Безумием мнимым безумие мира обличившие

Пришли домой в недоумении, позвали опытную деревенскую женщину, чтобы она осмотрела корову. Та признала, что корова нестельная.

Арцыбушевы опять пошли к Марии Ивановне и говорят:

— Корова нестельная, баба говорит. Мария Ивановна заволновалась, закричала.

— Стельная, говорю вам, стельная. Даже побила их.

Но они не послушались и повели корову на базар, им за нее предложили десять рублей. Оскорбились они и не продали, но для себя телку все-таки присмотрели и дали задаток десять рублей.

А Мария Ивановна все одно — ругает их, кричит, бранит. И что же? Позвали фельдшера, и он нашел, что корова действительно стельная. Прибежали они к Марии Ивановне и в ноги ей:

— Прости нас, Мария Ивановна, что нам теперь делать с телушкой, ведь мы за нее десять рублей задатка дали.

— Отдайте телушку, и пусть задаток пропадет.

Они так и сделали.

Марии Ивановне была построена келлия в селе Пузово. Туда ее отвезли сразу же после закрытия монастыря; руководила устройством Марии Ивановны Валентина Долганова, и дело поставила так, что никому не стало доступа к блаженной.

В Пузове Мария Ивановна пробыла около трех месяцев.

Когда игумения Александра поселилась в Муроме, к ней приехала мать Дорофея.

— Зачем ты Марию Ивановну в мир отдала? Бери обратно, — сказала ей игумения. Та поехала за ней.

— Мария Ивановна, поедешь со мной?

— Поеду.

Положили ее на возок, укрыли красным одеялом и привезли в Елизарово. Здесь она прожила до весны, а весной перевезли ее в Дивеево, сначала к глухонемым брату с сестрой, а в 1930 году на хутор возле села Починок, и, наконец, в Череватово, где она и скончалась 26 августа (8 сентября н. ст.) 1931 года.

Тексты житий печатаются с разрешения издательства «Паломник»

БЛАЖЕННЫЕ СВЯТОЙ РУСИ

БЛАЖЕННАЯ МАРФА[13]

В Суздальской обители близ северных дверей соборной церкви находится скромный надгробный памятник Марфы Яковлевны Сониной, скончавшейся 10 августа 1803 года, 80 лет, после 60-летних подвигов в юродстве Христа ради.

Когда она была еще здорова, везде ходила, сама бедна была, а бедных не забывала, ноченьки целые за коклюшками просиживала, все кружева плела, хорошие, дорогие. В большом ходу тогда кружева были, особенно купчихи щеголяли. А сама она, что ни выработает, все нищим да сиротам, а когда и в храм Божий принесет, на свечи к преподобной Евфросинии; а у самой-то и копейки запасной никогда не бывало. После, когда была уж без ног, с постели не вставала семь лет. Покойная игумения матушка Аполлинария посылала послушниц поочередно служить Марфе Яковлевне. В ранах вся лежала. Никогда не пожалуется, не поропщет, за все Бога благодарила, и молодых учила уму-разуму: «Все терпите, говорит, не гневите Бога ропотом, от трудов рук своих питайтесь и уповайте на Бога. Он вас, милые мои, не оставит за то, что вы, послушания ради, грешную Марфу не оставляете. Воздаст вам за меня Царь Небесный».

Вовсе не была она монастырской и в монастыре не жила, только случалось, что гостила она здесь иногда у монахинь знакомых: проживала иногда дня по два, только редко, и в Покровском монастыре у игумении. А всегда жила Марфа Яковлевна у приятельницы своей, у небогатой мещанки вдовы Евдокии Ивановны Изюмовой, и домик Изюмовой был рядом с дьяконским домом. О прежнем житье-бытье М. Я. сама кое-что рассказывала.

Была она родом из здешних мещан; Сонины прозывались. Сироткой по десятому году осталась после родителей; до двадцати лет с братьями женатыми в родительском доме прожила, работала на них, пуще всякой работницы без отдыха. Были у нее хорошие женихи, из купечества, но не пожелала замуж выйти. А в семье-то тяжко и грустно ей было жить: жены братьев ее ссорились и мужей на вражду наводили.

Марфа Яковлевна пошла странствовать по святым местам, у Соловецких чудотворцев побывала, в Киев два раза сходила. Воротилась с богомолья и поселилась у Изюмовой в домике на весь век, а тут и юродствовать начала. В длинной белой рубашке стала ходить, и всегда почти босиком, другой одежды никакой не носила. По улицам всегда от места до места бегом бегала, ребятишки бегут за ней, хохочут, дразнят. А она никогда на них не осердится, только пальцем погрозит, а то и гостинцы им раздаст, баранки, либо пряники, когда купцы ей принашивали на поклон. Мимо дома родительского когда пробежит, постучит бывало в окошечко и кричит: «Покайтесь, молитесь, живите мирно, не гневите Бога»! А в дом редко заходила, потому что не слушались ее невестки; все у них свара стояла да брань греховная с утра до вечера. И сбылось же над ними слово блаженной: обнищали и умерли все, еще при ней, только остались могилки родителей ее и всего Сонинского рода на кладбище у Воскресения.

А чужие многие ее слушали; читывала она им из духовных книг, и как же сладко читала и толковала. И добрые советы подавала многим, как жить, как от греха себя оберегать. В монастыре, в былые года говаривала она здешним монахиням: «Не занимайтесь суетою, трудитесь больше, зависти и сплетен удаляйтесь. А не то, смотрите, Бог накажет, все пропадет, и Преподобная-то сама уйдет от вас к Лазарю». И много, много раз повторяла им такие слова. Ведь сбылась же угроза Марфы Яковлевы. Весь монастырь дотла выгорел; церковное добро все почти пропало, и у монастырских ничего не осталось; кто в чем выскочил, то и уберег. А как собор загорался, мощи благоверной княгини Евфросинии подняли монахини с гробом из раки и снесли в ближнюю приходскую церковь в честь праведного Лазаря. Слово-то блаженной сбылось: ушла Преподобная к Лазарю![14]

Да не только в монастырях, айв миру многие от блаженной пользу получали: местные ее знали и уважали, и за советом к ней приходили, и молитв ее просили, и младенцев к ней болящих приносили, а она, бывало, либо водицы богоявленской даст с молитвою, либо антидора частичку. И как рукой снимет недуг с ребенка. А вот не любила она, как уж очень примутся почитать ее и хвалить в глаза: сейчас начнет смеяться, вертеться, кидаться из угла в угол, словно дурочка какая; тут уж и слова хорошего от нее не услышишь. Рассердятся гости, бранить ее начнут, а ей то и нужно. Приезжали к ней из других городов, из Костромы, из Ярославля и купцы, и помещики, а больше барыни веру к ней имели. Много она им правды в глаза говорила и не льстила никогда. Привозили ей и присылали продукты и денег давали; она ничего себе не берегла, часть отдавала хозяйке своей, а прочее все бедным раздавала.

Приехала к ней раз княгиня Т., барыня пребогатая, и денег привезла рублей 200, а Марфа Яковлевна и взять не захотела. «Ты бы, мать моя, лучше свою бедноту пожалела: раздетые они у тебя, босые, голодные, хотя и рабы твои, а все же братья во Христе, Марфуше ничего не надо. Марфуша сыта и довольна по милости Божией». Так и не взяла ничего, совсем пристыдила княгиню.

Марфа Яковлевна в последнее время каждый день ходила в монастырь к ранней обедне; зимой в теплой церкви стояла в уголке, а летом в собор не входила становилась всегда пред северными вратами и молилась прямо на раку благоверной княгини. На этом самом месте и могила ее.

Вот и в последний раз, в Ильин день, пришла она, и стояла на всегдашнем своем месте. Выходят монахини из собора, видят, лежит Марфа Яковлевна ничком на земле. Подняли ее, чуть дышит, совсем без памяти. Отнесли к игумении в келлию; на другой день опамятовалась, только ногами обеими не владела до самой кончины. Стала просить: «Отнесите меня, Христа ради, к Авдотье Ивановне». Снесли ее на руках, там она и пролежала семь лет недвижимо, а инокини ей служить ходили поочередно.

Каждую субботу Святых Христовых Таин приобщалась: носил к ней Св. Дары духовник ее, от праведного Лазаря священник отец Иоанн. Было у него горе большое. Сын его поехал в Петербург учиться в академии и пропал без вести. Уж как сокрушался отец Иоанн; приход бедный, четыре поповны-подростки; вся надежда была на сына. Марфа Яковлевна утешала своего духовного отца: «Не горюй, батюшка, терпи и Богу молись: не пропал твой Алеша, еще увидишь его, воротится тебе на радость». Так и сбылось. Прошло несколько лет и попович вернулся.

А как настали последние дни, Марфа Яковлевна предчувствовала свой конец; со всеми знакомыми простилась и иконы, какие у нее были, раздала близким на благословение. В день кончины Св. Таин причастилась, пособоровалась и канон на исход души прослушала. А когда читали канон, она всякое слово повторяла; наизусть знала, видно, часто про себя читала. Сама свечку задула, перекрестилась три раза и так тихо преставилась блаженная, словно сладким сном заснула.

На шестой день схоронили, потому что все подъезжали на похороны из других городов. Ни тления не примечали, ни запаха, несмотря на то, что жара была сильная. Народу столько было, что монастырь весь был полон. Пока в доме лежало тело, панихиды ни днем, ни ночью не умолкали.

Долго еще приходили на могилку к подвижнице страждущие и по вере своей получали утешение.

ЮРОДИВАЯ ИУЛИТТА УФИМСКАЯ

Скончавшаяся в Уфимском Благовещенском монастыре и оставившая по себе светлую память Христа ради юродивой, Иулитта Борисовна Зуева родилась в 1807 г. Ее родители Борис и Мария были поселяне из с. Воздвиженского Оренбургской губернии, люди простые и благочестивые. Кроме Иулитты у них был еще сын Адриан.

До 15 лет Иулитта росла и жила в доме родителей, как и всякая сельская девушка, отличалась большой скромностью и трудолюбием. Когда ей было пятнадцать лет, родители задумали выдать ее замуж. Она же в тайне сердца своего имела думу посвятить себя жизни иноческой и с самых малых лет уже не ела мясной пищи. Глубоко опечаленная намерением родителей, она в горячей молитве искала помощи и утешения у Ангела Хранителя и Пресвятой Богородицы, и однажды во сне получила указание, что ей нужно, чтобы провести жизнь девственную, идти подвигом юродства. В ближайшее после этого времени воскресенье Иулитта уже начала этот тяжелый подвиг. Идя после службы домой, наряженная скромно и чисто, Иулитта села в грязную лужу и стала говорить несообразности. Скоро по деревне разнеслась молва, что «Улитка сдурила». На другой день Иулитта попросила мать, под предлогом нестерпимой головной боли, остричь ей волосы. Мать остригла ее; она же сняла всю одежду, кроме рубашки, и так стала ходить по деревне.

Началась тяжелая многоскорбная доля Иулитты, и этот крест ради Господа она добровольно несла всю свою долгую жизнь. Тяжело ей жилось в родной деревне: мальчики стали гоняться за нею, осыпая бранью и побоями; доставалось и от взрослых. Купив пучок больших иголок и ими защищаясь от неотвязчивых порою преследователей, Иулитта ночами тайно молилась, а днем ходила по избушкам и, чем могла, помогала женщинам: то в ткачестве, то в уходе за ребятишками. Питалась она только черным хлебом и водой, а от всякой хорошей пищи под разными предлогами уклонялась.

Вскоре умерли ее родители; брат Адриан нанялся в караульщики, Иулитта же стала совсем свободною. В это время она тайно была духовной дочерью священника Сперанского из с. Никитинского, который был человеком доброй души и очень милостивым ко всем бедным и бесприютным, особенно сиротам. У него она живала по временам, и он ее постоянно оберегал и защищал. Порою Иулитте приходилось испытывать покушения на ее целомудрие, но она твердо охраняла себя, где скрываясь, где наперед обнаруживая в прямом и резком слове намерение замышлявших недоброе и тем приводя их в стыд и смущение: то при всех устыдит, то исколет иголками.

Такая жизнь, полная подвигов тайной молитвы и труда, крайнего смирения и терпения, скоро очистила ее душу и развила ее духовные силы: она стала вдумчива, опытна в вопросах духовной жизни, в разумении путей Промысла Божия в жизни людей, чиста и отзывчива на людское горе, милостива и тверда в молитве и надежде на милосердие Божие. Под благодатным воздействием Иулитта стала предвидеть будущее, и этим даром стала обильно служить спасению своих ближних. Прикрывая свое предвидение внешними несообразностями, она предсказывала будущее и подготовляла людей к испытаниям. Когда она предузнавала пожар, сама одевалась на ночь и других заставляла делать то же. К бурану начинала храпеть, как лошади к ненастью. Она носила с собой мешок с иконками, крестами, с чугунком, кружкой и иголками. Кому предстояла скорбь и слезы, тому давала крест и говорила, чтобы тот человек вычистил и омыл крест. При большой скорби крест давала большой, при малой — поменьше; пред концом скорби приходила и отбирала.

Почти шестьдесят три года Иулитта провела в подвиге юродства в родном селе и окрестных деревушках, служа ближним словом и делом, молитвами и услугами в нуждах, главным образом духовных. Ходила она обыкновенно в таком виде: на голове носила шапку, подвязанную платочком, на себе сверх льняной рубашки синий сарафан, а на ногах рваные лапти, и всемерно сама же себя унижала, постоянно приговаривая: «Улитка — дура» и т. п. Когда те, у кого она жила, начинали ее уважать, она скоро уходила, а кто не обращал на нее особенного внимания, у тех жила подолгу и работала.

В двадцатых числах июня 1885 г. Иулитта собралась в Уфимский женский монастырь. В это время туда ехали никитинские келейницы. С ними стала проситься ехать и Иулитта; ее долго не брали, опасаясь, что она станет дурить и им благополучно не доехать. Иулитта дала слово, что будет дорогою вести себя смирно, и действительно ничем странным не проявила себя. Девушки мирно доехали с нею до обители, а игумения Евпраксия всех их и Иулитту охотно приняла.

Всю жизнь свою Иулитта была благодарна тем сестрам, что привезли ее в обитель, и не иначе выражалась, что они, привезя ее в обитель, «заживо ее в рай свезли». В обители старица нашла желанный простор своему молитвенному подвигу: посещала она и постоянные службы обители, молилась и тайно по ночам. И как на родине, так и здесь она служила ближним данными ей от Бога благодатными дарами прозревать будущее и давать добрые советы. Когда какой-либо сестре грозила скорбь, она той начинала кланяться в ноги. Которой сестре предстояло быть переведенной из одной келлии в другую, приходила к той Иулитта, садилась на палку и начинала выезжать. Если кому-либо из сестер предстояло получить весть о смерти близких родных, Иулитта приходила в их келлию и ложилась около кровати на полу, как покойник.

В обители существует много рассказов о подобных предсказаниях блаженной, точно сбывшихся. Упомянем здесь об одном. Когда игумения Евпраксия была уже слаба и хотела поехать на дачу для поправления здоровья, а ее келейница заказывала столяру на дачу кровать, Иулитта пришла и стала настойчиво требовать, чтобы делали скорей не кровать, а прочный стол. И сколько ее ни унимали, она не переставала буянить, требуя своего. И что же? Не кровать на дачу, а стол понадобился, чтобы положить почившую игумению!

Многие миряне из города, простые и образованные, скорбящие и нуждавшиеся в советах и наставлениях, в разрешении недоумений обращались к Иулитте и всегда получали от нее опытные указания и нравственную поддержку. Многих она утешала, многим предсказывала будущее, многих вразумляла. Так, когда к ней пришли жившие небрачно мужчина и женщина, она стала при них браниться грубо, тем довольно ясно указывая на их безнравственную жизнь. Последние чрезвычайно были этим потрясены и исправили свою жизнь, вступив в законный брак. Другому господину предсказала о бегстве его жены с любовником. А одной москвичке она была доброю советницей и утешительницей в течение многих годов, о чем та с признательностью и сообщила обители письмом. Когда нужно и можно было надеяться на соблюдение тайны, Иулитга отлагала юродство и говорила прямо, мудро наставляя и советуя лучшее. Одну сестру, собиравшуюся уйти в мир, Иулитта, оставив юродство, так утешила, вразумила, наставила, что та уже навсегда осталась под крестом иночества.

Почти ста лет от роду, окончив свой тяжелый, но миру незримый подвиг, старица перешла в вечную жизнь. Тихо скончалась она 3 августа 1903 года, напутствованная Святыми Таинствами: Покаяния, Елеосвящения и Приобщения Св. Тела и Крови Христовых. Она погребена в обители. Ушла она из этого мира от своей скорбной доли, но оставила по себе светлую память, и народная тропинка не зарастает к ее могиле. Как падающая звезда оставляет на темном небосклоне яркую полоску света, так и Иулитта, скончавшись, оставила по себе светлые и добрые воспоминания. Однако звездочный след скоро меркнет, но свет жизни этой юродивой не померкнет и останется незабвенным из рода в род. Эти воспоминания о ней будят и в других душах теплую веру, примиряют с нестроениями нашей жизни и сильнее влекут к святой жизни. И как бы говорят: все пройдет, пройдут скорби и печали, но не забудется добро, не забудется та любовь, которую явит человек ближнему.

УСТЮЖСКАЯ ЮРОДИВАЯ ПЕЛАГИЯ АНДРЕЕВНА БЕРЕЗИНА (БЕРЕЗИХА)

По молитвам праведных Прокопия и Иоанна в Великом Устюге почти не переводились юродивые, призванные Богом служить людям чрез свой тяжелый подвиг с отречением от разума — высшего дара Божия человеку.

К числу таких юродивых в г. Устюге принадлежала Пелагия Андреевна Березина, жившая в городе до 80-х годов XIX столетия. Пелагия Андреевна, мещанка, вдова, имела детей. Обитала она в маленьком домике на Ивановой горе, недалеко от Иоанно-Предтеченской женской обители. Едва ли кто интересовался, как живет Пелагия Андреевна, тем более скрыты были от глаз людских ее подвиги: известно было только, что спала она на печке или голых досках. Устюжане видели ее в своих многочисленных храмах усердно молящейся, встречали на улицах города маленькую сухощавую, согбенную старушку, бедно, но чисто одетую, с симпатичным лицом. Добрые люди давали ей деньги и вещи; она иногда принимала их, но тут же отдавала нищим. Ребятишки нередко издевались над терпеливо переносящею все оскорбления старушкой, смеялись над нею некоторые взрослые горожане, но большинство устюжан считали Пелагию Андреевну не простой женщиной, но молитвенницей и подвижницей, замечая в ее словах и действиях дар особой премудрости, неприсущий грешному, хотя ученому человеку. Глубоко почитали ее и высокие личности в городе, современники юродивой, например, известный тогда архимандрит Иоанникий (скончавшийся в юго-западном крае). Он с радушием всегда принимал ее у себя и слушал ее речи.

Архимандрит Иоанникий был настоятелем Устюжского Михаило-Архангельского монастыря. Приходит однажды к нему Пелагия Андреевна печальная, молчаливая и садится под стол в комнате архимандрита, жмется и говорит: «Тесно, жить негде». Скоро после того поднялось дело об отобрании каменного монастырского корпуса для помещения в нем общежития Устюжского духовного училища. Корпус был передан в ведение духовенства. Довольно многочисленное братство обители не уместилось в оставшемся здании: о. архимандриту, действительно, пришлось тесниться и жить в прихожей.

Иван Николаевич Костяшин, секретарь духовного правления, рассказывал случай из жизни своей тетки, жены священника Бабаевского прихода А. Попова. Она приехала в Устюг и ранним утром вышла на базар. Встречается ей Березиха и говорит: «Ой, горе-то какое у меня, Березин сегодня ночью руки поморозил», а сама почти плачет и показывает вторые суставы рук: «До этих мест, говорит, отнимать надо». Приезжает матушка домой, и — о горе! Ее муж в ту ночь, про которую поминала юродивая, в нетрезвом виде отморозил себе руки действительно по вторые суставы.

Протоиерей Вельского Троицкого собора Н. Следников рассказывал о следующих трех знаменательных встречах с Пелагией Андреевной.

«В первый раз я увидел ее в торговой лавке А. Е. Кузнецова в начале сентября 1858 г. Меня только что поместили в Устюжское духовное училище.

В лавку Кузнецова я пришел с матерью. Там в это время находилась и Пелагия Андреевна. Она попросила у матери копейку и получила ее. Мать, признавая Пелагию Андреевну вместе с другими устюжанами за прозорливую, спросила у нее: «Вот это мой сын, поступил он ныне в духовное училище. Что из него будет?» Тогда Пелагия Андреевна, ни к кому не обращаясь, заговорила сначала совсем безсодержательно, как неумная, а потом сказала: «Он выучится, будет священником, благочинным, большим попом будет, меня будет поминать, моего Березина поминать будет (т. е. мужа, которого звали Иоанном)». Затем она выбежала из лавки, а мы остались купить что-то для дома в деревню. Конечно, слова Пелагии Андреевны были приняты не за предсказания, а за пустой набор слов со стороны юродивой. Однако почему-то я хорошо запомнил эти слова. С течением моей жизни предсказания Пелагии Андреевны, высказанные 8-летнему мальчику, исполнились, и я, кажется, со дня посвящения моего во иереи ни разу не забывал поминать ее, ее мужа и отца, считая это для себя завещанием блаженной.

«Однажды родители мои послали мне, кажется, коп. 30–40 серебряными монетами на школьные надобности. Я хранил их в кармане ватной манишки, которая составляла в наше время ученья, кажется, неотъемлемую принадлежность ученического костюма и носилась на груди. Вскоре после получения денег, помнится, в воскресенье пошел я к поздней обедне в церковь Спаса Обыденного, где дядя мой, у которого я жил на квартире, был диаконом. Пришел я на берег р. Сухоны к торговым рядам и стоял у обруба (сплоченных между собою бревен стоймя для укрепления берега во время ледохода), так как к обедне не было еще благовеста. В то время подходит ко мне Пелагия Андреевна и говорит: «Дай мне копеечку». Я сказал: «Нет у меня копеечки». Юродивая на это сказала: «Есть, есть; у тебя серебряные есть копеечки». И тотчас торопливо убежала от меня. Тогда я вспомнил, что со мною действительно были посланные из дома деньги.

«В третий раз встреча моя с Пелагией Андреевной была тоже в какой-то праздничный день и тоже у обруба. Подошла она ко мне и сказала: «Ты что сегодня не на свадьбе? У вас сегодня дома свадьба». Я возразил, что у нас свадьбы быть не может. Пелагия Андреевна отошла от меня. Тогда мне было лет 10, я был старший в семье, следовательно, и принял обращенные ко мне слова Пелагии Андреевны за нелепость. Между тем они имели значение. Дня через два-три меня известили из дома, что в нашем приходе умер о. диакон Кичанов и в тот день, когда Пелагия Андреевна говорила мне, что у нас дома свадьба, было погребение о. диакона».

Очень любила Пелагия Андреевна посещать Устюжский женский Иоанно-Предтеченский монастырь, особенно во дни игуменства в нем м. Виталии; любила долгие монастырские службы, благоговейное звучное пение; любила насельниц обители. Многим из них она часто говорила такое, что в точности исполнялось в будущем их.

Когда благочинная монастыря м. Митродора поступила в монастырь, она подошла к ней и сказала: «Посватается к тебе богатый жених, у которого муки очень много, умей только стряпать, и заживешь хорошо и богато». Смутилась девушка от этих слов, она решила служить Христу, жить в монастыре до самой смерти, а юродивая говорит ей о богатом женихе. Через две недели после встречи с Пелагией Андреевной, девушку позвали к игуменье, которая назначила ее работать в кухне, стряпать для сестер; впоследствии определили ее просфорней, каковое послушание м. Митродора несла в продолжение 30 лет.

Монахине Амфилохии в первые годы ее жизни в монастыре Пелагия Андреевна сказала: «Теперь-то живете хорошо, а как тут понесут да понесут покойников». Слова прозорливой вскоре стали исполняться. До м. Амфилохии весть за вестью стали доходить о смерти дорогих, близких ей лиц. В продолжение полугола она похоронила пять близких родных, смерть которых причинила ей много горя.

Одна послушница очень скучала: сердце чувствовало, что на родине у нее творится что-то неладное. На ум приходило ей: жив ли отец, здоров ли, благополучен ли? Она увидела в монастыре Пелагию Андреевну, которая, подойдя к скорбящей, сказала ей: «Я видела во сне, что помер твой отец, провожают с попом и с пением, и со свечами». Полученное письмо подтвердило слова юродивой. Другой послушнице Пелагия Андреевна раз говорила: «Я видела во сне, что келья, не моя, тесна очень, да и обои-то худы»; ту послушницу скоро вывели в тесную келью.

ТОМСКАЯ ЮРОДИВАЯ ДОМНА КАРПОВНА

Есть люди всеми осмеянные, всеми презираемые, которыми гнушается подчас и самый потерянный человек. Бездомные, нищие, убогие на вид, томимые голодом и жаждою, скитаются они среди жестокосердных и довольных собою людей. Холод, голод, вечные насмешки, презрение и полное одиночество — вот удел этих людей. Мир считает их безумными, глупыми, жалкими людьми, не имеющими ни разума, ни стыда. И только простая душа верующих из народа, с сожалением относясь к ним, называет их блаженненькими, Божьими человеками, да редкое-редкое нежное и благородное сердце почувствует в них величие духа и неземную красоту их души. Таковы эти люди… Это — Христа ради юродивые. В порыве горячей и беспредельной любви к своему Спасителю и Господу Иисусу эти люди бросают все: и славу, и богатство, и счастье мира, и, бросив все, всецело отдаются делу спасения. А подвиг спасения очень труден. Много надо трудов, чтобы достигнуть тихого пристанища. Ищущему спасения предлежит великая и беспрерывная борьба со своими страстями и духами злобными и человеконенавистными. И подвиг юродивых есть один из видов этой борьбы. Здесь в самом корне и средствами самыми сильными побеждаются страсти. Гордость попирается бесчестием, тщеславие — безумием, самолюбие, сластолюбие и пристрастие к вещам — полным отречением от всего, крайним угнетением плоти как-то: голодом, холодом, жаждой и другими страстную плоть убивающими средствами. Так у юродивых под видом безумной и беспорядочной жизни идет упорная и разумная борьба с грехом. Для того-то они принимают вид помешанных и глупых, чтобы скрыть от людей эту беспрерывную борьбу, чтобы скрыть от людей и эту пламенную любовь. Ревниво оберегая свое сокровище, они позволяют себе странные действия и поступки, непонятные слова и речи. Многое из этого иным кажется греховным, но сердце юродивых далеко отстоит от греха. И часто, притворно изображая какую-либо страсть, они наглядно показывают всю гнусность греха, и эти, так сказать, отрицательные уроки гораздо более приносят пользы как самим юродивым, так и видящим их, чем сухие положительные наставления. И всегда кажущиеся греховными действия юродивых направлены к одной цели — спасению души и своей и ближних. И много надо величия духа, непреклонной воли и чистоты сердечной, чтобы в этом тяжелом подвиге юродства, под видом безумия, среди всяких озлоблений и лишений сохранить любовь к Иисусу Христу вечно живой и горячей. И этот подвиг, эта любовь не остаются без ответа. Господь часто прославляет юродивых необычайными благодатными дарами, и тогда ясно для всех открываются и их возвышенная вера, и их неколеблемая надежда, и самоотверженная любовь ко Христу Спасителю. Но и исполнившись даров Божиих после очищающих душу подвигов юродства, юродивые продолжают нести свой прежний подвиг, и это необходимо им, чтобы сохранить сии благодатные дары, необходимо, чтобы победить диавола, непрестанно воюющего, и победить именно смирением и терпением. И Господь, видя терпение Своих рабов, подает им все большее и большее утешение. Вот какой смысл и значение в деле спасения имеют юродивые. Их подвиг есть путь спасения на глазах всего мира, среди людей, под бременем их давления и путь ничем внешним не облегчаемый, кроме одной и вседейственной благодати Божией; это — путь тяжелый. Но и этим путем немало прошло ко Господу ищущих Его и на этом тернистом пути блистают разные звезды: великие и малые. Одною из таких звездочек была и Домна Карповна, совершившая свой путь в пределах далекой Сибири.

Кто была Домна Карповна, неизвестно. Говорить о себе она не любила. Только однажды, давая наставления о скромности в одежде одной сельской матушке, она сказала: «Смолоду я сама наряжалась хорошо. Жила я в господском доме, да ушла». Ее спросили, почему же она ушла. «Да тяжело было жить, — отвечала она, — в господском доме: курвалей за мною много ходило, покою не давали». А другой раз, одной преданной ей женщине, она объяснила подробнее: «Родителей у меня не было, жила я у тетки. Тетка хотела меня отдать замуж силою, а я замуж идти вовсе не хотела. Гуляла в садике и убежала». Затем известно, что она судилась в Полтаве за бродяжничество и была сослана под именем Марии Слепченко в Сибирь, в Каинский округ. Родилась Домна Карповна в начале 19 века. Воспитание получила в дворянской семье, и ее благовоспитанность просвечивала даже и во дни юродства. Была образована, что видно из следующего: однажды мимо того села, где находилась Домна Карповна, проезжала одна знатная женщина, и Домна Карповна провела с ней всю ночь, беседуя на иностранном языке. Наружность ее была привлекательна, и в молодости она, очевидно, была очень красивой. Но все это она вменила ни во что.

Возлюбив Господа Иисуса Христа и ради Его желая сохранить девство, она бросила дом своих родственников и, презрев нежность своей юности, обрекла себя на трудный и опасный путь странствований. Как не имеющая никакого вида или свидетельства о личности, она арестуется в Полтаве, судится за бродяжничество и ссылается в Сибирь. Здесь она явилась уже юродивой.

Постоянного жилища Домна Карповна не имела, жила, где Бог приведет, часто проводила дни и ночи под открытым небом, не взирая ни на какую погоду. Одежда ее была очень странная: она состояла вся из разной величины узлов, вместе связанных и навешанных почти на совершенно голое тело. В узлах этих были никуда не годные тряпки, старое мочало, веревки, ремни, обувь, битые стекла, камни, опилки и многое другое. Сверху узлов на ней было много мешочков с хлебом, чаем, сахаром, ладаном, свечами, кислой капустой; с собой же она носила и квас, молоко, старые щи и многое другое. Почти постоянно она изменяла расположение узлов; руки ее всегда были заняты ими. По своим узлам, которые ей служили, очевидно, и вместо четок, она совершала молитвы. Босой Домна Карповна никогда не ходила, а всегда имела какую-либо изношенную обувь. На голове ее всегда была повязка, чаще всего белая, с крестом и ленточками. Если же доставала где-либо старые шляпки, то две сразу надевала на голову, а третью внизу спины пришпиливала. В трескучие морозы иногда она одевалась в шубу, но так как обилие узлов не позволяло надеть всю шубу, то носила се в накидку, или продевала один рукав, причем шуба всегда была распахнута. Обычно шуба очень недолго держалась на плечах Домны Карповны: туг же вскоре шуба переходила в чьи-либо нищие руки. Однажды преосвященный Порфирий, очень любивший Домну Карповну, подарил ей свою шубу. Домна Карповна с благодарностью набросила ее на свои плечи, но через два часа шуба была уже на нищем. Преосвященный, узнав об этом, сказал: «Дурочка учит нас, умников. О, если бы и мы додумались до такой любви к ближнему и до такого терпения ради Христа!» Узлы же Домны Карповны, по обилию своему представлявшие большую тяжесть, носить постоянно каковую составляло уже подвиг, нисколько не избавляли ее от холодного ветра, дождя и мороза, так как для этого между ними было всегда достаточно свободного пространства. Так в своем странном и необычном одеянии Домна Карповна «томила томящего», так изнуряла плоть со страстьми и похотьми, так во многих трудах несения одежды-вериг она текла ко спасению.

С утра до ночи жизнь Домны Карповны проходила на людях. Поднявшись утром, она около часу проводила в совершенном молчании, перебирая свои узлы и узелки: она молилась. И в это время ничто не могло вызвать Домну Карповну на разговор, она не произносила даже и одного слова. Затем, кончив переборку узлов, она подходила к хозяевам с приветствием: «Доброе утро! Многая лета, многая лета!», и, осенив крестом, целовала в уста. После этого Домна Карповна начинала юродствовать, ходя по селу или городу, говорила без умолку, пила и ела все, что только ей подавали. Не переставала юродствовать и в церкви, особенно когда много было народу: здесь она переходила с места на место, разговаривала, гасила свечи, переставляла их с места на место, а иные клала себе в узлы.

Домна Карповна всегда показывала вид, что не любит нищих, и весьма редко кто видел ее им благотворящей. Между тем собирать всякую ветошь и вообще все ненужные вещи она очень любила и заставляла своих знакомых беречь все это, да непременно в ящиках. И только потом чрез руки этих хранителей все сии вещи переходили к нищим, сама же Домна Карповна никогда об этих вещах не вспоминала. Зато странников Домна Карповна очень любила. Для них она выпрашивала хлеб, булки, калачи, молоко и т. п., а то так и сама брала у знакомых без спросу. Чуть только отвернется хозяйка по делу, а Домна Карповна уже заберет почти все: булки и хлеб, возьмет кусок мяса, даже кашу из горшка и скроется к своим «слепеньким», так она называла всякого рода странников.

Но более всего заботилась Домна Карповна о собаках и кошках. Это были ее друзья, которым она отдавала большую часть собранной ею пищи. Особенно она жалела цепных собак и строго наблюдала, чтобы у них всегда была вода для питья, и горе было тем, кто не наблюдал за этим: Домна Карповна не останавливалась вразумлять и костылем. Часто ночью она тихонько подходила к цепным собакам и, перерезав веревку, пускала их на волю, для каковой цели у нее всегда имелся какой-нибудь инструмент. Собаки очень любили Домну Карповну, но подходили к ней только ночью, и тогда они ходили за ней целыми стаями. А так как она ночевала почти всегда где-либо на дворе или прямо в поле, то собаки с радостным лаем окружали ее. И здесь, во мраке ночи, среди собачьего лая, вдруг раздастся громкий голос Домны Карповны: «Пресвятая Богородице, спаси нас! Все Небесные Силы, Херувимы и Серафимы, молите Бога о нас!» Вот где Домна Карповна находила возможным молиться, ничем не смущаемая и скрывая от людей свои подвиги. Горячо и усердно молилась она также и в церкви, но только в том случае, когда не было народу. Здесь она казалась то совершенно неземной, в каком-то духовном восторге, то проливала горькие слезы в сознании своей немощности. «Заглянула я однажды в придел, рассказывала одна благочестивая женщина, смотрю: Домна Карповна, стоя на коленях, молится, ах, как молится! А слезы-то, слезы-то так и текут в два ручья из глаз ее!» Но чуть только замечала Домна Карповна свидетелей своей молитвы, как опять начинала юродствовать. Любила она также, ходя по улицам, распевать духовные песни, за что часто и попадала в полицейские участки. Последнее обстоятельство было желанным, радостным событием для заключенных. Томские купцы и купчихи, узнав о том, посылали ей грудами пироги, булки, блины, чай и сахар. Все это она раздавала арестантам и, когда она выходила из тюрьмы, ее товарищи по заключению, в простоте душевной, желали ей поскорей попасть в тюрьму обратно.

Так среди подвигов юродства Домна Карповна хранила свое девство, несла добровольную нищету, своей тяжелой ношей узлов умерщвляла свою плоть, терпела, почти обнаженная, и мороз, и зной, и ненастную погоду. К концу своей жизни Домна Карповна стяжала дар прозорливости. Когда она умерла, множество жителей из города стеклось на ее погребение. Много было на погребении и духовенства, питавшего к ней глубокое уважение. Скончалась сия раба Божия 16 октября 1872 г. и погребена в Томском женском монастыре.

СТАРИЦА ПОКРОВСКОГО МИХАЙЛОВСКОГО МОНАСТЫРЯ ЕВДОКИЯ-ЮРОДИВАЯ

Старица Евдокия родилась в 1830 г. в г. Туле и была дочерью мещанина Матвея Пляханова. Родители ее были люди высоко благочестивые и скромные; отец служил на оружейном заводе. Евдокия с детства отличалась редкой красотой. В то же время она росла девочкой тихой, скромной, послушной; любила уединение и была задумчива. Пятнадцати лет Евдокия Матвеевна ходила на богомолье к Соловецким чудотворцам, и это путешествие еще более развило ее религиозную настроенность и особенно укрепило ее в преданности Промыслу Божьему. Этому особенно содействовало одно обстоятельство.

На обратном пути, в одном городе, когда у Евдокии не было ни денег, ни хлеба на дальнейший путь, она шла по улице, плакала, а просить милостыни боялась. Вдруг к ней подошел молодой человек и, сказав девушке: «не плачь», дал ей денег. И так скоро стал невидим, что даже крестная, спутница ее, шедшая немного впереди, не видела юноши.

До двадцати лет прожила Евдокия в доме родителей, у которых, кроме нее, было еще два сына. Помогая в трудах матери, она никогда не думала о замужестве, и все ее помыслы были направлены к небесному.

Будучи двадцати лет, Евдокия решилась вступить на путь иноческой жизни. Родители охотно ее благословили на это. Сначала она думала было поступить в свой Тульский монастырь и за советом обратилась к одному юродивому, жившему тогда в Туле и весьма чтимому. Тот лег головою по направлению к г. Михайлову и сказал ей: туда тебе дорога. Следуя этому совету, молодая красивая девушка, с сумочкою за плечами отправилась в Михайловский Рязанский женский монастырь, где и была принята игуменьей Елпидифорой.

Первые семь лет Евдокия прожила здесь как примерная послушница. Кроткая, богомольная, она отличалась трудолюбием и выдавалась своими рукоделиями. Послушной и старательной она была послушницей у самой строгой монахини, а в часы досуга служила и другим престарелым сестрам: кому дров, кому воды принесет, кому и белье вымоет. Ее любили за ее добрый нрав и услужливость.

На седьмом году монастырской жизни Евдокия вступила на путь самого сурового подвижничества, прикрывая его юродством. Первое время ее считали помешанной, но позже поняли ее подвиг.

Усердная и прежде молитвенница Евдокия, с принятием на себя нового подвига, вся отдалась молитве, преимущественно тайной. К богослужению она ходила всегда; становилась у дверей и ранее всех уходила к себе.

Свой строгий подвиг она скрывала под покровом юродства. Постница она была великая. Питалась скудно. По временам она странствовала в Тулу к родным. На салазочках привозила она вареный картофель и хлеб и этим питалась. Бывая в Туле, она время проводила в труде; нередко она привозила полные салазочки белья сестер, которое и мыла. По Туле она всегда ходила с котенком за пазухой, и, когда ее спрашивали, зачем она так делает, отговаривалась, что с котенком ей теплее. Ходила она быстро, говорила мало. Более всего углублялась в себя. Живя в обители, она шила башмаки сестрам и была всегда в дегте; порой вязала шапочки из болотной травы.

Когда она замечала, что кто-либо из сестер начинает ее почитать, с теми она становилась очень резка. Летом одевалась в теплую одежду, а зимой ходила босая, уши в самые сильные морозы держала открытыми и в таком виде ходила в Тулу. Никаких приношений не принимала и говаривала одной близкой ей девушке, что никому не дозволяет носить гостинцы потому, что дозволь только одной, и тогда отбою не будет. Но когда приносили поесть ее кошке, то принимала.

У одной монахини она выпросилась жить на холодном чердаке и там прожила целых семнадцать лет.

Она не раз путешествовала в Киев и летом, и зимою; одетая по обычному, она переносила все трудности пути и любила эти странствования потому, что они давали ей полную возможность быть в совершенном молитвенном уединении. И Господь, видимо, особенно хранил Свою верную рабу.

Однажды, а она больше в дорогах любила ночевать не в деревнях, а где-либо в лесочке под деревцом, когда она отдыхала в лесу, два волка подошли к ней, долго стояли около нее и, не причинив ей вреда, пошли прочь. Когда та девушка, которой она рассказала об этом, спросила блаженную, не боялась ли она, Евдокия ответила, что нисколько, и она им не была помехою. В другой раз она во время самого ледохода благополучно перешла на другой берет реки по льдинам, когда, казалось, не было никакой возможности ко спасению.

После многолетней жизни на чердаке блаженная, много терпевшая от злых духов и злых человек, принуждена была оставить чердак и поселилась в подвале под другой кельей, где и прожила пять лет. Одна близкая к ней девушка так рассказывала про ее житье в подвале: «Я бывала у нее зимой в ее дивном приюте; там окошечки были, а печки не было. Стоишь у нее молча, лишь смотришь, как она живет. На стенах снегу так изобильно, что все покрыто им бело. А она ходит себе как бы по отделанной белым мрамором келье, в холодном подрясничке, в одних чулках, в летнем колпачке». Когда этот подвал понадобился хозяйке, она целое лето прожила в сарайчике. Когда же, с разрешения игумении, один благодетель устроил блаженной собственную, каменную, в 5 аршин келью, блаженная и здесь устроила себе жизнь суровую. Печку она не топила, и в келье был большой холод, дверь к тому же не запиралась почти наполовину. К тому же блаженная завела более двух десятков крупных кур, с которыми и жила постоянно. Были и голуби. Тут были и грядки для птицы и корм. В холодной келье, полной кур, невообразимо грязной, блаженная отгородилась этим убожеством от людей и вся отдавалась молитвенному подвигу.

Будучи усердной тайной молитвенницей, блаженная Евдокия всегда говела своевременно, и в день принятия Св. Христовых Таин ее приятное, одухотворенное лицо сияло неземной радостью. Игуменья к ней относилась покровительственно, и она к ней была почтительна, а в день ангела игуменьи блаженная всегда поздравляла ее, принося просфорку. Но когда игуменья что-либо дарила из одежды — не брала. Вообще она отличалась редкой нестяжательностъю. Если что иногда для утешения преданных и возьмет, то вскоре же и отдаст кому-либо. Брала лишь иногда немного крупы, которой и питалась. Сама ничего не брала, а других учила творить милостыню. Одна монахиня хотела подарить ей подрясник. Блаженная на это сказала, что придет скоро и возьмет. И немного спустя послала к монахине бедную странницу, нуждавшуюся в одежде, которой и был отдан подрясник. Когда же принесли ей одеяло, завещанное ей одной умершей монахиней, Евдокия упросила отнести его обратно и отдать кому-либо нуждающемуся, говоря: что несете мне? Я разве бессмертная? В келье ее были только иконы, столик и скамеечка, ветхая одежда и немного убогой посуды, в которую она порой брала немного пищи с трапезы. В теплую баню она никогда не ходила; нередко обтиралась снегом. Для молитвы она уединялась на верх кельи, где у нее стоял и гроб.

Такими суровыми подвигами поста и всякого изнурения блаженная покорила плоть духу, очистила себя от всего страстного и укрепилась в борьбе с духами злобы. Брань она вынесла сильную, но бесов победила силою имени Иисусова и постом.

Милость Божия почила на ней, и Господь еще при жизни удостоил ее дара прозрения и совета. Многим она предсказывала скорую кончину и увещевала каяться в грехах своих. Когда она видела доброе, готовое к воспринятию доброго совета сердце, вся воодушевлялась и иной раз по несколько часов мудро говорила о спасении.

Когда к ней обращались за советом и не исполняли его, терпели неудачу. Одна торговка кружевами всегда брала ее благословение на поездки и слушалась. И была в удаче. Однажды блаженная посоветовала ей ехать с товаром в г. Мценск, а оттуда проехать в Оптину к о. Амвросию. Та не послушалась, поехала из Мценска, где продала половину товара, в другой город, и, потеряв там то, что ранее выручила, вновь ничего не продала. Блаженная советами своими удерживала людей от предстоявших им несчастий, укрепляла к перенесению скорбей, напоминала забытые проступки, увещевала жить благочестиво. В числе ее почитателей были и инокини, и миряне. В обители передается немало рассказов о прозорливости блаженной.

Немало она перенесла лишений, обид и оскорблений, немало было поднято ею добровольных подвигов самоотречения. Один раз в пути она была ушиблена лошадью; другой раз обожгла спину. К старости от холода и долгого молитвенного стояния ноги ее стали очень больны, опухли и почернели; незадолго же до смерти некоторые из пальцев на ногах отпали. Но она все терпела. Так же безропотно она перенесла тяжелую предсмертную болезнь.

Пред смертью она неоднократно исповедывалась и приобщалась Св. Христовых Таин; со всеми простилась; все свое убогое имущество велела поделить между сестрами и тихо почила на 61 году жизни, 24 октября 1890 г.

Она была погребена близ алтаря, с юго-восточной части Покровского храма.

Под сороковой день после своей смерти блаженная Евдокия явилась во сне одной монахине и сказала: что она обрела милость у Господа. Вся она была дивно прекрасна, и лицо ее сияло неземной радостью. Когда же монахиня попросила ее молитв, блаженная сказала: «За то, что вы поступили после моей смерти по-матерински; то и я не оставлю вас. И прибавила: только и сама постарайся подвизаться. В церкви всегда стой со страхом, помни, что это дом Божий; да и ночью встань да помолись»!