь мечты» (слова Некрасова).

Естественность и человечность встречают не радость, а страдание и гибель, — таков объективный закон окружающей действительности — вот что доказывает судьба Татьяны.

Превращение радости в страдание было первым, бросающимся в глаза, лежащим на поверхности, противоречием действительности, осознанным Пушкиным. Это противоречие пока еще не богато сторонами, само по себе оно остается всецело в пределах следствий, не затрагивая причин общественного неустройства. Но оно достаточно, чтобы заставить задуматься над окружающей действительностью, признать ее несовершенство, отъединить, оттолкнуть от нее. Оно образует щель между поэтом и миром, в котором он живет. Оно не проникает пока еще в глубь социальных конфликтов, но оно превращает для человека господствующего класса, каким был Пушкин, социальное зло в личную боль. Пушкин был не политиком, не философом, хотя он был весьма образованным и мыслящим человеком, — он был прежде всего поэтом, художником. Личная боль, испытываемая от несовершенства деспотического и крепостнического общества, для поэтического творчества значила неизмеримо больше, чем многие отвлеченные рассуждения, — она становилась источником песен, она лирически окрашивала эпические образы поэта. Кроме того, сознание противоречия радости и печали вовсе не исчерпывало критического представления Пушкина об условиях существования в императорской России. Поэтическая и социальная мысль Пушкина двигалась от общих оценок к конкретным. Сознание противоречия радости и печали влекло за собой сознание других противоречий, вводивших творчество поэта уже в сердцевину политических и социальных проблем несвободного, собственнического общественно политического организма.

Идеал политической свободы

Приветственный гимн радости подавлялся нотами печали, превращался в песню скорби. Одной из причин этого превращения был политический режим в стране. Радоваться может свободный в среде свободных. Деспотический режим, нелепо и бесчеловечно вмешиваясь в жизнь отдельной осознавшей себя личности, искривлял ее жизненный путь, ломал ее надежды, лишал ее счастья. Нет счастья без свободы, — Пушкин понимал это по-своему очень остро. Поэзия Пушкина вольнолюбива. Воистину — надо обладать кругозором бунтующего столоначальника, чтобы заявить, что поэзия Пушкина пронизана духом сервилизма.

Характер стремлений Пушкина к политической свободе определен конкретными историческими условиями. Он был лучшим сыном своего времени, но он был сыном своего времени. Передовые политические искания эпохи, дворянский революционализм декабристов, веяния Великой буржуазной революции во Франции, антифеодальные тенденции, связанные с громким именем Наполеона, освободительные национальные движения— все это накладывало отпечаток на миросозерцание и мирочувствование поэта, из всего этого он черпал полной пригоршней, формируя свой идеал достойного человека существования. Независимый и просвещенный поэт бросал задорный вызов самодержавию. Его возмущал дух политического раболепия, господствовавший во всех слоях общества того времени, особенно бивший в нос в сопоставлении с мятежной атмосферой кружков декабристской молодежи. Проснувшееся чувство личности и собственного достоинства не мирилось с азиатским произволом и мракобесием, с политикой, считавшей за образец аракчеевские военные поселения. Гарантии достоинства личности могла дать только политическая свобода. Образцы духа независимости Пушкин видел, главным образом, в среде боровшихся против самодержавия дворянских революционеров, декабристов. Он презирал толпу имущих и чиновных холопов, льстецов, сенаторов, прелестниц, седых старцев и малых детей, верой и душой стремившихся за колесницей временщика, деспота Аракчеева. Это позорное зрелище вызывало в нем обостренное чувство политического негодования.

Я сердцем римлянин, кипит в груди свобода, Во мне не дремлет дух великого народа… «Свободой Рим возрос — а рабством погублен». («К Лицинию».)

Карьеризм, тщеславие и идеал официального общества самодержавной России Пушкин презирал даже тогда, когда он видел их проявление в среде задушевно любимых им лицейских товарищей. Оканчивающие лицеисты выбирали себе карьеру, — кто военную, кто чиновную, кто дипломатическую. Один Пушкин оставался равнодушным перед перспективой успехов на царской службе:

Равны мне писари, уланы, Равны законы, кивера, Не рвусь я грудью в капитаны И не ползу в асессора. («Товарищам».)

Пушкин предпочитал идти иным путем, чем другие лицеисты, не потому только, что он противопоставлял призвание поэта другим родам деятельности, открытым для юношей-дворян. Представление о счастьи, беспечности, благословенной лени, матери поэтических мечтаний, он связывает с красным колпаком политической свободы. Службу царю он рассматривает только как принудительную возможность наказания за вольномыслие. В том же стихотворении «Товарищам» он говорит:

Друзья! Немного снисхожденья— Оставьте красный мне колпак, Пока его за прегрешенья Не променял я на шишак…

Даже обращаясь к лицу из царской семьи, к жене императора, Пушкин считает необходимым напомнить:

На лире скромной, благородной Земных богов я не хвалил; И силе, в гордости свободной, Кадилом лести не кадил. Свободу лишь учася славить, Стихами жертвуя лишь ей, Я не рожден царей забавить Стыдливой музою моей. (Ответ на вызов написать стихи в честь ее императорского величества, государыни императрицы Елизаветы Алексеевны.)

И уж без приглаженности, неизбежной в послании такому адресату, Пушкин повторяет задорно и смело ту же мысль, соединяя личную свободу, деревенскую непринужденность, наслаждения Вакха и Венеры с политическим свободомыслием:

От суеты столицы праздной, От хладных прелестей Невы, От вредной сплетницы молвы, От скуки, столь разнообразной, Меня зовут холмы, луга, Тенисты клены — огорода, Пустынной речки берега И деревенская свобода. Дай руку мне. Приеду я В начале мрачном октября: С тобою пить мы будем снова, Открытым сердцем говоря Насчет глупца, вельможи злого, Насчет небесного царя, А иногда насчет земного. («В. В. Энгельгардту».)

Мысль о связи личной свободы и личного достоинства с освобождением от политического угодничества перед самодержавием, с политическим вольнолюбием Пушкин выражает неоднократно. В стихах, адресованных Гнедичу., написанных во время южной ссылки, он противопоставляет независимость своего отношения к Александру с малодушием Овидия, сосланного в те же края, из тех же мест напрасно обращавшегося к императору Октавиану Августу с верноподданническими посланиями:

Все тот же я, как был и прежде, С поклоном не хожу к невежде, С Орловым спорю, мало пью, Октавию, в слепой надежде, Молебнов лести не пою… (Из письма к Гнедичу)

Идеал свободной и счастливой жизни для отдельного человека Пушкин расширяет до идеала политической свободы.

Фильм «Юность поэта» вышел на экраны в 1937 году

Лишь последняя обеспечивает первую, лишь политическая свобода, свобода для всех обеспечивает личное благоденствие. В знаменитой оде «Вольность» свободолюбие Пушкина достигает обдуманных, чеканных формулировок, не менее точных, чем формулировки иных конституций. Мысль и стих Пушкина делаются энергическими, проникнутыми революционным воодушевлением.

Увы! куда ни брошу взор, Везде бичи, везде железы, Законов гибельный позор, Неволи немощные слезы; Везде неправедная власть В сгущенной мгле предрассуждений Воссела — рабства грозный гений И славы роковая страсть. Лишь там над царскою главой Народов не легло страданье, Где крепко с вольностью святой Законов мощных сочетанье; Где всем простерт их твердый щит, Где сжатый верными руками Граждан над равными главами Их меч без выбора скользит И преступленье с высока Сражает праведным размахом; Где неподкупна их рука Ни алчной скупостью, ни страхом. Владыки! вам венец и трон Дает закон — а не природа — Стоите выше вы народа, Ню вечный выше вас Закон.

С лиры Пушкина нисходят даже необычные для нее звуки — призывы к борьбе, призывы к революционному насилию:

Тираны мира! Трепещите! А вы мужайтесь и внемлите, Восстаньте, падшие рабы!

К тому же ходу мыслей, характерному для апогея революционных настроений Пушкина, относится следующая замечательная запись его:

«Только революционная голова, подобная… Пестелю, может любить Россию — так, как писатель только может любить ее язык. Все должно творить в этой России и в этом русском языке».

То есть активной революционной деятельностью необходимо преобразовать Россию подобно’ тому, как Карамзин и Пушкин творческой литературной деятельностью сформировали русский язык.

Правда, Пушкин и в момент самого сильного накала своих революционных настроений не понимает значения борьбы масс, роли народа в освободительном движении.

Революционность Пушкина не надо преувеличивать. Хотя она и складывалась под влиянием буржуазного просвещения и принципов 1789 года, хотя в ней заключались требования гражданского равенства, — она все же не выходила за пределы декабристской программы, то есть программы дворянских революционеров. Деятелей якобинской диктатуры Пушкин рассматривает совершенно таким же образом, как абсолютных монархов; диктатуру революционного народа он ставит на одну доску с тиранией. Политическая программа Пушкина ограничивается монархической конституцией. Однако, ограниченность революционных устремлений Пушкина даже в их апогее определенными историческими рамками вовсе не умаляет их значения. Наоборот, важно подчеркнуть, что пушкинский идеал воли, покоя и счастья мыслился им на базе энергически провозглашенной программы политической свободы так, как он ее понимал. Пушкин формально не принадлежал ни к одной установившейся политической группировке, он не участвовал в заговоре декабристов, но он не трусил, не малодушествовал в своих выступлениях против абсолютизма. Неизбежность гонений и для себя Пушкин предвидел очень рано.

Но вижу: возвещать нам истины опасно… Гонения терпеть ужель и мой удел? Что нужды? смело вдаль, дорогою прямою, Ученью руку дав… («К Жуковскому».)

Когда Пушкин писал эти строки к Жуковскому, он еще не предвидел масштаба гонений, которым суждено ему было подвергнуться. Но и тогда, когда на него уже обрушилась кара самодержавия, он не терял, ни бодрости, ни чувства собственного достоинства, ни независимости поведения.

Но злобно мной играет счастье: Давно без крова я ношусь, Куда подует самовластье; Уснув, не знаю, где проснусь. Всегда гоним, теперь в изгнанье Влачу закованные дни…—

писал он, приглашая Языкова и Дельвига в Михайловское, и предлагал бодрую и в самом деле единственно разумную программу времяпровожденья при его тогдашних обстоятельствах:

Надзор обманем караульной, Восхвалим вольности дары И нашей юности разгульной Пробудим шумные пиры, Вниманье дружное преклоним Ко звону рюмок и стихов, И скуку зимних вечеров Вином и песнями прогоним. («К Языкову».)

14 декабря 1825 года происходит восстание декабристов. Пушкин, находившийся в ссылке, не принимал в нем участия, но он был связан с революционерами, разбитыми на Сенатской площади, узами дружбы; стихи его играли роль декабристских прокламаций и гимнов. Пушкин ждал, что царская расправа обрушится и над его головой. Свое спасение от мести Николая I он воспринял как случайное и чудесное. Пушкин начал ориентироваться в новой обстановке, среди новых условий и новых людей. Еще до восстания декабристов Пушкин чувствовал, что борьба за политическую свободу не приведет к желанным результатам вследствие отсутствия реальных сил:

Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до звезды; Рукою чистой и безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя — Но потерял я только время, Благие мысли и труды… Паситесь, мирные народы! Bac не пробудит чести клич. К чему стадам дары свободы: Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич.

После поражения декабристов мысль о бессмысленности борьбы с самодержавием вследствие отсутствия сил, которые могли бы победить или хотя бы заставить считаться с собой, превращается в убеждение Пушкина. Свое мнение по этому вопросу он высказал вполне искренне в том месте записки «О народном воспитании», где сказано:

«Должно надеяться, что люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков, образумились, что, с одной стороны, они увидели ничтожность своих замыслов и средств, с другой — необъятную силу правительства, основанную на силе вещей».

Пушкин не хотел переть против рожна. Он решил подчиниться исторической необходимости. В его политических убеждениях произошел ряд (изменений. До декабрьского восстания он — пусть ради ограниченных целей — призывал к мятежу, к применению силы против правительства. Теперь он страшится народных волнений, прообраз которых он видел в движении Пугачева, охарактеризованном им с политической стороны как «русский бунт, бессмысленный и беспощадный».