Вот новость! Ты имеешь дело, Ты только временно уснул, Проснись: громи пороки смело… ПОЭТ
А! знаю: «Вишь, куда метнул!» Но я обстрелянная птица. Жаль, нет охоты говорить. (берет книгу)
Спаситель Пушкин! — Вот страница: Прочти и перестань корить! ГРАЖДАНИН
(читает)
«Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв». ПОЭТ
(с восторгом)
Неподражаемые звуки!.. Когда бы с Музою моей Я был немного поумней, Клянусь, пера бы не взял в руки! ГРАЖДАНИН
Да, звуки чудные… ура! Так поразительна их сила, Что даже сонная хандра С души поэта соскочила. Душевно радуюсь — пора! И я восторг твой разделяю, Но, признаюсь, твои стихи Живее к сердцу принимаю. ПОЭТ
Не говори же чепухи! Ты рьяный чтец, но критик дикий. Так я, по-твоему, — великий, Повыше Пушкина поэт? Скажи пожалуйста?!. ГРАЖДАНИН
Ну, нет! Твои поэмы бестолковы, Твои элегии не новы, Сатиры чужды красоты, Неблагородны и обидны, Твой стих тягуч. Заметен ты, Но так без солнца звезды видны. В ночи, которую теперь Мы доживаем боязливо, Когда свободно рыщет зверь, А человек бредет пугливо, — Ты твердо светоч свой держал, Но небу было неугодно, Чтоб он под бурей запылал, Путь освещая всенародно; Дрожащей искрою впотьмах Он чуть горел, мигал, метался. Моли, чтоб солнца он дождался И потонул в его лучах! Нет, ты не Пушкин. Но покуда, Не видно солнца ниоткуда, С твоим талантом стыдно спать; Еще стыдней в годину горя Красу долин, небес и моря И ласку милой воспевать… Гроза молчит, с волной бездонной В сияньи спорят небеса, И ветер ласковый и сонный Едва колеблет паруса, — Корабль бежит красиво, стройно, И сердце путников спокойно, Как будто вместо корабля Под ними твердая земля. Но гром ударил: буря стонет, И снасти рвет, и мачту клонит, — Не время в шахматы играть, Не время песни распевать! Вот пес — и тот опасность знает И бешено на ветер лает: Ему другого дела нет… А ты что делал бы, поэт? Ужель в каюте отдаленной Ты стал бы лирой вдохновленной Ленивцев уши услаждать И бури грохот заглушать? Пускай ты верен назначенью, Но легче ль родине твоей, Где каждый предан поклоненью Единой личности своей? Наперечет сердца благие, Которым родина свята. Бог помочь им!.. а остальные? Их цель мелка, их жизнь пуста. Одни — стяжатели и воры, Другие — сладкие певцы, А третьи… третьи — мудрецы: Их назначенье — разговоры. Свою особу оградя, Они бездействуют, твердя: «Неисправимо наше племя, Мы даром гибнуть не хотим, Мы ждем: авось поможет время, И горды тем, что не вредим!» Хитро скрывает ум надменный Себялюбивые мечты, Но… брат мой! кто бы ни был ты, Не верь сей логике презренной! Страшись их участь разделить, Богатых словом, делом бедных, И не иди во стан безвредных, Когда полезным можешь быть! Не может сын глядеть спокойно На горе матери родной, Не будет гражданин достойный К отчизне холоден душой, Ему нет горше укоризны… Иди в огонь за честь отчизны, За убежденье, за любовь… Иди, и гибни безупречно. Умрешь не даром, дело прочно, Когда под ним струится кровь… А ты, поэт! избранник неба, Глашатай истин вековых, Не верь, что не имущий хлеба Не стоит вещих струн твоих! Не верь, чтоб вовсе пали люди; Не умер бог в душе людей, И вопль из верующей груди Всегда доступен будет ей! Будь гражданин! служа искусству, Для блага ближнего живи, Свой гений подчиняя чувству Всеобнимающей Любви; И если ты богат дарами, Их выставлять не хлопочи: В твоем труде заблещут сами Их животворные лучи. Взгляни: в осколки твердый камень Убогий труженик дробит А из-под молота летит И брызжет сам собою пламень! ПОЭТ
Ты кончил?.. чуть я не уснул. Куда нам до таких воззрений! Ты слишком далеко шагнул. Учить других — потребен гений, Потребна сильная душа, А мы с своей душой ленивой, Самолюбивой и пугливой, Не стоим медного гроша. Спеша известности добиться, Боимся мы с дороги сбиться И тропкой торною идем, А если в сторону свернем — Пропали, хоть беги со света! Куда жалка ты, роль поэта! Блажен безмолвный гражданин: Он, музам чуждый с колыбели, Своих поступков господин, Ведет их к благородной цели, И труд его успешен, спор… ГРАЖДАНИН
Не очень лестный приговор. Но твой ли он? тобой ли сказан? Ты мог бы правильней судить: Поэтом можешь ты не быть, Но гражданином быть обязан. А что такое гражданин? Отечества достойный сын. Ах! будет с нас купцов, кадетов, Мещан, чиновников, дворян, Довольно даже нам поэтов, Но нужно, нужно нам граждан! Но где ж они? Кто не сенатор, Не сочинитель, не герой, Не предводитель, не плантатор, Кто гражданин страны родной? Где ты, откликнись? Нет ответа. И даже чужд душе поэта Его могучий идеал! Но если есть он между нами, Какими плачет он слезами!!. Ему тяжелый жребий пал, Но доли лучшей он не просит: Он, как свои, на теле носит Все язвы родины своей. . . . . . . . . . . . . . . . . . . Гроза шумит и к бездне гонит Свободы шаткую ладью, Поэт клянет или хоть стонет, А гражданин молчит и клонит Под иго голову свою. Когда же… Но молчу. Хоть мало, И среди нас судьба являла Достойных граждан… Знаешь ты Их участь?.. Преклони колени!.. Лентяй! смешны твои мечты И легкомысленные пени! В твоем сравненье смыслу нет. Вот слово правды беспристрастной: Блажен болтающий поэт, И жалок гражданин безгласный! ПОЭТ
Не мудрено того добить, Кого уж добивать не надо. Ты прав: поэту легче жить — В свободном слове есть отрада. Но был ли я причастен ей? Ах, в годы юности моей, Печальной, бескорыстной, трудной, Короче — очень безрассудной, — Куда ретив был мой Пегас! Не розы — я вплетал крапиву В его размашистую гриву И гордо покидал Парнас. Без отвращенья, без боязни Я шел в тюрьму и к месту казни, В суды, в больницы я входил. Не повторю, что там я видел… Клянусь, я честно ненавидел! Клянусь, я искренно любил! И что ж?.. мои послышав звуки, Сочли их черной клеветой; Пришлось сложить смиренно руки Иль поплатиться головой… Что было делать? Безрассудно Винить людей, винить судьбу. Когда б я видел хоть борьбу, Бороться стал бы, как ни трудно, Но… гибнуть, гибнуть… и когда? Мне было двадцать лет тогда! Лукаво жизнь вперед манила, Как моря вольные струи, И ласково любовь сулила Мне блага лучшие свои — Душа пугливо отступила… Но сколько б не было причин, Я горькой правды не скрываю И робко голову склоняю При слове: честный гражданин. Тот роковой, напрасный пламень Доныне сожигает грудь, И рад я, если кто-нибудь В меня с презреньем бросит камень. Бедняк! и из чего попрал Ты долг священный человека? Какую подать с жизни взял Ты — сын больной больного века?.. Когда бы знали жизнь мою, Мою любовь, мои волненья… Угрюм и полон озлобленья, У двери гроба я стою… Ах! песнею моей прощальной Та песня первая была! Склонила Муза лик печальный И, тихо зарыдав, ушла. С тех пор не часты были встречи: Украдкой, бледная, придет И шепчет пламенные речи, И песни гордые поет. Зовет то в города, то в степи, Заветным умыслом полна, Но загремят внезапно цепи — И мигом скроется она. Не вовсе я ее чуждался, Но как боялся! как боялся! Когда мой ближний утопал В волнах существенного горя — То гром небес, то ярость моря Я добродушно воспевал. Бичуя маленьких воришек Для удовольствия больших, Дивил я дерзостью мальчишек И похвалой гордился их. Под игом лет душа погнулась, Остыла ко всему она, И Муза вовсе отвернулась, Презренья горького полна. Теперь напрасно к ней взываю — Увы! сокрылась навсегда. Как свет, я сам ее не знаю И не узнаю никогда. О Муза, гостьею случайной Являлась ты душе моей? Иль песен дар необычайный Судьба предназначала ей? Увы! кто знает? рок суровый Все скрыл в глубокой темноте. Но шел один венок терновый К твоей угрюмой красоте… 1855 — июнь 1856 Молодые лошади
Лошади бойко по рельсам катили Полный громадный вагон. С рельсов сошел неожиданно он… Лошади рьяны и молоды были — Дружно рванулись… опять и опять — Не поддается вагон ни на пядь, С час они силы свои напрягали, Надорвались — и упали… «Бедные!» — кто-то сказал из окна. «Глупые!» — кто-то заметил с балкона… О, поскорее на рельсы!.. Страшна Тяжесть сошедшего с рельсов вагона. Приметы
Видно, вновь в какой нелепости Молодежь уличена, — На квартиры возле крепости Поднимается цена. Каждый день старушки бледные Наезжают в гости к нам И берут лачужки бедные По неслыханным ценам. Оживает наша тихая Палестина, — к Рождеству Разоденусь, как купчиха, я И копейку наживу. Железная дорога
Ваня (в кучерском армячке).
Папаша! кто строил эту дорогу?
Папаша (в пальто на красной подкладке).
Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!
Разговор в вагоне I Славная осень! Здоровый, ядреный Воздух усталые силы бодрит; Лед неокрепший на речке студеной Словно как тающий сахар лежит; Около леса, как в мягкой постели, Выспаться можно — покой и простор! Листья поблекнуть еще не успели, Желты и свежи лежат, как ковер. Славная осень! Морозные ночи, Ясные, тихие дни… Нет безобразья в природе! И кочи, И моховые болота, и пни — Все хорошо под сиянием лунным, Всюду родимую Русь узнаю… Быстро лечу я по рельсам чугунным, Думаю думу свою… II «Добрый папаша! К чему в обаянии Умного Ваню держать? Вы мне позвольте при лунном сиянии Правду ему показать. Труд этот, Ваня, был страшно громаден, — Не по плечу одному! В мире есть царь: этот царь беспощаден, Голод названье ему. Водит он армии; в море судами Правит; в артели сгоняет людей, Ходит за плугом, стоит за плечами Каменотесцев, ткачей. Он-то согнал сюда массы народные. Многие — в страшной борьбе, К жизни воззвав эти дебри бесплодные, Гроб обрели здесь себе. Прямо дороженька: насыпи узкие, Столбики, рельсы, мосты. А по бокам-то все косточки русские… Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты? Чу! восклицанья послышались грозные! Топот и скрежет зубов; Тень набежала на стекла морозные… Что там? Толпа мертвецов! То обгоняют дорогу чугунную, То сторонами бегут. Слышишь ты пение?.. „В ночь эту лунную Любо нам видеть свой труд! Мы надрывались под зноем, под холодом, С вечно согнутой спиной, Жили в землянках, боролися с голодом, Мерзли и мокли, болели цингой. Грабили нас грамотеи-десятники, Секло начальство, давила нужда… Все претерпели мы, божие ратники, Мирные дети труда! Братья! Вы наши плоды пожинаете! Нам же в земле истлевать суждено… Все ли нас, бедных, добром поминаете Или забыли давно?..“ Не ужасайся их пения дикого! С Волхова, с матушки Волги, с Оки, С разных концов государства великого — Это все братья твои — мужики! Стыдно робеть, закрываться перчаткою. Ты уж не маленький!.. Волосом рус, Видишь, стоит, изможден лихорадкою, Высокорослый, больной белорус: Губы бескровные, веки упавшие, Язвы на тощих руках, Вечно в воде по колено стоявшие Ноги опухли; колтун в волосах; Ямою грудь, что на заступ старательно Изо дня в день налегала весь век… Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно: Трудно свой хлеб добывал человек! Не разогнул свою спину горбатую Он и теперь еще: тупо молчит И механически ржавой лопатою Мерзлую землю долбит! Эту привычку к труду благородную Нам бы не худо с тобой перенять… Благослови же работу народную И научись мужика уважать. Да не робей за отчизну любезную… Вынес достаточно русский народ, Вынес и эту дорогу железную — Вынесет все, что господь ни пошлет! Вынесет все — и широкую, ясную Грудью дорогу проложит себе. Жаль только — жить в эту пору прекрасную Уж не придется — ни мне, ни тебе». III В эту минуту свисток оглушительный Взвизгнул — исчезла толпа мертвецов! «Видел, папаша, я сон удивительный, — Ваня сказал, — тысяч пять мужиков, Русских племен и пород представители Вдруг появились — и он мне сказал: „Вот они — нашей дороги строители!..“» Захохотал генерал! — Был я недавно в стенах Ватикана, По Колизею две ночи бродил, Видел я в Вене святого Стефана, Что же… все это народ сотворил? Вы извините мне смех этот дерзкий, Логика ваша немножко дика. Или для вас Аполлон Бельведерский Хуже печного горшка? Вот ваш народ — эти термы и бани, Чудо искусства — он все растаскал! — «Я говорю не для вас, а для Вани…» Но генерал возражать не давал: — Ваш славянин, англосакс и германец Не создавать — разрушать мастера, Варвары! дикое скопище пьяниц!.. Впрочем, Ванюшей заняться пора; Знаете, зрелищем смерти, печали Детское сердце грешно возмущать. Вы бы ребенку теперь показали Светлую сторону… — IV «Рад показать! Слушай, мой милый: труды роковые Кончены — немец уж рельсы кладет. Мертвые в землю зарыты; больные Скрыты в землянках; рабочий народ Тесной гурьбой у конторы собрался… Крепко затылки чесали они: Каждый подрядчику должен остался, Стали в копейку прогульные дни! Все заносили десятники в книжку — Брал ли на баню, лежал ли больной: „Может, и есть тут теперича лишку, Да вот поди ты!..“ Махнули рукой… В синем кафтане — почтенный лабазник, Толстый, присадистый, красный, как медь, Едет подрядчик по линии в праздник, Едет работы свои посмотреть. Праздный народ расступается чинно… Пот отирает купчина с лица И говорит, подбоченясь картинно: „Ладно… нешто́… молодца́!.. молодца́!.. С богом, теперь по домам, — проздравляю! (Шапки долой — коли я говорю!) Бочку рабочим вина выставляю И — недоимку дарю!..“ Кто-то „ура“ закричал. Подхватили Громче, дружнее, протяжнее… Глядь: С песней десятники бочку катили… Тут и ленивый не мог устоять! Выпряг народ лошадей — и купчину С криком „ура!“ по дороге помчал… Кажется, трудно отрадней картину Нарисовать, генерал?..» 1864 Плач детей
Равнодушно слушая проклятья В битве с жизнью гибнущих людей, Из-за них вы слышите ли, братья, Тихий плач и жалобы детей? «В золотую пору малолетства Все живое — счастливо живет, Не трудясь, с ликующего детства Дань забав и радости берет. Только нам гулять не довелося По полям, по нивам золотым: Целый день на фабриках колеса Мы вертим — вертим — вертим! Колесо чугунное вертится, И гудит, и ветром обдает, Голова пылает и кружится, Сердце бьется, все кругом идет: Красный нос безжалостной старухи, Что за нами смотрит сквозь очки, По стенам гуляющие мухи, Стены, окна, двери, потолки, — Все и все! Впадая в исступленье, Начинаем громко мы кричать: „Погоди, ужасное круженье! Дай нам память слабую собрать!“ Бесполезно плакать и молиться — Колесо не слышит, не щадит: Хоть умри — проклятое вертится, Хоть умри — гудит — гудит — гудит! Где уж нам, измученным в неволе, Ликовать, резвиться и скакать! Если б нас теперь пустили в поле, Мы в траву попадали бы — спать. Нам домой скорей бы воротиться, — Но зачем идем мы и туда?.. Сладко нам и дома не забыться: Встретит нас забота и нужда! Там, припав усталой головою К груди бледной матери своей, Зарыдав над ней и над собою, Разорвем на части сердце ей…» 1860 «Самодовольных болтунов…»
Самодовольных болтунов, Охотников до споров модных, Где много благородных слов, А дел не видно благородных, Ты откровенно презирал; Ты не однажды предсказал Конец велеречивой сшибки И слово «русский либерал» Произносил не без улыбки. Ты силу собственной души Бессильем их надменно мерил И добродушно ей ты верил. И точно, были хороши Твои начальные порывы: Озолотил бы бедняка! Но дед и бабка были живы, И сам ты не имел куска. И долго спали сном позорным Благие помыслы твои, Как дремлют подо льдом упорным Речные вольные струи. Ты их лелеял на соломе И только применять их мог Ко псу, который в жалком доме Пожитки жалкие стерег. И правда: пес был сыт и жирен, И спал все, дворнику назло. Теперь… теперь твой круг обширен! Взгляни: богатое село Лежит, обставлено скирдами, Спускаясь по горе к ручью, А избы полны мужиками… Въезжая в отчину свою, Такими мыслями случайно Был Решетилов осажден. И побледнел необычайно, И долго, долго думал он… Потом — вступил он во владенье, Вопрос отложен и забыт. Увы! не наше поколенье Его по совести решит! 1856 «Литература с трескучими фразами…»
Литература с трескучими фразами, Полная духа античеловечного, Администрация наша с указами О забирании всякого встречного, — Дайте вздохнуть!.. Я простился с столицами, Мирно живу средь полей, Но и крестьяне с унылыми лицами Не услаждают очей; Их нищета, их терпенье безмерное Только досаду родит… Что же ты любишь, дитя маловерное, Где же твой идол стоит?.. 1862 Журналист-руководитель
Ну… небесам благодаренье! Свершен великий, трудный шаг! Теперь общественное мненье Сожму я крепко в мой кулак, За мной пойдут, со мной сольются… Ни слова о врагах моих! Ни слова! Сами попадутся! Ретивость их — погубит их! 1865 Журналист-рутинер
Созрела мысль, проект составлен, И вот он вышел, — я погиб! Я разорен, я обесславлен! Дух века и меня подшиб! Условья прессы подцензурной Поняв практическим умом, Плохой товар литературный Умел я продавать лицом; Провидя смелые затеи, Читатель упивался всласть, И дерзновенные идеи Во мне подозревала власть. Как я умел казаться новым, Являясь тот же каждый день, Твердя с унынием суровым Одну и ту же дребедень! Как я почтенных либералов, Моих подписчиков пленял, Каких высоких идеалов Я перспективы им казал! Я, впрочем, говорил не много, Я только говорил: «Друзья! Всегда останусь верен строго…» Чему? Тут точки ставил я… О точки! тонкие намеки! О недомолвки и тире! Умней казались с вами строки! Как не жалеть о той поре?.. Прилично сдержан, строго важен, Как бы невольно молчалив, Я был бездействуя отважен, Безмолвствуя — красноречив! Являлся я живой картиной — Гляди, любуйся, изучай! Реке, запруженной плотиной, Готовой хлынуть через край, Готовой бешеным потоком Сорвать мосты, разбить суда, В моем бездействии жестоком Я был подобен, господа! Теперь — как быть?.. «Толковой строчки В твоем изданьи, — скажут, — нет!» В ответ бы им поставить точки, Но точки — будут ли ответ? Заговорят: «Давай идею!» Но что ж могу ответить им? Одну идею я имею, Что все идеи эти — дым! Что в свете деньги только важны, Что надо их копить, копить… Что те лишь люди не продажны, Которых некому купить! Созрела мысль, проект составлен, И вот он вышел, — я погиб! Я разорен, я обесславлен… Дух века и меня подшиб! Еще не может быть исчислен Убыток, но грозит беда, Я больше не глубокомыслен, Не радикал я, господа! Не корифей литературы, Теперь я жалкий паразит, С уничтожением цензуры Мгновенно рухнет мой кредит. 1865 «Что ты, сердце мое, расходилося?…»
Что ты, сердце мое, расходилося?.. Постыдись! Уж про нас не впервой Снежным комом прошла-прокатилася Клевета по Руси по родной. Не тужи! пусть растет, прибавляется, Не тужи! как умрем, Кто-нибудь и об нас проболтается Добрым словцом. 1860 «Отрадно видеть, что находит…»
Отрадно видеть, что находит Порой хандра и на глупца, Что иногда в морщины сводит Черты и пошлого лица Бес благородный скуки тайной, И на искривленных губах Какой-то думы чрезвычайной Печать ложится; что в сердцах И тех, чьих дел позорных повесть Пройдет лишь в поздних племенах, Не все же спит мертвецки совесть И, чуждый нас, не дремлет страх. Что всем одно в дали грядущей — Идем к безвестному концу, — Что ты, подлец, меня гнетущий, Сам лижешь руки подлецу. Что лопнуть можешь ты, обжора! Что ты, великий человек, Чьего презрительного взора Не выносил никто вовек, Ты, лоб, как говорится, медный, К кому все завистью полны, — Дрожишь, как лист на ветке бедной, Под башмаком своей жены. 1845 Послание к другу
(Из-за границы)
Так мы готовимся, о други! На достохвальные заслуги Великой родине своей… Н. Языков Друг, товарищ доброхотный! Помня, чествуя, любя, Кубок первый и почетный Пью в чужбине за тебя. Мил мне ты!.. Недаром смлада Я говаривал шутя: «Матерь! вот твоя отрада! Пестуй бережно дитя. Будет Руси сын почтенный, Будет дока и герой, Будет наш — и непременно Будет пьяница лихой!» Не ошибся я в дитяти: Вырос ты удал и рьян И летишь навстречу братий Горд, и радостен, и пьян! Горячо и, право, славно Сердце русское твое, Полюбил ты достославно Нас развившее питье. Весь ты в нас!.. Бурлит прекрасно В жилах девственника кровь, В них восторженно и ясно К милой родине любовь Пышет. Бойко и почтенно За нее ты прям стоишь… С ног от штофа влаги пенной, Влаги русской — не слетишь! Враг народов иностранных, Воеватель удалой, Ты из уст благоуханных Дышишь родине хвалой, Доли жаждешь ей могучей… Беспредельно предана Ей души твоей кипучей Ширина и глубина!.. И за то, что Русь ты нашу Любишь — речь к тебе держу, И стихом тебя уважу, И приязнью награжу. Будь же вечно тем, что ныне: Своебытно горд и прям, Не кади чужой святыне, Не мирволь своим врагам; Не лукавствуя и пылко Уважай родимый край; Гордо мужествуй с бутылкой — Ни на пядь не уступай, Будь как был!.. За все за это, Да за родину мою, Да за многи, многи лета Нашей дружбы — днесь я пью… Пью… величественно-живо В торжествующий стакан Одуряющее диво Ущедренных небом стран Льется. Лакомствуя мирно, Наслаждаюсь не спеша… Но восторженностью пирной Не бурлит моя душа. Хладных стран заходный житель, Здесь почетно-грустен я: Не отцов моих обитель Здесь — не родина моя! То ли дело, как, бывало, Други, в нянином дому Бесподобно, разудало Заварим мы кутерьму!.. Чаши весело звенели, Гром и треск, все кверху дном! Уж мы пили! уж мы пели!.. В удовольствии хмельном Вам стихи мои читал я… Сотый чествуя бокал, Им читанье запивал я И, запивши, вновь читал. Благосклонно вы внимали… Было чудное житье: Други мне рукоплескали, Пили здравие мое! Здесь не то… Но торжествую Я и здесь порой, друзья. Счастье! фляжку — и большую — У матросов добыл я Влаги русской… Как Моэта Мне наскучит легкий хмель, Пью и потчую соседа… Объяденье! богатель! Ровно пьем; цветущ и весел, Горделиво я сижу… Он… глядишь — и нос повесил! Взором радостным слежу, Как с подскоком жидконогой Немец мой — сутул, поджар — Выйдет храбро, а дорогой Бац да бац на тротуар… Драгоценная картина Сердцу русскому! Она Возвышает славянина Силу скромную… Вина! На здоровье Руси нашей! Но, увы мне, о друзья! Не состукиваюсь чашей Дружелюбно с вами я — И не пьется… Дух убитый Достохвальной грустью сжат, И, как конь звучнокопытый, Все мечты туда летят, Где родимый дым струится, Где в виду своих сынов Волга царственно катится Средь почтенных берегов… Что ж? туда!.. Я скор на дело! Под родные небеса Вольно, радостно и смело Я направлю паруса — Мигом к вам явлюсь на сходку! Припасайте ж старику Переславльскую селедку И полштофа травнику!.. январь 1845 Из рассказа «Как опасно предаваться честолюбивым снам»
«Месяц бледный сквозь щели глядит…»
1 Месяц бледный сквозь щели глядит Не притворенных плотно ставней… Петр Иваныч свирепо храпит Подле верной супруги своей. На его оглушительный храп Женин нос деликатно свистит. Снится ей черномазый арап, И она от испуга кричит. Но, не слыша, блаженствует муж, И улыбкой сияет чело: Он помещиком тысячи душ В необъятное въехал село. Шапки снявши, народ перед ним, Словно в бурю валы на реке… И подходят один за другим К благосклонной боярской руке. Произносит он краткую речь, За добро обещает добром, И виновных грозит пересечь, И уходит в хрустальный свой дом. Там шинель на бобровом меху Он небрежно скидает с плеча… «Заварить на шампанском уху И зажарить в сметане леща! Да живей!.. Я шутить не люблю!» (И ногою значительно топ.) . . . . . . . . . . Всех величьем своим устрашив, На минуту вздремнуть захотел И у зеркала (был он плешив) Снял парик и…. как смерть побледнел! Где была лунолицая плешь, Там густые побеги волос, Взгляд убийственно нежен и свеж И короче значительно нос… Постоял, постоял — и бежать Прочь от зеркала, с бледным лицом… Вот зажмурясь подкрался опять… Посмотрел… и запел петухом! Ухвативши себя за бока, Чуть касаясь ногами земли, Принялся отдирать трепака… «Ай-лю-ли! ай-лю-ли! ай-лю-ли! Ну узнай-ка теперича нас! Каково? каково? каково?» . . . . . . . . . И грозя проходившей чрез двор Чернобровке, лукаво мигнул И подумал: «У! тонкий ты вор, Петр Иваныч! Куда ты метнул!..» Растворилася дверь, и вошла Чернобровка, свежа и плотна, И на стол накрывать начала, Безотчетного страха полна… Вот уж подан и лакомый лещ, Но не ест он, не ест, трепеща… Лещ, конечно, прекрасная вещь, Но есть вещи и лучше леща… «Как зовут тебя, милая?.. ась?» — «Палагеей». — «Зачем же, мой свет, Босиком ты шатаешься в грязь?» — «Башмаков у меня, сударь, нет». — «Завтра ж будут тебе башмаки… Сядь… поешь-ка со мною леща… Дай-ка муху сгоню со щеки!.. Как рука у тебя горяча! Вот на днях я поеду в Москву И гостинец тебе дорогой Привезу…» 1846 2 Клянусь звездою полуночной И генеральскою звездой, Клянуся пряжкой беспорочной И не безгрешною душой! Клянусь изрядным капитальцем, Который в службе я скопил, И рук усталых каждым пальцем, Клянуся бочкою чернил! Клянуся счастьем скоротечным, Несчастьем в деньгах и чинах, Клянусь ремизом бесконечным, Клянуся десятью в червях, — Отрекся я соблазнов света, Отрекся я от дев и жен, И в целом мире нет предмета, Которым был бы я пленен!.. Давно душа моя спокойна От страстных бурь, от бурных снов; Лишь ты любви моей достойна — И век любить тебя готов!.. Клянусь, любовию порочной Давно, давно я не пылал И на свиданье в час полночный В дезабилье не выбегал… Кого еще с тобой мне надо?.. Тобой одной доволен я, — Моя любовь! моя отрада! Федосья Карповна моя!.. 1846 3 Они молчали оба… Грустно, грустно Она смотрела. Взор ее глубокий Был полон думы. Он моргал бровями И что-то говорить хотел, казалось; Она же покачала головой И палец наложила в знак молчанья На синие, трепещущие губы… Потом пошли домой все так же молча, И было в их молчаньи больше муки И страшного значенья, чем в рыданьях, С которыми бросаем горсть земли На гроб того, кто был нам дорог в жизни, Кто нас любил, быть может. У ворот Они кухарку встретили. Кухарка Смутилась. В ней, быть может, сжалось сердце. И долго изумленными глазами Она на них смотрела, но ни слова Они ей не сказали. Да! ни слова… И молча продолжали путь… и скрылись. 1846 4 Что чиновники то же, что воинство Для отчизны в гражданском кругу, Посягать на их честь и достоинство Позволительно разве врагу, Что у них все занятья важнейшие — И торги, и финансы, и суд, И что служат все люди умнейшие И себя благородно ведут. Что без них бы невинные плакали, Наслаждался б свободой злодей, Что подчас от единой каракули Участь сотни зависит людей, Что чиновник плохой без амбиции, Что чиновник — не шут, не паяц И не след ему без амуниции Выбегать на какой-нибудь плац. А уж если есть точно желание Не служить, а плясать качучу, Есть на то и приличное звание — Я удерживать вас не хочу! 1846 5 Корабль, обуреваемый Волнами, — жизнь моя! Судьбою угнетаемый, В отставку подал я, Немало тут утрачено — Убыток — и большой! А впрочем, предназначено Уж, видно, так судьбой. И есть о чем печалиться, Нашел чего жалеть! Смерть ни над кем не сжалится — Всем должно умереть! Почетные регалии, Доходные места, Награды и так далее — Все прах и суета! Мы все корпим, стараемся, Вдаемся в плутовство, Хлопочем, унижаемся, А все ведь из чего? Умрем, так все останется! На срок пришли мы в свет… Чем дольше служба тянется, Тем более сует. Успел уж я умаяться В житейском мятеже, Подумать приближается Пора и о душе! Уж лучше здесь быть пешкою, Чем душу погубить… А впрочем, что ж я мешкаю? Уж десять хочет бить! Есть случай к покровительству! Тотчас же полечу К его превосходительству Ивану Кузьмичу — Поздравлю с именинами… Решится, может быть, Под разными причинами Блохова удалить И мне с приличным жительством Его местечко дать… Не нужно покровительством В наш век пренебрегать!.. 1846 Школьник
— Ну, пошел же, ради бога! Небо, ельник и песок — Невеселая дорога… Эй! садись ко мне, дружок! Ноги босы, грязно тело, И едва прикрыта грудь… Не стыдися! что за дело? Это многих славный путь. Вижу я в котомке книжку. Так учиться ты идешь… Знаю: батька на сынишку Издержал последний грош. Знаю: старая дьячиха Отдала четвертачок, Что проезжая купчиха Подарила на чаек. Или, может, ты дворовый Из отпущенных?.. Ну, что ж! Случай тоже уж не новый — Не робей, не пропадешь! Скоро сам узнаешь в школе, Как архангельский мужик По своей и божьей воле Стал разумен и велик. Не без добрых душ на свете — Кто-нибудь свезет в Москву, Будешь в университете — Сон свершится наяву! Там уж поприще широко: Знай работай да не трусь… Вот за что тебя глубоко Я люблю, родная Русь! Не бездарна та природа, Не погиб еще тот край, Что выводит из народа Столько славных то и знай, — Столько добрых, благородных, Сильных любящей душой, Посреди тупых, холодных И напыщенных собой! 1856 Мысли журналиста при чтении программы, обещающей не щадить литературных авторитетов
Что ты задумал, несчастный? Что ты дерзнул обещать?.. Помысел самый опасный — Авторитеты карать! В доброе старое время, Время эклог и баллад, Пишущей братии племя Было скромнее стократ. С неостывающим жаром С детства до старости лет На альманачника даром Пишет, бывало, поэт; Скромен, как майская роза, Он не гнался за грошом. Самая лучшая проза Тоже была нипочем. Руки дыханием грея, Труженик пел соловьем, А журналист, богатея, Строил — то дачу, то дом. Нынче — ужасное время, Нет и в поэтах души! Пишущей братии племя Стало сбирать барыши. Всякий живет сибаритом… Майков, Полонский и Фет — Подступу к этим пиитам, Что называется, нет! Дорог ужасно Тургенев — Публики первый герой — Эта Елена, Берсенев, Этот Инсаров… ой-ой! Выгрузишь разом карманы И поправляйся потом! На Гончарова романы Можно бы выстроить дом. Даже ученый историк Деньги лопатой гребет: Корень учения горек, Так подавай ему плод! Русский обычай издревле «Брать — так уж брать» говорит… Вот Молинари дешевле, Но чересчур плодовит! Мало что денег: почету Требовать стали теперь; Если поправишь работу, Рассвирепеет, как зверь! «Я журналисту полезен — Так сознаваться не смей!» Будь осторожен, любезен, Льсти, унижайся, немей. Я ли, — о боже мой, боже! — Им угождать не устал? А как повел себя строже, Так совершено пропал: Гордость их так нестерпима, Что ни строки не дают И, как татары из Крыма, Вон из журнала бегут… 1860 Финансовые соображения
Голос из провинции
Денег нет — перед деньгами.
Народная пословица Между тем как в глуши В преферанс на гроши Мы палим, беззаботно ремизясь, Из столиц каждый час Весть доходит до нас Про какой-то финансовый кризис. Эх! вольно ж, господа, Вам туда и сюда Необдуманно деньги транжирить. Надо жить поскромней, Коли нет ни рублей, Ни уменья доходы расширить. А то роскошь у вас, Говорят, завелась, Непонятная даже рассудку. Не играйте, молю, В ералаш по рублю, Это первое: вредно желудку. Во-вторых, но — увы!.. Рассердились уж вы: «Ты советовать нам начинаешь?» Что ж? я буду молчать. Но ведь так продолжать — Так, пожалуй, своих не узнаешь! Каждый графом живет: Дай квартиру в пятьсот, Дай камин и от Тура кушетку. Одевает жену Так, что только — ну, ну! И публично содержит лоретку! Сам же чуть не банкрут… Что ж мудреного тут, Если вы и совсем разоритесь? Вам Прутков говорит: «Мудрый в корень глядит», Так смотрите на нас — и учитесь! Ведь у нас в городах, Ведь у нас в деревнях Деньги были всегда не обильны. А о кризисе дум Не вспадало на ум — Сохранял, сохраняет всесильный! Целый год наш уезд Все готовое ест: Натащат, навезут мужичонки. На наряды жене Да на выпивку мне Только вот бы и нужны деньжонки. Что ж? добуду кой-как… А что беден бедняк, Так ведь был не богаче и прежде. Что поднимет мужик Среди улицы крик, Непростительный даже в невежде: «Я-де сено привез Да и отдал весь воз За размен трехрублевой бумажки! Лишь бы соли достать, А то стал я хворать И цинга появилась у Глашки», — Так за эту бы речь Мужичонку посечь Да с такой бы еще прибауткой: «Было что разменять, А ты смел рассуждать — Важный барин, с своею Глашуткой!» Ну и дело с концом… Больше, меньше рублем — Велика ли потеря на лаже? А для тех, у кого Вовсе нет ничего, Так совсем нечувствительно даже… 1861 Наш век
Свет похож на торг, где вечно, Надувать других любя, Человек бесчеловечно Надувает сам себя. Все помешаны формально. Помешался сей на том, Что, потея, лист журнальный Растянуть не мог на том; Тот за устрицу с лимоном Рад отдать и жизнь и честь; Бредит тот Наполеоном И успел всем надоесть. Тот под пресс кладет картофель, Тот закладывает дом, Тот, как новый Мефистофель, Щеголяет злым пером. Тот надут боярской спесью, Тот надут своей женой; Тот чинам, тот рифмобесью Предан телом и душой. У того карман толстеет Оттого, что тонок сам, Что журнал его худеет Не по дням, а по часам. Тот у всей литературы Снял на откуп задний двор, С журналистом шуры-муры Свел — и ну печатать вздор. Тот мудрец, тот тонет в грезах, Тот состряпал экипаж И со славой на колесах Трехсаженных марш, марш, марш! От паров весь свет в угаре, Все пошло от них вверх дном; Нынче всякому на паре Ездить стало нипочем. Ум по всем концам Европы К изобретеньям прилип, Телеграфы, микроскопы, Газ, асфальт, дагерротип,[6] Светописные эстампы, Переносный сжатый газ, Гальванические лампы, Каучуковый атлас, Паровозы, пароходы, Переносные дома, Летоходы, весоходы, Страховых компаний тьма! Пневматические трубы, Стеарин и спермацет, Металлические зубы Сбили с толку белый свет. Доктора свои находки Сыплют щедрою рукой, Лечат солью от чахотки И водой от водяной; В бога здравья тянут воду, Воду всем тянуть велят И, того гляди, природу От сухотки уморят; Водяная медицина Наводнила целый свет, Пациентам же от сплина В кошельке — лекарства нет… С быстротою паровоза Совершенствуется век; Ни пожара, ни мороза Не боится человек. Что для нас потоп, засухи?! Есть такие лихачи, Из воды — выходят сухи, Из огня — не горячи. В деле разные языки, Руки, ноги, голова; Все мы мудры, все велики, Все нам стало трын-трава. Нет для нас уж тайны в море: Были на его мы дне; Кто же знает? Может, вскоре Побываем на луне. А потом, как знать! с терпеньем Где не будет человек?.. Малый с толком, с просвещеньем Далеко пойдет наш век!.. 1840 Колыбельная песня
(Подражание Лермонтову)
Спи, пострел, пока безвредный! Баюшки-баю. Тускло смотрит месяц медный В колыбель твою, Стану сказывать не сказки — Правду пропою; Ты ж дремли, закрывши глазки, Баюшки-баю. По губернии раздался Всем отрадный клик: Твой отец под суд попался — Явных тьма улик. Но отец твой — плут известный — Знает роль свою. Спи, пострел, покуда честный! Баюшки-баю. Подрастешь — и мир крещеный Скоро сам поймешь, Купишь фрак темно-зеленый И перо возьмешь. Скажешь: «Я благонамерен, За добро стою!» Спи — твой путь грядущий верен! Баюшки-баю. Будешь ты чиновник с виду И подлец душой, Провожать тебя я выду — И махну рукой! В день привыкнешь ты картинно Спину гнуть свою… Спи, пострел, пока невинный! Баюшки-баю. Тих и кроток, как овечка, И крепонек лбом, До хорошего местечка Доползешь ужом — И охулки не положишь На руку свою. Спи, покуда красть не можешь! Баюшки-баю. Купишь дом многоэтажный, Схватишь крупный чин И вдруг станешь барин важный, Русский дворянин. Заживешь — и мирно, ясно Кончишь жизнь свою… Спи, чиновник мой прекрасный! Баюшки-баю. 1845 В больнице
Вот и больница. Светя, показал В угол нам сонный смотритель. Трудно и медленно там угасал Честный бедняк сочинитель. Мы попрекнули невольно его, Что, зануждавшись в столице, Не известил он друзей никого, А приютился в больнице… «Что за беда, — он шутя отвечал, — Мне и в больнице покойно. Я все соседей моих наблюдал: Многое, право, достойно Гоголя кисти. Вот этот субъект, Что меж кроватями бродит, — Есть у него превосходный проект, Только — беда! не находит Денег… а то бы давно превращал Он в бриллианты крапиву. Он покровительство мне обещал И миллион на разживу! Вот старикашка актер: на людей И на судьбу негодует; Перевирая, из старых ролей Всюду двустишия сует; Он добродушен, задорен и мил, Жалко — уснул (или умер?) — А то бы верно он вас посмешил… Смолк и семнадцатый нумер! А как он бредил деревней своей, Как, о семействе тоскуя, Ласки последней просил у детей, А у жены поцелуя! Не просыпайся же, бедный больной! Так в забытьи и умри ты… Очи твои не любимой рукой — Сторожем будут закрыты! Завтра дежурные нас обойдут, Саваном мертвых накроют, Счетом в мертвецкий покой отнесут, Счетом в могилу зароют. И уж тогда не являйся жена, Чуткая сердцем, в больницу — Бедного мужа не сыщет она, Хоть раскопай всю столицу! Случай недавно ужасный тут был: Пастор какой-то немецкой К сыну приехал — и долго ходил… „Вы поищите в мертвецкой“, — Сторож ему равнодушно сказал; Бедный старик пошатнулся, В страшном испуге туда побежал, Да, говорят, и рехнулся! Слезы ручьями текут по лицу, Он между трупами бродит: Молча заглянет в лицо мертвецу, Молча к другому подходит… Впрочем, не вечно чужою рукой Здесь закрываются очи. Помню: с прошибленной в кровь головой К нам привели среди ночи Старого вора — в остроге его Буйный товарищ изранил. Он не хотел исполнять ничего, Только грозил и буянил. Наша сиделка к нему подошла, Вздрогнула вдруг — и ни слова… В странном молчанье минута прошла! Смотрят один на другого! Кончилось тем, что угрюмый злодей, Пьяный, обрызганный кровью, Вдруг зарыдал — перед первой своей, Светлой и честной любовью. (Смолоду знали друг друга они…) Круто старик изменился: Плачет да молится целые дни, Перед врачами смирился. Не было средства, однако, помочь… Час его смерти был странен (Помню я эту печальную ночь): Он уже был бездыханен, А всепрощающий голос любви, Полный мольбы бесконечной, Тихо над ним раздавался: „Живи, Милой, желанной, сердечной!“ Все, что имела она, продала — С честью его схоронила. Бедная! как она мало жила! Как она много любила! А что любовь ей дала, кроме бед, Кроме печали и муки? Смолоду — стыд, а на старости лет — Ужас последней разлуки!.. Есть и писатели здесь, господа. Вот посмотрите: украдкой, Бледен и робок, подходит сюда Юноша с толстой тетрадкой. С юга пешком привела его страсть В дальнюю нашу столицу — Думал бедняга в храм славы попасть — Рад, что попал и в больницу! Всем он читал свой ребяческий бред — Было тут смеху и шуму! Я лишь один не смеялся… о нет! Думал я горькую думу. Братья-писатели! в нашей судьбе Что-то лежит роковое: Если бы все мы, не веря себе, Выбрали дело другое — Не было б точно, согласен и я, Жалких писак и педантов — Только бы не было также, друзья, Скоттов, Шекспиров и Дантов! Чтоб одного возвеличить, борьба Тысячи слабых уносит — Даром ничто не дается: судьба Жертв искупительных просит». Тут наш приятель глубоко вздохнул, Начал метаться тревожно; Мы посидели, пока он уснул, — И разошлись осторожно… 1855 Песня Еремушке
«Стой, ямщик! жара несносная, Дальше ехать не могу!» Вишь, пора-то сенокосная — Вся деревня на лугу. У двора у постоялого Только нянюшка сидит, Закачав ребенка малого, И сама почти что спит; Через силу тянет песенку Да, зевая, крестит рот. Сел я рядом с ней на лесенку, Няня дремлет и поет: «Ниже тоненькой былиночки Надо голову клонить, Чтоб на свете сиротиночке Беспечально век прожить. Сила ломит и соломушку — Поклонись пониже ей, Чтобы старшие Еремушку В люди вывели скорей. В люди выдешь, все с вельможами Будешь дружество водить, С молодицами пригожими Шутки вольные шутить. И привольная, и праздная Жизнь покатится шутя…» Эка песня безобразная! — Няня! Дай-ка мне дитя! «На, родной! да ты откудова?» — Я проезжий, городской. «Покачай; а я покудова Подремлю… да песню спой!» — Как не спеть! спою, родимая, Только, знаешь, не твою. У меня своя, любимая… «Баю-баюшки-баю! В пошлой лени усыпляющий Пошлых жизни мудрецов, Будь он проклят, растлевающий Пошлый опыт — ум глупцов! В нас под кровлею отеческой Не запало ни одно Жизни чистой, человеческой Плодотворное зерно. Будь счастливей! Силу новую Благородных юных дней В форму старую, готовую Необдуманно не лей! Жизни вольным впечатлениям Душу вольную отдай, Человеческим стремлениям В ней проснуться не мешай. С ними ты рожден природою — Возлелей их, сохрани! Братством, Равенством, Свободою Называются они. Возлюби их! на служение Им отдайся до конца! Нет прекрасней назначения, Лучезарней нет венца. Будешь редкое явление, Чудо родины своей; Не холопское терпение Принесешь ты в жертву ей: Необузданную, дикую К угнетателям вражду И доверенность великую К бескорыстному труду. С этой ненавистью правою, С этой верою святой Над неправдою лукавою Грянешь божьею грозой… И тогда-то…» Вдруг проснулося И заплакало дитя. Няня быстро встрепенулася И взяла его, крестя. «Покормись, родимый, грудкою! Сыт?.. Ну, баюшки-баю!» — И запела над малюткою Снова песенку свою… 1859 Мой жребий
Давно от участья, от ласковой речи Меня отучило коварство людей. Слова их — отрава, лобзанья — картечи, Объятья — тяжелые груды цепей. Кто вырвал надежду из девственной груди? Кто день моей жизни во мрак погрузил? Все братья родные! все люди да люди! Но видит всевышний, что я им не мстил. Я все перенес! Мне ничто не обидно! Давайте мне больше тяжелых работ. Я труженик мира! я раб беззащитный! — Пусть ломятся кости! пусть льется мой пот! Я хитростных козней вражды не разрушу, Тяжелого бремя не сброшу с плечей: Пусть хлад отчужденья терзает мне душу, Пусть я забавляю моих палачей. Пускай все отнимут — наперсники злости! Мне в голову камень — не сетую я! Мне в пищу обломок обглоданной кости, Покров погребальный — одежда моя! Не с острым кинжалом в карательной длани, Не с грозным укором на бледном челе, — С надеждой веселой под тучей страданий Я твердой стопою пройду по земле. Роптанья не вырвет мирская забота: Томиться я буду с улыбкой в устах, Чтоб каждая капля кровавого пота Блаженства зерном мне взошла в небесах!.. 1847 Современная ода
Украшают тебя добродетели, До которых другим далеко, И — беру небеса во свидетели — Уважаю тебя глубоко… Не обидишь ты даром и гадины, Ты помочь и злодею готов, И червонцы твои не украдены У сирот беззащитных и вдов. В дружбу к сильному влезть не желаешь ты, Чтоб успеху делишек помочь, И без умыслу с ним оставляешь ты С глазу на глаз красавицу дочь. Не гнушаешься темной породою: «Братья нам по Христу мужички!» И родню свою длиннобородую Не гоняешь с порога в толчки. Не спрошу я, откуда явилося Что теперь в сундуках твоих есть; Знаю: с неба тебе все свалилося За твою добродетель и честь!.. Украшают тебя добродетели, До которых другим далеко, И — беру небеса во свидетели — Уважаю тебя глубоко… 1845 «Он у нас осьмое чудо…»
Он у нас осьмое чудо — У него завидный нрав. Неподкупен — как Иуда, Храбр и честен — как Фальстаф. С бескорыстностью жидовской, Как хавронья, мил и чист, Даровит — как Тредьяковской, Столько ж важен и речист. Не страшитесь с ним союза, Не разладитесь никак: Он с французом — за француза, С поляком — он сам поляк, Он с татарином — татарин, Он с евреем — сам еврей, Он с лакеем — важный барин, С важным барином — лакей. Кто же он? (Фаддей Булгарин, Знаменитый наш Фаддей.) 1845 «Еще скончался честный человек…»
Еще скончался честный человек, А отчего? Бог ведает единый! В наш роковой и благодушный век Для смерти более одной причиной. Не от одних завалов и простуд И на Руси теперь уж люди мрут… Понятна нам трагическая повесть Свершившего злодейство, — если он Умрет, недугом тайным поражен, Мы говорим: его убила совесть. Но нас не поражает человек, На дело благородное рожденный И грустно проводящий темный век В бездействии, в работе принужденной Или в разгуле жалком; кто желал Служить Добру, для ближнего трудиться И в жажде дела сам себя ломал, Готовый на немногом помириться, Но присмирел и руки опустил В сознании своих напрасных сил — Успев, как говорят, перебеситься! Не понимаем мы глубоких мук, Которыми болит душа иная, Внимая в жизни вечно ложный звук И в праздности невольной изнывая. Нам юноша, стремящийся к Добру, Смешон — восторженностью странной, А зрелый муж, поверженный в хандру, Смешон — тоскою постоянной. Покорствуя решению судьбы, Не ищет он обидных сожалений, И мы не видим внутренней борьбы, Ни слез его, ни тайных угрызений, И ежели сразит его судьба, Нам смерть его покажется случайной, И никому не интересной тайной Останется сокрытая борьба, Убившая страдальца… 1855 Е. О. Лихачевой
Уезжая в страну равноправную, Где живут без чиновной амбиции И почти без надзора полиции, — Там найдете природу вы славную. Там подругу вы по сердцу встретите И, как время пройдет, не заметите. А поживши там время недолгое, Вы вернетесь в отчизну прекрасную, Где имеют правительство строгое И природу несчастную. Там Швейцарию, верно, вспомяните И, как солнышко ярко засветится, Собираться опять туда станете. Дай бог всем нам там весело встретиться. Пусть не кажется в этих стихах Слабоумие вам удивительно, Так как при здешних водах Напряженье ума непользительно. 1873 Над чем мы смеемся
Раз сказал я за пирушкой: «До свидания, друзья! Вечер с матушкой-старушкой Проведу сегодня я: Нездорова — ей не спится, Надо бедную занять…» С той поры, когда случится Мне с друзьями пировать, Как запас вестей иссякнет И настанет тишина, Кто-нибудь наверно брякнет: «Человек! давай вина! Выпьем мы еще по чаше И — туда… живей, холоп! Ну… а ты — иди к мамаше! Ха! ха! ха!..» Хоть пулю в лоб!.. Водовоз воды бочонок В гололедицу тащил; Стар и слаб, как щепка тонок, Бедный выбился из сил. Я усталому салазки На бугор помог ввезти. На беду, в своей коляске Мчался Митя по пути — Как всегда, румян и светел, Он рукою мне послал Поцелуй — он все заметил И друзьям пересказал. С той поры мне нет проходу: Филантроп да филантроп! «Что, возил сегодня воду?.. Ха! ха! ха!..» Хоть пулю в лоб!.. 1874 Родина
И вот они опять, знакомые места, Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста, Текла среди пиров, бессмысленного чванства, Разврата грязного и мелкого тиранства; Где рой подавленных и трепетных рабов Завидовал житью последних барских псов, Где было суждено мне божий свет увидеть, Где научился я терпеть и ненавидеть, Но, ненависть в душе постыдно притая, Где иногда бывал помещиком и я; Где от души моей, довременно растленной, Так рано отлетел покой благословленный, И неребяческих желаний и тревог Огонь томительный до срока сердце жег… Воспоминания дней юности — известных Под громким именем роскошных и чудесных, — Наполнив грудь мою и злобой и хандрой, Во всей своей красе проходят предо мной… Вот темный, темный сад… Чей лик в аллее дальной Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный? Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя! Кто жизнь твою сгубил… о! знаю, знаю я!.. Навеки отдана угрюмому невежде, Не предавалась ты несбыточной надежде — Тебя пугала мысль восстать против судьбы, Ты жребий свой несла в молчании рабы… Но знаю: не была душа твоя бесстрастна; Она была горда, упорна и прекрасна, И все, что вынести в тебе достало сил, Предсмертный шепот твой губителю простил!.. И ты, делившая с страдалицей безгласной И горе и позор ее судьбы ужасной, Тебя уж также нет, сестра души моей! Из дома крепостных любовниц и царей Гонимая стыдом, ты жребий свой вручила Тому, которого не знала, не любила… Но, матери своей печальную судьбу На свете повторив, лежала ты в гробу С такой холодною и строгою улыбкой, Что дрогнул сам палач, заплакавший ошибкой. Вот серый, старый дом… Теперь он пуст и глух: Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, — А встарь?. Но помню я: здесь что-то всех давило, Здесь в малом и большом тоскливо сердце ныло. Я к няне убегал… Ах, няня! сколько раз Я слезы лил о ней в тяжелый сердцу час; При имени ее впадая в умиленье, Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?.. Ее бессмысленной и вредной доброты На память мне пришли немногие черты, И грудь моя полна враждой и злостью новой… Нет! в юности моей, мятежной и суровой, Отрадного душе воспоминанья нет; Но все, что, жизнь мою опутав с детских лет, Проклятьем на меня легло неотразимым, — Всему начало здесь, в краю моем родимом!.. И с отвращением кругом кидая взор, С отрадой вижу я, что срублен темный бор — В томящий летний зной защита и прохлада, — И нива выжжена, и праздно дремлет стадо, Понурив голову над высохшим ручьем, И набок валится пустой и мрачный дом, Где вторил звону чаш и гласу ликований Глухой и вечный гул подавленных страданий, И только тот один, кто всех собой давил, Свободно и дышал, и действовал, и жил… 1846 За городом
«Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий, И этот темный дуб, таинственно шумящий; Нас тешит песнею задумчивой своей, Как праздных юношей, вечерний соловей; Далекий свод небес, усеянный звездами, Нам кажется, простерт с любовию над нами; Любуюсь месяцем, оглядывая даль, Мы чувствуем в душе ту тихую печаль, Что слаще радости… Откуда чувства эти? Чем так довольны мы?.. Ведь мы уже не дети! Ужель поденный труд наклонности к мечтам Еще в нас не убил?.. И нам ли, беднякам, На отвлеченные природой наслажденья Свободы краткие истрачивать мгновенья?» — Э! полно рассуждать! искать всему причин! Деревня согнала с души давнишний сплин. Забыта тяжкая, гнетущая работа, Докучной бедности бессменная забота, — И сердцу весело… И лучше поскорей Судьбе воздать хвалу, что в нищете своей, Лишенные даров довольства и свободы, Мы живо чувствуем сокровища природы, Которых сильные и сытые земли Отнять у бедняков голодных не могли… 1852 «Так, служба! сам ты в той войне…»
— Так, служба! сам ты в той войне Дрался — тебе и книги в руки, Да дай сказать словцо и мне: Мы сами делывали штуки. Как затесался к нам француз Да увидал, что проку мало, Пришел он, помнишь ты, в конфуз И на попятный тотчас драло. Поймали мы одну семью, Отца да мать с тремя щенками. Тотчас ухлопали мусью, Не из фузеи — кулаками! Жена давай вопить, стонать, Рвет волоса, — глядим да тужим! Жаль стало: топорищем хвать — И протянулась рядом с мужем! Глядь: дети! Нет на них лица: Ломают руки, воют, скачут, Лепечут — не поймешь словца — И в голос, бедненькие, плачут. Слеза прошибла нас, ей-ей! Как быть? Мы долго толковали, Пришибли бедных поскорей Да вместе всех и закопали… Так вот что, служба! верь же мне: Мы не сидели сложа руки, И хоть не бились на войне, А сами делывали штуки! 1846 Нравственный человек
1 Живя согласно с строгою моралью, Я никому не сделал в жизни зла. Жена моя, закрыв лицо вуалью, Под вечерок к любовнику пошла. Я в дом к нему с полицией прокрался И уличил… Он вызвал — я не дрался! Она слегла в постель и умерла, Истерзана позором и печалью… Живя согласно с строгою моралью, Я никому не сделал в жизни зла. 2 Приятель в срок мне долга не представил. Я, намекнув по-дружески ему, Закону рассудить нас предоставил; Закон приговорил его в тюрьму. В ней умер он, не заплатив алтына, Но я не злюсь, хоть злиться есть причина! Я долг ему простил того ж числа, Почтив его слезами и печалью… Живя согласно с строгою моралью, Я никому не сделал в жизни зла. 3 Крестьянина я отдал в повара, Он удался; хороший повар — счастье! Но часто отлучался со двора И званью неприличное пристрастье Имел: любил читать и рассуждать. Я, утомясь грозить и распекать, Отечески посек его, каналью; Он взял да утопился, дурь нашла! Живя согласно с строгою моралью, Я никому не сделал в жизни зла. 4 Имел я дочь; в учителя влюбилась И с ним бежать хотела сгоряча. Я погрозил проклятьем ей: смирилась И вышла за седого богача. И дом блестящ и полон был как чаша; Но стала вдруг бледнеть и гаснуть Маша И через год в чахотке умерла, Сразив весь дом глубокою печалью… Живя согласно с строгою моралью, Я никому не сделал в жизни зла… 1847 «Ликует враг, молчит в недоуменье…»
Ликует враг, молчит в недоуменье Вчерашний друг, качая головой, И вы, и вы отпрянули в смущенье, Стоявшие бессменно предо мной Великие, страдальческие тени, О чьей судьбе так горько я рыдал, На чьих гробах я преклонял колени И клятвы мести грозно повторял… Зато кричат безличные: «Ликуем!», Спеша в объятья к новому рабу И пригвождая жирным поцелуем Несчастного к позорному столбу. 1868 Дома — лучше!
В Европе удобно, но родины ласки Ни с чем не сравнимы. Вернувшись домой, В телегу спешу пересесть из коляски И марш на охоту! Денек не дурной, Под солнцем осенним родная картина Отвыкшему глазу нова… О матушка Русь! ты приветствуешь сына Так нежно, что кругом идет голова! Твои мужики на меня выгоняли Зверей из лесов целый день, А ночью возвратный мой путь освещали Пожары твоих деревень. 1868 Г-ну
Человек лишь в одиночку Зол — ошибки не простит, Мир — «не всяко лыко в строчку» Спокон веку говорит. Не умрет в тебе отвага С ложью, злобой бой вести… Лишь умышленного шага По неправому пути Бойся!.. Гордо поднятая Вдруг поникнет голова, Станет речь твоя прямая Боязлива и мертва. Сгибнут смелость и решительность, Овладеет сердцем мнительность И покинет, наконец, Даже вера в снисходительность Человеческих сердец!.. 1876 Праздному юноше
