Полководцы Святой Руси

Приглашенному правителю всегда могли сказать: «Княже, вот твоя воля, а вот наша. И будет всё по нашей». А если он сопротивлялся, то ему могли ответить на пределе вежливости: «Вот тебе, княже, путь чист». Это означало не просто «убирайся», а нечто гораздо более серьезное: князя более не хотят и не удерживают в городе, город наймет другого князя; но его пока отпускают с миром; а если он начнет упираться, то ворота перед ним захлопнутся, и далее никто не гарантирует ему ни жизни, ни здоровья, ни сохранности имущества.

Но князья всё же с охотой принимали предложения новгородцев прийти к ним на службу (а князь порой именно служил городу, особенно если это был слабый князь): республика очень хорошо платила.

Новгород какое-то время был, по удачному выражению историка Н. С. Борисова, «банком всея Руси». Сундуки в городской казне ломились от серебра. Один из крупнейших центров балтийской торговли, город на Волхове богател год от года. Лодии новгородские плавали по рекам и морям в дальние края, предлагали русский товар: меха, воск, лен, кожу, ворвань — жир морских животных. А купцы иноземные привозили вина, сукно, янтарь, медь и серебро. Особенно много оставалось в Новгороде серебра, поскольку не мог иностранный торговец расплатиться за новгородские товары своими товарами, вот и приходилось доплачивать звонкой монетой или слитками драгоценного металла. Дорогих мехов всегда было в достатке у новгородцев. Ведь Новгороду подчинялись земли на сотни километров к северу и востоку, и там они брали дань мехами.

Новгород управлялся администрацией, которую избирали на вече — собрании «золотых поясов», то есть родов боярских. Вече, например, определяло, кто будет посадником и тысяцким. Первый из них являлся своего рода «президентом» республики, притом не только выборным, но и сменяемым. Второй возглавлял городское ополчение и имел право суда по торговым делам. Если вечевики не могли мирно решить, кому вручить власть, они разбивались на враждующие лагеря и сталкивались в жестоких схватках. Тут уже шли в ход и нож, и дубина, и кистень. Излюбленным местом для подобного рода стычек являлся мост через реку Волхов, делившую город на две части. Но при всем обилии подобного рода стычек за несколько веков самостоятельной истории Новгородская держава не утратила целостности. Вечевики нередко дрались, но потом всё же мирились.

Духовной властью на всей бескрайней территории республики обладал архиепископ Новгородский. По главному соборному храму города всю республику порой называли Домом святой Софии.

Князь, приходивший в Новгород, пытался, бывало, жить по обычаям остальной Руси. А там воля княжеская имела силу закона. Волны бурного вечевого моря вызывали у пришельца раздражение и неприязнь… Но бояре новгородские не желали проявлять послушание.

Когда происходило открытое столкновение интересов, и князь становился уже не слугой, а противником Новгорода, конфликт мог иметь два исхода.

Либо князь смирялся с тем, что его прогоняли, — в том, конечно, случае, когда не имел ресурсов для борьбы. Но если это был великий князь Владимирский, старший из князей Северо-Восточной Руси, или же ставленник великого князя Владимирского (сын, племянник, младший брат), тогда совсем другое дело. В этом случае Новгороду угрожало вторжение полков с «Низовской земли». Более того, недовольный великий князь мог ударить по уязвимому месту боярской республики — занять Торжок и перекрыть подвоз хлеба с юга. Своего у Новгорода было очень мало. Без привозного же вечевое государство рисковало весьма скоро столкнуться с проблемой голода.

И тогда, бывало, Дом святой Софии отступал. Изъявлял готовность и сам «послужить» великому князю. Такое случалось нечасто: даже и среди великих князей не всякий решался вступить в войну против могучей и богатой вечевой республики…

Ярослав Всеволодович подходил к Господину Великому Новгороду с разных позиций: то как суровый властитель, то как преданный служилец. То скручивал в бараний рог, то уступал, отступал. Князь и город то боролись друг с другом, то обнимались, притом иной раз трудно было понять, перешло ли уже объятие в захват или это пока еще именно дружеское объятие.

Начал, правда, карьеру самостоятельного полководца Ярослав Всеволодович довольно скромно. Под 1223 годом Новгородская летопись сообщает: «Приде князь Ярослав в Новгород, и рады быша новгородцы. Воеваша литва около Торопца, и гонися по них Ярослав с новгородцы до Всвята, не угони их…»[18] На этот поход словно падает тень будущего. Маленький город Усвят — камень преткновения в вооруженном противоборстве Руси с литвой. Еще встретятся в этом месте, очень неудобном для отступления на запад, русские дружинники и литовские ратники при том же Ярославе Всеволодовиче, а потом при его сыне Александре Ярославиче. Но сейчас — несчастье: «гнал, но не догнал» означает скверную судьбу для русских пленников, ведь их не удалось отбить.

Но уж хотя бы отбросил чужое воинство.

Зато следующий ход князя несколько удачнее. В том же году «…приде князь Ярослав от брата и иде со всею областию к Колываню. И повоева всю землю Чудьскую, а полона приведе без числа, но города не взяша. Злата много взяша, и придоша вси здравы»[19]. Явно новгородцы довольны. Коллективная душа их, столь же сребролюбием пронизанная, сколь и свободой, с чувством Русского Карфагена оценивает поход: «Окупил себя! Столько золота! А город… может, в следующий раз». Угодил, угодил Ярослав Всеволодович вечевой республике.

Военно-политический эффект похода был явно ниже «экономического». Немецкое рыцарство и подданные датского короля «подавливали» на русские позиции в Прибалтике: расширяли плацдармы, подчиняли местное население, легко парировали неспешное, явное не успевающее за развитием событий противодействие Новгородской вечевой державы. Русские отряды, союзные чуди, уничтожались. Русских ратников иной раз вешали напоказ. Конечно, в этих условиях Ярослав, прибывший во главе свежих полков из Суздальской земли, мог решительным контрнаступлением разрушить планы противника. Немцы побаивались его, считая, что он привел двадцать тысяч коалиционного войска. Это, думается, преувеличение, однако угроза ответного удара на тот момент воспринималась завоевателями серьезно.

Ярослав Всеволодович ударил на Колывань (современный Таллин), которую датский король держал давно (с 1219 года) и твердо. Сам князь, вероятно, устремился бы с войсками по другому маршруту — отбивать то, что завоевано немецким рыцарством недавно: шанс вырвать области, власть над которыми была еще шаткой, выглядел предпочтительнее. Но решал не он один, всякое решение Ярослава Всеволодовича корректировалось новгородской госпо́дой. Видимо, богатства захваченного датчанами города и окружающей его области кружили голову вечевикам. К тому же прижимистый Русский Карфаген любил, чтобы сама война кормила войну. А союзники среди чуди у Господина Великого Новгорода были и здесь: местные племена активно сопротивлялись захватчикам. Полки Ярослава Всеволодовича шли по чудской земле, но не против воли самих чудинов.

У князя имелось два потенциальных объекта для удара: немецкая Рига и датская Колывань. Второй город располагался ближе и, вероятно, воспринимался в Новгороде как соперник по торговым делам. Это и решило, надо полагать, судьбу похода.

Удар на Колывань сопровождался осадой города, которая завершилась безуспешно для Ярослава Всеволодовича. Таким образом, ликвидировать очаг скандинавского присутствия в непосредственной близости от новгородских земель не удалось. Имеет смысл сказать со всей определенностью: в политическом плане поход оказался бесплоден. Разве что полки новгородские и суздальские показали силу Руси, пригрозили, устрашили… не более того. Успех, но явно неполный, недостаточный.

Итак, Новгород остался доволен, а князь — нет. Он лучше понимал: экспансия немцев и скандинавов продолжится. Надо бить на уничтожение, пока хватает сил, иначе враг закрепится, и его уже, что называется, не сковырнешь. Однако вечевики относились к подобного рода угрозам до странности расслабленно. Воевать… это ведь прежде всего обогащаться.

Время показало: высокородная аристократия Русского Карфагена, у которой сундуки до краев наполнены мехами, серебром, золотом, просчиталась. И воевать впоследствии пришлось, защищая свое, а не посягая на чужое. Если бы вечевая республика сподобилась бить немцев и подданных датского короля при самом начале их укрепления в Прибалтике, возможно, им в принципе не удалось бы пустить корни в регионе. Но им удалось. И тогда войны с ними превратились в тяжкую, рискованную работу. А порой оборачивались бедствием.

Ярослав Всеволодович, как видно, с досады, на время покинул новгородское княжение. Но скоро вернулся. Город как будто магнетически притягивал его, да и сам к нему тянулся: полюбить князя тут не могли очень долго — крутенек! — но чувствовали в нем инстинкт воителя, конкистадора. А значит, и хорошего защитника, и хорошего вождя для завоевательных действий. Севернее Новгородской республики простирались земли карельских и финских племен — идеальное поле для экспансии. И новгородская госпо́да одновременно со страхом и вожделением прирожденных политиков чуяла: для серьезного дела этот — в самый раз, этот — не подведёт, этот — настоящий большой игрок… а не как раньше.

В Ярославе Всеволодовиче новгородских времен действительно прорезался матерый большой игрок, то есть произошло то, чего ему, как политику, полководцу, да и просто личности, ранее не хватало.

У Господина Великого Новгорода в ту пору имелось много врагов: шведы, немцы, литва, чудь (эсты в первую очередь), финские племена, татары скоро появятся, а при дурном сложении обстоятельств противником может стать и какой-нибудь русский князь. Хотя бы и тот же Ярослав Всеволодович. Сегодня он храбро бьется с неприятелями новгородцев, а завтра, может быть, поссорится с республикой и запрет ей подвоз хлеба с южных земель: своего хлеба у новгородцев, как уже говорилось, маловато, и голод туго стянет горло прежних друзей… Но кто среди всех неприятелей Дома святой Софии опаснее прочих? И (что, с политической точки зрения, важнее) кого опасались более прочих?

Национальная память услужливо подсказывает: немцев, конечно же… все-таки очень велика ассоциация между борьбой Руси с немецким рыцарством и Великой Отечественной войной. Однако новгородцы, думается, ответили бы на этот вопрос иначе. Чаще всего, яростнее всего, непримиримее всего они дрались в XIII веке с литвой.

В 1224 году литва нанесла тяжелое поражение новгородскому воинству и полку города Русы.

А в 1226 году Ярослав Всеволодович разбил огромную литовскую рать, вторгшуюся на новгородские земли. Именно тогда он стал истинным героем для вечевой республики — несмотря на властный характер. Может быть, этот триумф надо вообще считать лучшим из свершений князя в сфере ведения войн.

Итак, новгородская летопись сообщает: «Той же зимы придоша литва, повоеваша около Торжку без числа, и не догоняша Торжку за 3 версты. Бяша бо их 7000. И гостей[20] биша многих, и Торопецкую волость всю поимаша». Пришлось спешно собирать коалиционное войско. Семь там было тысяч литовцев, меньше ли, больше ли, но в любом случае летописец отразил мнение, согласно которому на Русь вторглась огромная сила. Следовательно, и противопоставлять ей надо было силу не меньшую: «Князь же Ярослав и Владимир с сыном и с новоторжцы, княж двор, новгородцев мало, торопцяне с князем своим Давыдом, поидоша по них, а по новгородцы послаша. Они же, дошедше Русы, вспятишася». Итак, новгородское боярское ополчение на помощь не пришло, в боевых действиях участвовала лишь малая его часть. Бить захватчиков пришлось гораздо меньшей силой, чем планировал князь. Новгород переменчив душой — сегодня храбр и предприимчив, завтра нерешителен и ленив… «Князь же Ярослав сгони е[21] на Всвяте и наворопи на не. И тако, Божиею помочью и святыя София, отымаша весь полон, а самех избиша 2000, а прок их разбегошася. Ту же убиша князя Торопечского Давыда и Василя, меченошу Ярославля»[22]. На этот раз князь и догнал, и расправился — учел прежнюю неудачу, сделал необходимые выводы по тактике. Как видно, бой был серьезный. И если пересчитать живую силу неприятеля можно лишь на глазок (7000), то силу, скажем так, мертвую, подвергнуть счету гораздо легче. Вот она, валяется повсюду: считай, снимай сапоги, шапки, всё самое ценное. Пришли обогатиться? Уйдут в землю голыми. Две тысячи убитых в условиях Средневековья — это очень много. Гораздо больше, чем положит Александр Невский врагов на льду Чудского озера.

Летописец Суздальской земли, подчеркивая масштаб победы, одержанной Ярославом Всеволодовичем, добавляет к новгородскому рассказу о разгроме литвы новые подробности: стремительно двигаясь по зимним дорогам, литва «…поимаша множество зело хрестьян, и много зла створиша, воюя около Новагорода и около Торопча, Смоленска и до Полтеска; бе бо рать велика зело, какой же не было от начала миру. Слышав же то благоверный и христолюбивый князь Ярослав… сжалися зело о хрестьянех, поеха по них из Переяславля и постиже я у Всвята. Видевше же, литва, исполчишася противу им на озере, князь же Ярослав, помолився Богу, и поеха на нь. Сступившим же ши ся полком, побегоша погани… Князь же Ярослав, силою креста честнаго и молитвою святой Богородице и архангелом Михаилу и Гаврилу, гна по них, овых изби, а иных изыма, а полон весь отъя. И бысть радость велика по всем землем тем, освобоженным им от поганых, бысть мир потом на многа лета… Быша же тогда неделя сыропустная…»[23].

В 1226 году Пасха пришлась на 2 мая. Следовательно, боевые действия и разгром литвы надо отнести к началу марта 1226-го. Притом сражались не где-нибудь, а на льду озера. Сыну Ярослава Всеволодовича Александру в тот момент всего пять лет, и его отец с собой, конечно, не взял. Но княжич подрастет и внимательно выслушает отца: Усвят… узкое место для литвы… бой на льду… дружина не теряет боеспособности… запомнить… применить, если понадобится.

Годом позднее Ярослав ходил вместе с новгородцами на финское племя емь (тавасты) — частично союзное шведам, частично же подчиненное ими. Затем он успешно отбил ответное нападение.

«Иде князь Ярослав с новгородцы на емь, и повоева всю землю, и полон приведе без числа. Того же лета сожгоша волхвы 4… и сожгоша их на Ярославли дворе»[24]. Трудно понять: финских волхвов жгли или русских? Очевидно, все-таки финских, привезенных из похода: для русских поздновато, все же середина XIII столетия на дворе, и язычество давно не в том состоянии, чтобы собственно русские волхвы устраивали прилюдные демонстрации своих «чудес». В позднем летописании есть известия о том, что казненные волхвы — местные, но достоверность этих сведений сомнительна.

Сообщение новгородского летописца лапидарно. А вот летописец суздальский значительно снисходительнее к Ярославу Всеволодовичу: «Тое же зимы Ярослав… ходи из Новагорода за море на емь, где же ни един от князь рускых не возможе бывати, и всю землю их плени; и возвратися к Новугороду, славя и хваля Бога, ведый множество полона, якоже сущии с ним не возмогоша всего полона отвести, но овых сечаху, а иных множество пущахуть опять восвояси»[25]. По суздальской летописи поход на емь выглядит гораздо значительнее, чем по новгородской, но доверять тут лучше именно новгородскому летописанию: дела с емью, военные и мирные, — прерогатива новгородского вечевого правительства, и тут лучше знали, когда, кто и сколь крупные совершал боевые рейды на емь. Видимо, этот воинский успех, несмотря на суздальскую хвалу, — не из числа великих достижений Ярослава Всеволодовича.

Зато вскоре после него князь отправил своих людей и священников крестить «народ корел» и тут добился гораздо более важного успеха: святое крещение приняли там почти все.

Отражение ответного удара вылилось, применяя лексику XX столетия, в широкомасштабную оборонительную операцию. Контрудар еми задуман был как нашествие крупных сил. Для новгородцев и их князя это было, надо полагать, неожиданностью. Однако неприятельская мощь не помешала им победить в опасном противостоянии.

Летопись новгородская рассказывает о боевых действиях подробно и с оттенком досады, в духе: всё пошло не так, как должно было. Но вины Ярослава Всеволодовича тут нет.

Итак: «В лето 6736 [1228]… Придоша Емь воевать в Ладозьское озеро в лодках; и приде на Спасов день весть въ Новгород. Новгородци же, воседавше в насады, вогребоша в Ладогу с князем Ярославом. Володислав, посадник ладозьскыи, сладожаны, не ждя новгородцев, гонися в лодиях по них в след, где они воюют, и постиже я и бися с ними; и бысть нощь, и отступиша в остров далече, а Емь на брезе с полоном; воевали бобяху около озера на Исадех и Олонес. Тои же нощи просивше мира, и не да им посадник с ладожаны, а они иссекше полон весь, а сами побегоша на лес, лодкы пометавше, пеших много их ту паде, а лодкы их изжгоша. Новгородцы же стоявше в Неве неколико дний, створиша вече и хотеша убити Судимира, и сокры его князь в насаде у себе; оттоле вспятишася в Новгород, ни ладожан ждавше. Послед же оставшейся[еми]ижеряне устретоша их бегающе, и ту их избиша много, а прок их разбежеся, куды кто видя; но тех Корела, где обидуче, в лесе ли, выводяче, избиша: бе бо их пришло… 2000 или боле, Бог весть, а то все мертво»[26].

Спасов день — это день Преображения Господня, 6 августа. Не напрасно он помянут в летописи: начало всей оборонительной операции в большой православный праздник, очевидно, давало утешение и ободрение новгородской рати. Видно, что угрозу со стороны финского племени емь, поставившего своей задачей совершить «ответный ход» или, если угодно, показать, что нападения на него со стороны Руси безнаказанными не будут, восприняли серьезно. На судах вышли противостоять врагу не только князь Ярослав с дружинниками, но также новгородское боярское ополчение и вместе с ним ополчение ладожское. Оно действует активнее прочих, поскольку Ладога — рядом, безобразия еми на озере напрямую угрожают городу.

Ярослав Всеволодович в опасной ситуации не торопится расходовать драгоценное воинство дружинное — лучшее, что есть у него и у Новгорода Великого в целом для «отбоя» любых нападающих. Он позволяет и, видимо, одобряет самостоятельные действия ладожан. Само новгородское ополчение пока не рвется в бой. Также медлит.

Ладожские ратники завязывают бой, притом новгородский летописец отмечает, что у еми пало много бойцов, но сражение не закончилось прямой и ясной победой относительно малочисленных ладожан. Они отошли на некий малый остров близ побережья озера[27]. Однако для еми главным обстоятельством, требовавшим заключения мира (или хотя бы перемирия), стало присутствие значительно большей силы на озере — Ярослава и новгородцев. Иначе говоря, враг, попав в рискованное положение, настроился покончить дело без нового кровопролития.

Мир, хотя бы временный, был бы разумной мерой. Ладожский посадник Володислав совершил роковую ошибку, в молодечестве своем, без княжьего решения, отвергнув предложение захватчиков о переговорах, о мире. Те получили альтернативу: погибнуть под натиском превосходящих сил или бежать… а бежать лучше налегке, притом предварительно отомстив русским за недавний рейд князя Ярослава. Поэтому русских пленников безжалостно перебили в стане неприятеля. Лишь после расправы с полоном емь «побежала».

Ее преследовали, а на финальном этапе союзные новгородцам племена ижорян и затем корелы производили своего рода «зачистку местности». Две тысячи убитых — потери по тем временам просто катастрофические. Иначе говоря, формально противника отбросили, разгромили, растоптали… А по сути военный успех граничил с политическим поражением: кровь русских пленников — страшная плата за дерзость и гордыню ладожского наместника. Но, в какой-то степени, и за медлительность новгородского ополчения. А без него, с одной дружиной, бросаться на вражеское воинство было опасным делом, потому князь и не ринулся в сечу с безрассудной стремительностью…

Очевидно, сами новгородцы первостепенную вину за произошедшее увидели в действиях новгородского посадника по имени Судимир. Князь, многоопытный политик и воин, понимал: да, совершена ошибка, но медлителя, сделавшего ее, стоило бы поберечь для будущих битв… хотя бы с той же емью. И Ярослав Всеволодович скрывает Судимира от лютой ярости новгородских вечевиков у себя в насаде. Суд хорош, когда ведется с холодным умом…

Князь был безусловно прав, отводя неутоленную злобу толпы от потенциальной жертвы. Впоследствии, вероятно, гнев новгородцев улегся, и они решили не мстить ни посаднику (Судимиров двор, правда, разграбят позднее, во время большого новгородского мятежа), ни ладожанам с их ретивым храбрецом-лидером. Но и помогать им больше не стали, рано уйдя в Новгород.

В этом эпизоде Ярослав Всеволодович выступает скорее как стратег, нежели в качестве тактика. Лично он не вступает в бой, однако общее руководство происходившим — за ним. И чисто стратегически гибель чужого войска на Ладоге — большая удача. Жаль только куплена она неприемлемой ценой.

Все успехи и достижения Ярослава Всеволодовича, связанные с Господином Великим Новгородом, были возможны только в одном случае: князь сохраняет смиренно-дружелюбное отношение к своей родне и блюдет уроки Липицкой битвы: не воюй со своими! не враждуй со своими! Великим князем Владимирским и старшим среди князей Северной Руси являлся в ту пору его старший брат Юрий Всеволодович. В 1229 году тень вражды легла между ними.

Некие наушники-кляузники привели Ярослава Всеволодовича в состояние ярости и стремления к раздору с великим князем. Он даже принялся создавать коалицию против него. Но все-таки трагедия 1216 года по-прежнему владела умами братьев, кошмар ее не отпускал сердца, когда-то просветившиеся смирением. Юрий Всеволодович собрал князей на съезд в Суздале. И там произошло всеобщее примирение. Все князья, включая Ярослава, вновь признали полновластие Юрия и целовали ему крест 7 сентября 1229 года, в канун Рождества Богородицы. Летописец подчеркивает: праздновали вместе, разъехались веселы и с богатыми дарами от великого князя. Тот не поскупился даже на подарки для приближенных своей родни.

Невозможно видеть в истории только политику, экономику, социальные процессы. Без стержня веры история — хаос, без предохранителя нравственности история вообще превратилась бы в какой-нибудь чудовищный промискуитет. Поэтому трудно отделаться от впечатления: в 1229 году бес приступал к душам русских князей, и в первую очередь к душе Ярослава Всеволодовича, но тот, наполовину соблазненный, всё же удержался от великого греха. Есть в этом красота мудрой зрелости и сильной веры.

В 1234 году он явился с новгородскими и переяславскими полками под город Юрьев[28], захваченный десятком лет ранее немецкими рыцарями, устроившими там беспощадную резню[29]. Недалеко от Юрьева немцы получили от них страшный удар. Рыцари отступили на лед реки Омовжи. В новом жарком бою немецкое войско потерпело поражение. Тяжеловооруженные всадники проваливались под лед и тонули. Те, кто сохранил жизнь, бежали. Немцы оказались вынуждены в скором времени пойти на мир с Новгородом. Они приняли все условия, продиктованные победителями.

Столкновению предшествовал конфликт с немцами, вызванный неслыханной дерзостью последних. Ливонцы давно могли стать объектом контрнаступления со стороны Руси. И князь Ярослав Всеволодович неоднократно затевал такой поход. Но если у него была решимость нанести ответный удар, то новгородцы и псковичи с подобным действием не торопились. В обоих городах опасались установления безраздельной власти князя, а потому противодействовали ему. Притом Псков готов был сражаться с оружием в руках и даже пригласил к себе в союзники немецкую Ригу. Планы Ярослава Всеволодовича все время разбивались о планы вечевиков…

Он готов был порвать с Новгородом, а вечевики отыскали ему на смену иного князя.

Н. М. Карамзин с грустью констатировал: «Вообще Ярослав не пользовался любовию народною»[30].

К тому же Новгород страшно пострадал от голода, вызванного несколькими годами недорода: тысячи людей умерли, ратный ресурс республики ослаб. Воевать боялись — кем воевать?! Люд новгородский тьмочисленно в домовины на вечный покой улегся… тут бы свое сохранить. Князя вновь приняли к себе, но против него выступили новгородские оппозиционеры, соединившись с недовольными во Пскове и вызвав у немцев желание половить рыбку в мутной воде Руси. Оппозиция проиграла вчистую, а вот немцы ударили всерьез. В 1233 году они взяли новгородский городок Тесов, пленили и забрали к себе тамошнего воеводу — Кирила Синкинича из новгородского боярского рода. Ожидали, вероятно: у соседей раздоры, ответить не решатся. На захват Юрьева не ответили ведь? А сколько времени прошло! Однако на сей раз Русский Карфаген встрепенулся: враг ударил непосредственно по владениям республики… и если опять оставить его экспансию без должной реакции, то станет приходить вновь и вновь.

И вече дало Ярославу Всеволодовичу карт-бланш: собирай ополчение по всей Новгородской земле, веди свои полки, бей, княже, мы с тобой!

Наконец-то! Долго запрягали.

Летопись повествует: «Иде князь Ярослав с новгородцы и со всею областью и с полкы своими на немцы под Гюргев; и ста князь, не дошед града, с полкы, и пусти люди своя в зажитие воеватъ; немцы же из града высунушася, а инии из Медвеже головы на сторожи, и бишася с ними и до полку [дошли]. И поможе Бог князю Ярославу с новгородцы, и биша я и до рекы, и ту паде лучших немец неколико; и яко быша на речке на Омовжи немцы, и ту обломишася [на льду], истопе их много, а инии язвенив бегоша в Гюргев, а друзии в Медвежью голову; и много попустошиша земле их и обилие потратиша… И поклонишася немцы князю, Ярослав же взя с ними мир на всей правде своей; и возвратишася новгородцы здравивси, а низовец[31] неколикопаде»[32].

Таким образом, Ярослав, подвергая ограблению земли, принадлежавшие немцам (это и есть война «в зажитие»), вызывал их на контрдействие. Юрьев-Гюргев считался весьма укрепленной позицией, штурмовать его — большой риск. Но если немцы, затворившись в стенах, ничего не предпримут в ответ на действия Руси, местное население почувствует их слабость и может восстать. Таким образом, князь вынуждал рыцарей «показать силу». Те ударили с двух сторон: один отряд прибыл из Оденпе (Медвежья голова), а второй пошел на вылазку из самого осажденного Юрьева. Русские, выглядевшие как беспечные грабители, оказались готовы к бою и обрушились на врага всей силой. Оба немецких отряда были разгромлены, понесли страшные потери, бежали.

Основной результат победы — даже не столько мир «на всей правде» князя Ярослава Всеволодовича (а значит, немцам придется очистить Тесов), сколько урок, полученный рыцарством. «Натиск на восток» резко затормозился. Русь на несколько лет избавила себя от немецкой агрессии. И еще один итог, который окажется ясен лишь в далекой перспективе: княжич Александр мог получить от отца науку — вот так бить литву, а вот так немцев… учись, сынок. Потом пригодится.

Быть может, сын и отец, небыстро передвигаясь на конях, вели тогда, у реки Омовжи, неподалеку от стен юрьевских, примерно такой разговор:

— Сынок, они смотрят на нас со стен, яко орёл на утицу. Смечают, сколько нас. Видят токмо тех, кого я им видеть позволяю.

— Ведаю, отец.

— Ведаешь, сыне. Да не всё. Один Бог волен решать, кому отдана победа, а кто ее лишен. Поэтому езди неспешно, мерзни, выгляди беспечным, словно бы на охоту собрался, а сам молись.

Позади ехали два сокольника с хищными птицами наизготовку, только колпачки с голов птичьих не сняты.

Морозец стоял серебряный. Снег, по недавней оттепели размякший, схватило настом. Кольчуги и плащи заиндевели. Бороды и усы обметало белою паутиной. Отец смотрел на Александра с нежностью. Как бы щек отрок не обморозил…

Дать ему руку сей день опробовать? Опасно. Немец — враг искусный. Подставлять ему наследника — дело нестаточное… Но ведь обидится. И прав будет в обиде своей. Сыну без малого тринадцать, самое время твердеть в воинской науке. Сам-то Ярослав в тринадцать на половцев ходил и рубился, бывало, в общей гуще. Никто не спрашивал: сколько лет тебе, княжич? Вот только он у отца был не старшим сыном, не наследником, не надеждой и опорой, а так… вроде костяной лодии из игры в шахи.

Так позволить или не позволить?

— Что? Молиться? — переспрашивает княжич.

Не разберешь, что у него в голосе: насмешка или удивление?

— Просто повторяй безмолвно: «Господи, помилуй мя!»

Сын взглянул на отца испытывающее: не шутка ли? Нет, инако отец смотрел бы, восхотев шутить.

Княжич перекрестился.

Всё. Началось. С башни пустили черный дым — как видно, знак тем бойцам конным, кои днем ранее прискакали из Медвежьей головы и спрятались за холмами, в голом по зимней поре осиннике.

Растворяются ворота крепостные. Из Гюргева спешно выезжают окольчуженные всадники с копьями.

— Послушайте-ка меня, вои! — голосом, яко труба иерихонская, взывает Ярослав Всеволодович. — Выходите из шатров и садитесь на коней! Берите оружие! Пришел час пить смертную чашу, и не бойтесь, ибо сам Господь с нами, и родичи мои, святые братья Борис и Глеб!

Рядом с Ярославом меченоша разворачивает стяг княжеский с Борисом и Глебом. Поодаль встает стяг с Богородицей — суздальский. Взметывается по ветру стяг третий — со Христом-Вседержителем на престоле, новгородский.

Князь наддает в голосе, и звучит яко истинный гром:

— Сказал царь Давид Псалмопевец: «Оружие извлекают грешники, натягивают лук свой, чтобы пронзить нищего и убогого, заклать правых сердцем. Оружие их пронзит сердца их, и луки их сокрушатся. Лучше праведнику малое, нежели многие богатства грешным. Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь. Как грешники погибнут, праведных же милует и одаривает. Ибо благословляющие Его наследуют землю, клянущие же Его истребятся».

И вот уже русский лагерь, доселе выглядевший беспечным сборищем уставших от осады ратников, загудел растревоженным ульем. Конники быстро вставали в воинском порядке. Поехали, понеслись отряды встречать немцев.

Ударили копья в щиты! Ударили клинки по шеломам! Ударили стрелы в живую плоть!

Пали первые мертвецы.

— Говорил нам царь Давид Праведник, — грохотал, перекрывая звуки сражения, Ярослав Всеволодович: — «Господом стопы человека направляются. Когда он упадет, то не разобьется, ибо Господь поддерживает руку его. Молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его просящих хлеба!»

Пылала сеча. Княжич вопрошающе взглянул на отца: позволь! позволь! Но тот покачал головой с отрицанием.

Рано. Не сейчас.

Ровно идет бой. Немцы сильны, но и Русь крепка. Падают убитые с коней, стонут под копытами раненые.

Заалели снега кровью.

И вдруг над рекой, над полями, над всхолмиями вострубил рог неистово!

— Славен Господь! — крикнул княжич.

И отец кивнул ему. Это отрядам, вызванным из зажитья и поставленным по низинкам, по овражкам, вдалеке от вражеских глаз, подан знак: бей! Немцы из Медвежьей головы, напавшие на сторожевую заставу, получат удар в бок и в спину, если кто и уйдет из них, то малое число. А эти… вешавшие когда-то русских после взятия Гюргева… эти, если он всё правильно рассчитал, под ударами дружинников вспятятся на реку, а там уйдут под лед.

— Давай, сынок! Поставь руку на немецких головах!

Александр улыбнулся ему с благодарностью, вынул меч из ножен и послал коня вскачь. Полетел, полетел… Его хорошо учили. Ярослав не раз проверял. Его сына учили лучше всех, лучше, чем его самого когда-то!

Отец на мгновение задержался. Закрыл глаза. Добавил недостающие слова царя Давида: «Всякий день милостыню творит праведник и взаймы дает, и племя его благословенно будет. Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир и отгони зло, и живи во веки веков», — открыл глаза и тронул коня…

Если бы с литвой можно было справиться столь же ясно, решительно и быстро, как с немцами, положение Ярослава Всеволодовича и Новгорода Великого, вставшего за его щитом, сильно облегчилось бы. Но литва была неутомимее, энергичнее и, главное, гораздо многочисленнее немцев.

Так, в 1234 году литовское вторжение вновь коснулось города Русы. Враг прорвался к «торгу», то есть к торговой площади города. Ополчение горожан и новгородский гарнизон с боем вытеснили неприятеля из посада. Сражение продолжилось «на поле», исход его неясен. Летопись сообщает, что пало четверо «рушан», но и противник также понес потери; притом литва ворвалась в Спасский монастырь и ограбила его: «И церковь полупиша всю, и иконы, и престол, и чернецы 4 убиша, и отступиша на Клин»[33]. Из города весть о нападении полетела к новгородцам и их князю. Ярослав Всеволодович реагировал мгновенно: собрал два отряда — один конный, а другой «судовой» (новгородцы поплыли в насадах по Ловати), двинулся вослед вражеской рати, отягощенной добычей и полоном. С полдороги «лодейщики» вернулись: им не хватило то ли съестных припасов, то ли решимости драться насмерть. Князь отпустил их с миром в Новгород. Конный отряд продолжил движение.

В конечном итоге Ярослав Всеволодович литву догнал. По словам летописи, князь добрался до отходящих отрядов неприятеля «…на Дубровне, на селищи в Торопечскои волости, и ту ся би со безбожными окаянною Литвою. И ту пособи Бог и крест честный и святая София, премудрость Божия, над погаными князю Ярославу с новгородцы: отъяша у них конь 300 и с товаром их, а сами побегоша на лес, пометавше оружия и щиты, и совни, и все от себе. А инии ту костью падоша». Полная победа! Правда, успех достался князю недешево. Летописец отмечает: «А новгородец ту убиша 10 муж: Феда Якуновича тысяцкого, Гаврила щитника, Негутина на Лубяници, Нежилу серебреника, Гостильца на Кузмодемьяни улици, Федора Ума княжадецкого, другое городищанин и иных 3 мужа. А покой, Господи души их в царствии небеснем, проливших кровь своя за святую Софью и за кровь христьянскую»[34]. Но сколько полегло княжеских дружинников, новгородского летописца совершенно не интересует: пришлый люд, мало не простые наемники…

Война с литвой — стремительная, маневренная, требовавшая неустанной готовности ответить на быстрый набег, отогнать врага или догнать его и отобрать пленников, а желательно перебить всю рать вторжения, — поглощала очень много энергии. К тому же новгородцы, те, кого князь брался защищать, сами порой готовы были «вспятиться» с поля боя, а то и не дойдя до него. Вечевая республика не любила воевать. Разве что если война твердо обещала богатую добычу…

И это еще был легкий, не набравший настоящего масштаба вариант войны с литвой. Когда на русские города обрушится Батый и литва примется рвать ослабевшую Русь, стремясь отторгнуть целые области, а не только вволю пограбить, тогда война станет втрое тяжелее. Но Ярослав Всеволодович и его сын Александр заранее получили навыки ее ведения.

Как потом выяснится, очень полезный опыт…

Выдающийся полководец-отец воспитал великого полководца-сына, поскольку на собственном опыте отточил тактический талант. По словам современного историка Д. Г. Хрусталева, «Невская битва 1227 года, конечно, не может сравниться по значимости с боем князя Александра в 1240-м, но по численности — скорее всего, вполне превосходит: в 1227 году еми (тавастов) было 2 тысячи воинов! А ведь и в 1240 году новгородским сюзереном формально оставался Ярослав — то есть он и победитель шведов. Ледовое побоище на Эмайыге[35] в 1234 году вполне сопоставимо по масштабу и результату с успехом Ярославича в 1242-м»[36].

Правда, воинский дар его оказался измаран русской кровью: даже липицкая бойня до конца не вырвала из его сердца упований на успех в междоусобных войнах. Вместе со старшим братом Юрием и племянниками из ростовских князей Ярослав Всеволодович ходил против черниговских Ольговичей, старинных врагов Всеволода Большое Гнездо. На сей раз ссора разгорелась из-за претензии князя Михаила на Новгород, встретившей там поддержку одной из боярских партий. Суздальцы, что называется, «не спустили».

Братья жгли и разоряли Черниговское княжество, не зная пощады. Ольговичи, хотя и русские, хотя и православные, а всё же никак не свои. Столь далеко благодатный опыт Липицы не простирался… Притом Юрий рано вернулся во Владимир, а вот Ярослав, как сообщает летопись, «много воеваша»[37], то есть прошелся по владениям черниговских князей с особенным старанием. Тот же Д. Г. Хрусталев считал даже, что Юрий Всеволодович пытался остановить рейд младшего брата, однако не преуспел. Историк отмечает: «Старший брат Ярослава, великий князь Владимирский Юрий Всеволодович, пытался упредить междоусобицу, но в бой не вступил. Он был женат на сестре Михаила Всеволодовича Черниговского и пытался примирить родственников. Михаила тогда уже увлекали дела на юге, он готовился захватить Киев и не стал противиться. В итоге, судя по всему, князья замирились»[38]. Однако источники ничего не сообщают о попытках Юрия предотвратить наступательную операцию на черниговские города. Он скорее «обозначил» союз с братом. Выдвинул полки вместе с Ярославом, но всерьез ссориться с брачным свойственником не пожелал.

Итак, на середину 1230-х годов Ярослав Всеволодович пришел во всем цветении своего воинского таланта и своих грехов. Зрелость проявила в нем великий дар полководца и она же высветила внутренний порок, характерный для нескольких поколений русского княжья: своих, конечно, бить нельзя, но кто тут свои?! А кто не свой, тот либо опасность, либо добыча.

Казалось бы, какой урок смирения получил когда-то Ярослав Всеволодович! А все равно не хватило ему сего урока для полного понимания того, что такое православный правитель. Кое-что услышал из слова Божьего, обращенного к нему, кое-что понял… но не до конца.