Главред: назад в СССР 2

Комсомольцы, рабочие, служащие тут же послушались и принялись расходиться, возбужденно при этом переговариваясь. А я неожиданно осознал, что все это время люди на первом ряду сидели не шелохнувшись. Те самые первые лица города вроде главврачей и руководителей экстренных служб. И это, на мой взгляд, внушало уважение — никто не ушел, воспользовавшись шумихой, хотя дело действительно в определенный момент запахло жареным. А тут они вдруг принялись степенно вставать, но к выходу не пошли.

Мои журналисты, подошедшая Громыхина, Вася Котиков, директор ДК, режиссер Владимирский и, конечно же, Аглая Тарасовна стояли рядом и внимательно наблюдали за происходящим. А я невозмутимо повернулся к Мирбах и показал ей на руководителя театральной студии.

— Марта Рудольфовна, вы же знакомы с Филиппом Артемовичем? Я думаю, с ним может получиться отличное интервью.

Я едва сдержал смешок — совсем забыл, что меня сняли с должности, и распоряжаюсь как главный редактор. Видимо, об этом же подумал и Краюхин, который жестом предложил мне отойти в сторону.

— Что скажете, Анатолий Петрович? — спросил я, когда мы расположились у одной из толстых стен. Первые лица стояли в сторонке и о чем-то беседовали, время от времени бросая на нас короткие взгляды, а на сцене уже образовалась какая-то своя тусовка из журналистов и богемы. Ямпольская, к слову, оживленно о чем-то беседовала с Зоей и Котиковым.

— Скажу, что наделал ты шуму, Кашеваров, — покачал головой Краюхин, отвечая на мой вопрос. — Мало того, что в газете у тебя вольница, распустил народ, так еще на Дне комсомола чуть бунт не устроил. Будь иначе, я бы отправил Хватова назад уже через пару дней, а потом и тебя восстановил. А теперь…

Он махнул рукой, задумавшись о чем-то своем. Я же размышлял о Краюхине. Вот раньше было непонятно, на моей он стороне или нет, сама меня прикрыла Громыхина или он дал добро, а вот теперь все встало на свои места. Не просто так он отходил в сторону, а чтобы остаться в силе и поддержать нас. Слышал о таком в будущем и не раз, правда, вот видеть не доводилось.

— Вы бы лучше со мной прямо поговорили, — так же тихо ответил я. — Номер про чернобыльцев или концерт — это не единственное, что я хочу сделать. Меня если и прикрывать, то не раз и не два… А лучше попробовать убедить всех там, наверху, что от меня есть польза. И не только в том, что газету теперь не просто выписывают, не только обсуждают, но и читают. А всего-то второй номер только вышел.

— Ты чего, Евгений Семеныч? — подозрительно уставился на меня Краюхин. — Может, ты все-таки от того удара еще не отошел? Хочешь, мы тебя в Карачарово отправим на лечение? Или в Кашин на воды?

— Успеется, — я покачал головой, понимая, что смутило первого секретаря. — Второй номер — это я имел в виду с изменением концепции.

— Ты вот что, концептуалист, — тяжело вздохнул Краюхин, — выходи завтра на работу, статьи пиши, в споры не вступай… А мы на уровне партии порешаем, что можно сделать. Он снова о чем-то задумался, и я пытался понять: услышал ли меня первый секретарь, можно ли будет на него положиться? Впрочем, можно проверить, а заодно и доброе дело сделать. Леутин, конечно, был готов на жертвы ради славы, но лучше без фанатизма.

— Анатолий Петрович, а музыкантов моих можно освободить? — я кивнул в сторону начальника милиции.

— Хватов — мужик мстительный, если узнает, что я за твоих музыкантов заступился, как бы войну не объявил, — буркнул Краюхин. — Я прослежу, чтобы ничего лишнего им не повесили, так что подержат до утра и выпустят. Ох и крови ты из меня пьешь, Кашеваров! Одни проблемы с тобой, а будет ли польза?.. Ладно, иди давай, тебя женщина ждет. А такие, как эта, вечно стоять не будут. Уведут, если внимание не будешь оказывать.

Я усмехнулся, отметив, что за музыкантами все-таки присмотрят, пожал первому секретарю руку и быстрым шагом вернулся на сцену. Краюхин же направился к первым лицам города. Что-то им сказал, указал рукой на один из выходов, и все дружно направились по ковровой дорожке. А когда они проходили мимо меня, оказалось, что Кашеваров все-таки знаком если не со всеми, то с большинством «отцов Андроповска».

— Всего доброго, Евгений Семенович, — сказал легендарный полковник Смолин, начальник милиции, и все остальные тоже вежливо закивали, прощаясь.

Последним шел Краюхин. Он позвал меня, я наклонился со сцены и услышал его негромкий голос:

— Если наверху все нормально пройдет, в субботу приглашаю тебя поохотиться и рыбу половить. Они, — Краюхин кивнул на первых лиц, — тоже там будут. Тебе позвонят.

— Принято, Анатолий Петрович, — ответил я и наконец-то вернулся к Ямпольской. — Аглая Тарасовна, прошу меня простить за длительное отсутствие. Весь ваш.

— Спасибо вам, Глашенька, — Марта Мирбах тем временем завершила какой-то наверняка очень важный разговор с докторшей. — Я запишусь, спасибо.

— Да уж, Евгений Семенович, — Ямпольская, улыбнувшись, посмотрела на меня. — Вечер получился действительно шикарный. И необычный. Но время позднее, уже и домой пора, завтра всем на работу.

— А я вас провожу, — я не спросил, и красавица докторша не стала возражать.

Мы вежливо попрощались со всеми и направились в сторону дома Ямпольской. Правда, путь мы выбрали довольно извилистый — через исторический центр, набережную Любицы, парк на костях и снова через набережную, только уже на другой стороне. Забавно, мы оба понимали, что просто не хотим быстро расставаться, но делали вид, будто просто каждый раз не договорили. А поговорить-то нам было о чем!

— Не жалеете? — испытующе посмотрела на меня Аглая.

— О чем? — я пожал плечами. — О том, что настоял на своем? Ни капельки.

— Но ведь вы потеряли должность, — заметила девушка. — Еще утром вы были главным редактором, а сейчас уже просто корреспондент. Некоторых это ломает.

— Не меня, — я покачал головой. — Я в себя верю, знаю, что обязательно вновь доберусь до вершины. Пусть даже другой.

— Это какой же? — вдруг удивилась Ямпольская. — Смените профессию и попробуете вновь дослужиться до начальственного кресла?

— Такой вариант я тоже рассматривал, — я улыбнулся. — Но нет. Мне интересно то, чем я занимаюсь, я всегда хотел быть журналистом и развиваться именно в этой профессии. Карьера для меня — это средство для достижения цели, а не наоборот.

— Интересная мысль, — Аглая наклонила голову набок и задумчиво сжала губы, слегка прищурившись. — Полная противоположность иезуитской логики.

— А вы думали, я иезуит? — я притворно возмутился.

— Не обижайтесь, но поначалу у меня были сомнения, — покачала головой девушка. — Во-первых, когда вы с ходу попытались за мной приударить во время вызова.

— Это когда я валялся в редакции, откинув копыта? — я тоже вспомнил свои неумелые попытки и про себя даже рассмеялся.

— И тогда, и потом, уже на приеме, — Ямпольская не поддержала моего шутливого настроения и говорила серьезно. — Вы тогда выглядели не как советский журналист, а как, простите, мужлан, который видит во враче только женщину.

— А это плохо? — уточнил я. — То есть… я не хочу сказать, что женщина не способна достичь высот в любой профессии. Просто, по-моему, неплохо видеть в докторе не только белый халат, но и душу. Внешнюю и внутреннюю красоту.

— Евгений Семенович, мы с вами не дети, — поморщилась Аглая. — Вы меня впервые в жизни тогда увидели и тут же заглянули в душу? Не смешите, пожалуйста.

— Тут вы правы, — признался я. — Душу я разглядел потом, когда вы мне помогли. Но это было во-первых, а во-вторых?

— А во-вторых, когда вы слишком уж рьяно взялись помогать Садыкову, я в какой-то момент засомневалась, — продолжила девушка. — Подумала, пытаетесь обеспечить человеку лечение по дружбе и используете для этого меня. Или даже, наоборот, используете нас обоих, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, выслужиться.

— А вот это обидно, — заметил я.

— Я в итоге ошиблась, — просто сказала Ямпольская. — И лучше всего поняла это даже не тогда, когда мы с вами решали вопрос чернобыльца, а когда зал сегодня скандировал ваше имя. А потом — когда на сцене все окружили вас, хлопали по плечам, пожимали руки.

— Рад, что реабилитировался в ваших глазах, — я улыбнулся. — А вы довольно-таки прямолинейны.

— Разве это плохо? — она резко повернулась ко мне и вздернула носик.

— Напротив, — я покачал головой. — Это прекрасно. Кстати, вы, кажется, говорили, что любите искусство?

Мне очень хотелось сменить тему и получше узнать Ямпольскую — что ей нравится, чем она интересуется помимо медицины. По характеру Аглая оказалась довольно жесткой, но меня это даже еще больше привлекало. Такая не будет ничего замалчивать и прямо выскажет свое недовольство. И наоборот — будет искренне радоваться. В общем, никакого притворства. Человек — открытая книга. И в то же время не без типичной женской загадочности. Волевая, решительная, избравшая себе сложную профессию. И в то же самое время — невероятно женственная на внешность и в манерах. Я украдкой смотрел на девушку и любовался тем, как она смеется или, напротив, сосредоточенно хмурится, как откидывает назад пряди волос, как вышагивает своими идеально прямыми ногами… Мысли в голове роились самые неприличные, и мне приходилось сдерживаться, чтобы наружу не вылезли привычки из прошлой жизни.

Тут ведь еще все по-другому, можно ухаживать за девушкой месяцами и ни разу при этом не поцеловать. А уж о чем-то большем думать точно стоило не на первом настоящем свидании. И такая советская сдержанность, когда люди интересны друг другу прежде всего как личности — это и выбивало из колеи, и одновременно завораживало. В будущем подобная ситуация, когда я на глазах девушки побывал в центре всеобщего внимания, с высокой долей вероятности закончилась бы у меня дома с бокалом шампанского и располагающим фильмом. Наверное, поэтому я в своей прошлой жизни так и не женился до сорока лет. Дело-то ведь не только в профессии, у меня бывали романы с девчонками из ведомственных пресс-служб, рекламщицами и коллегами из других изданий. Я только сейчас понял, что проблема была в доступности отношений, в их скорости и непринужденности. Не было времени узнавать человека — зачем, когда можно чуть ли не в первый день знакомства перейти к близости? А ответственность, обязательства, по-настоящему взрослое поведение — этого мы все, наверное, подспудно боялись. Во всяком случае я и те люди, кого я притягивал.

А теперь… Теперь я наслаждался теми самыми отношениями, над которыми раньше смеялся, считал их отстойными и безнадежно устаревшими. Не думаю, что сейчас во мне побеждал мой предшественник Кашеваров. Я сам, Женя Кротов из будущего, вспоминая свои прежние отношения, вернее пародию на них, искренне хотел сейчас носить Ямпольскую на руках, переводить ее через лужи, собирать наивные букетики из кленовых листочков и вспоминать забытые романтические стихи.

Уже давно стемнело, старый желтый месяц висел над городом, шуршали колесами советские автобусы, зажигались яркие колючие звезды, и я с каждым мигом все сильнее осознавал, как много естественной красоты я пропустил, сидя перед монитором компьютера и углубившись в телеграм-каналы на экране смартфона.

К дому Аглаи мы повернули только тогда, когда откровенно замерзли, до этого находя самые пустяковые причины, чтобы прогуляться подольше. Но даже тогда мы просто попрощались, договорившись в пятницу сходить вместе в кино, и никаких поцелуев, даже в щечку. Девушка только прижала к себе мой букет из кленовых листьев, и этого мне было достаточно, чтобы понять: как бы ни складывались наши отношения, я готов ждать месяц, три месяца и даже год, если это будет необходимо.

Я чувствовал, оно того стоило.

P. s. Друзья, спасибо вам за лайки и поддержку! Благодаря вашей активности нам хочется писать еще больше и быстрее. И, так как вам нравится «Главред», мы хотим посоветовать еще одну нашу книгу о той эпохе — «Тайну черной „Волги“». Вот ссылка — https://author.today/work/201141 Приятного чтения!

А еще у нас есть небольшой сборник рассказов о мистике в СССР — https://author.today/work/261245

Глава 10

Андроповск (бывший Любгород), 30 октября 1986 года

Коля и Макар возвращались домой после школы, решив перед этим ненадолго заглянуть в маленький парк аттракционов. Сами карусели уже не работали, но там были автоматы с газировкой, а в карманах звенела мелочь. Погода стояла отличная, ярко светило солнце, и ребятам совсем не хотелось домой. Уроки подождут, жаль было бы пропускать такой теплый денек.

По дороге они встретили своих друзей Сережу и Андрея из параллельного класса, и уже всей гурьбой завалились в наполненный солнечным светом парк. Каждый выпил по целому стакану газированной воды с сиропом, потом, когда закончились деньги, купили вскладчину еще один — на всех. Потом Коля увидел валявшуюся на земле копейку, торжественно поднял ее и предложил взять стаканчик-подарок от судьбы — правда, без сиропа, ну и пусть.

— Кашинская у меня и дома есть, — пожал плечами Макар.

— Как хочешь, — улыбнулся Коля. — А я, пожалуй, выпью.

— И со мной поделись, — попросил Сережа.

— Я тоже буду, — тут же добавил Андрей.

Они быстро опустошили стаканчик и, довольные, направились к колесу обозрения. Поблизости никого не было, и ребята забрались в одну из кабинок. При помощи руля можно было ее раскрутить и таким образом повеселиться.

— Слышали про дядьку из города Мэр? — спросил Сережа, когда они все, вдоволь насмеявшись, остановили кабинку, чтобы передохнуть.

— Кто это? — с подозрением посмотрел на него Макар.

— А я знаю! — воскликнул Коля. — Это неизвестный дядька, который похищает детей, и их потом не могут найти.

— Может, он увозит их в город Мэр? — предположил Андрей, вспомнив, что слышал нечто подобное от своего младшего брата Сеньки.

— Ну, от него хотя бы можно убежать, — уверенно заявил Коля. — Просто не ходить, и все. А вот если подъедет автобус с черными шторками…

— В него можно не садиться, — заявил Макар.

— Он как будто засасывает, — таинственным голосом сказал Сережа. — Открываются дверцы, оттуда слышится властный голос, и ты ничего не можешь поделать. Тебя туда втягивает, вот и все.

— Интересно, куда он всех увозит? — задумался Андрей.

— В город Мэр! — расхохотался Макар и принялся раскручивать рулевое колесо кабинки. — Держись!

Они тут же отвлеклись от страшных историй, как это умеют только дети. Проходящие мимо взрослые улыбались, едва заслышав ребячий смех. А потом неожиданно рядом появились двое. Один широкий и рыхлый, с пухлым детским лицом, другой — жилистый, с коротко стрижеными черными волосами.

— Вы зачем хулиганите? — строго спросил жилистый.

Макар испуганно рванул колесо, чтобы остановиться, и ребята от резкого движения чуть не попадали друг на друга. Незнакомцы осуждающе смотрели на ребят, и Сережа подумал, что они, наверное, все-таки зря залезли на закрытый аттракцион.

— Мы… мы просто катаемся после школы, — осмелев, заявил Макар. — Мы же ничего не ломаем!

— А табличку «Закрыто» вы видели? — спросил пухлый. — Она для кого висит?

— Пройдемте-ка с нами, — нахмурившись, произнес жилистый. — Мы из милиции.

Чтобы не было никаких сомнений, он достал из кармана удостоверение и показал его детям. Потом приподнял полу кожаной куртки, продемонстрировав тяжелый пистолет в коричневой кобуре.

— Пожалуйста, дяденьки милиционеры, можно мы пойдем домой? — жалобно попросил Андрей. — Мы больше не будем!

— Все вы так говорите, — зло произнес жилистый милиционер. — А потом опять начинаете. Пройдемте, выпишем на вас протокол и отправим к родителям. И без глупостей!

Он похлопал по рукоятке пистолета и нехорошо улыбнулся. Пухлый нетерпеливо замахал рукой, показывая детям, чтобы поторопились. Четверо друзей уныло побрели за милиционерами. Жилистый всю дорогу читал им нотации, как вредно для социалистической собственности подобное отношение и как из таких детей вырастают преступники. Андрей снова попытался было поныть, но его резко осадили.

Милиционеры завели ребят в арку одного из старинных домов на набережной Любицы, открыли неприметную дверь в стене. Сережа обратил внимание, что рядом не было никакой таблички, но решил пока об этом не говорить. Внутри были низкие сводчатые потолки как в исторических кинофильмах про царские времена. На полу лежали вылинявшие ковры, от входа вел длинный коридор, заканчивающийся открытым кабинетом с письменным столом. А по сторонам — выкрашенные белилами деревянные двери. На каждой висела бумажная табличка с надписью «Камера №…». Всего их было четыре.

Детей развели по небольшим комнаткам, и Сереже стало по-настоящему страшно. Помещение было полуподвальным, и в единственном зарешеченном окошке виднелся тротуар, по которому ходили люди. Их ноги были на высоте Сережиного лица, остальное скрывалось за толстыми стенами. Убежать не получится, подумал мальчик. Да и зачем бежать от милиции? Жалко только, что родителям сообщат. Тогда ему попадет, и не видать новой удочки, которую обещал папа.

— Выходи на допрос, — в камеру заглянул пухлый и поманил школьника пальцем.

Сережа послушно вышел и побрел следом за милиционером в кабинет. Там за столом сидел и курил жилистый, он листал толстую тетрадь. Пухлый, приведя мальчика, доложил:

— Товарищ старший лейтенант, я привел подозреваемого.

Жилистый поднял взгляд, от которого у Сережи затряслись руки и ноги, и достал из подставки авторучку. Что-то во всем происходящем было не так, словно в игре или, к примеру, во сне. Милиционеры были без формы и фуражек, но из фильмов мальчик знал, что следователи нередко ходят в гражданском. Может, это и есть следователи? Но почему тогда они занимаются такой ерундой, как забравшиеся на закрытое колесо обозрения мальчишки? Этим должны заниматься тетечки из детской комнаты милиции — Сережа знал это, потому что в его дворе на учет поставили Ромика. К его родителям и приходили тетечки в форме, а старшая сестра сказала Сереже, что и за ним придут, если он будет плохо себя вести.

Нет, тут что-то не то, думал мальчик, пока следователь, грозно глядя на него, листал тетрадь. На двери не было вывески, раз. На камерах не таблички, а наклеенные бумажки, два. И еще отделение было совсем маленьким, с одним-единственным кабинетом, и милиционеров было почему-то только двое. А как же дежурный при входе, как же трезвонящий телефон?

— Имя? — железным тоном осведомился жилистый. — Отчество? Фамилия?

— Сергей… — ответил мальчик севшим голосом. — Александрович Фокин.

Сережу кольнула совесть, ведь он назвал ненастоящую фамилию и чужое отчество, только имя сказал свое. Но слишком уж эти милиционеры подозрительные. Может, это американские шпионы? Или… Вдруг это слуги Хозяина Кладбища⁈ Бабульки у подъезда часто о нем рассказывают, будто он похищает людей. Может, он и дядька из города Мэр — это один и тот же злодей? И тогда — Сережа похолодел — они попали к его помощникам!

— Где живешь, Фокин? — задал следующий вопрос жилистый. — Кто родители?

— Улица… Шушенская, шесть, — снова соврал мальчик, назвав настоящую улицу, но заменив номер дома. — Это частный дом, деревянный.

— Родители? — отрывисто спросил следователь. Или лучше лже-следователь? Слуга Хозяина Кладбища?

— Папа военный, а мама… — Сережа запнулся. — Мама тоже в армии работает.

— И что же семья офицеров так за сыном не смотрит? — укоризненно покачал головой жилистый. — На вот, распишись. И проверь адрес. Родителям твоим сообщим, пусть тобой получше занимаются. И штраф им выпишем, чтобы ты больше аттракционы не ломал.

— А теперь мне можно идти? — с надеждой спросил мальчик, проверив записанный лже-следователем фальшивый адрес и поставив закорючку.

Теперь Сережа окончательно убедился в том, что они попали к ненастоящим милиционерам — протокол жилистый писал на обычном листочке, а не на официальном бланке.

— Нет, — грубо ответил ему лже-следователь. — Сначала мы твоих подельников допросим. А ты пока посиди и подумай над своим поведением.

Пухлый отвел Сережу обратно в камеру и запер дверь на ключ. Мальчика охватил липкий холодный страх. Почему-то он стал уверен, что никогда отсюда больше не выберется.

* * *

Утро четверга выдалось нервным и сумбурным. Хватов сидел в своем кабинете и выходил только для того, чтобы отдать Валечке очередное распоряжение, журналистов же он старался избегать. Судя по всему, хотел отсидеться, потому что новости о вчерашнем концерте облетели уже весь город. Тем не менее, он все еще оставался врио главного редактора, и формально мы все подчинялись ему.