Вельяминовы. За горизонт. Книга третья

Кафе в Сан-Паули открывались не раньше полудня, но забегаловки вокруг вокзала распахивали двери в шесть утра. Пахло горьким кофе, над столиками поднимался папиросный дым.

Пожилая женщина за прилавком посматривала в сторону трех парней, устроившихся в углу:

– Ночка у них выдалась бурная, – усмехнулась хозяйка, – двоих разукрасили изрядно… – светловолосый парень, рассчитавшийся за кофе и сосиски, светил синяком под серым глазом. Юноша с темной бородкой, в порванной куртке и грязных джинсах, держал у рассеченной брови примочку:

– Спиртным от них не воняет, – принимая деньги, женщина принюхалась, – третьего в драке вроде не трогали… – третий, высокий парнишка, еще прыщеватый, с темной, засаленной челкой, тоже выглядел уставшим. Отпив кофе, Леннон заметил:

– Ваше счастье, что мы только вернулись из Кайзеркеллера, иначе вас бы задержали до выяснения личности… – Аарон не брал в кабаре документы, а паспорт берлинца, герра Александра Шпинне остался в его пансионе. Аарон кивнул:

– Спасибо. Я видел, что Краузе увел Хану, а потом все смешалось… – он подул на разбитые костяшки кисти. Ни режиссер, которому ассистировал Аарон, ни британский консул в Гамбурге не ответили бы ночью на телефонный звонок. Не желая тревожить кузину Дате, в ответ на требование полицейских подтвердить его личность, Аарон назвал адрес миссии моряков в Сан-Паули:

– Вам нужен кто-то из британских музыкантов, – объяснил юноша, – они называются The Beatles, играют в клубе Кайзеркеллер… – в участок, находящийся за два квартала от гостиницы, прибежал именно Джон Леннон:

– Он даже соврал, что знает Александра, хотя никто из нас не видел его до сегодняшнего вечера… – берлинский студент, ровесник Аарона, по его словам, приехал в город перед началом учебного года. В голом туалете полицейского участка он разглядывал в зеркало свой синяк:

– Отдохнуть, подцепить девчонку, – здоровым глазом он подмигнул Аарону, – в Берлине все слишком пристойно. Бюргеры не терпят рока, а кабаре вообще не найти. Я хотел развеяться, так оно и получилось … – юноши расхохотались. Леннон явился в полицейский участок с жестяной коробочкой травки:

– Никто бы меня не стал обыскивать, – пожал плечами приятель, – а вам сейчас пригодится косячок… – при служителях закона они, впрочем, курить не стали.

Морщась от боли в брови, Аарон жадно жевал горячую сосиску:

– При мистере Миллере тоже было неудобно забивать косяк. Хотя он, наверняка, пробовал травку, и не только травку… – увидев в приемной участка давешнего зрителя из кабаре, Аарон вспомнил его лицо. Он едва успел сказать:

– Мне очень неловко, что так все вышло… – Миллер поднял руку:

– Дорогой мистер Майер, драка на спектакле комплимент его создателю и актерам… – Аарон даже покраснел. Миллер немедленно согласился отвезти весточку кузине Дате:

– Мне надо поговорить с вашей премьершей, – задумчиво заметил Миллер, – а вы возьмите мою визитку. Я буду рад видеть вас в Америке, мистер Майер. Вы сначала захотите сделать себе имя Старом Свете, но у меня много знакомых в Голливуде… – Аарон потрогал запекшуюся кровь на брови:

– Полицейский врач обещал, что шрама не останется. И я не актер, мне незачем беспокоиться о лице… – он сказал Миллеру, что занимается только театром:

– Это пока, – пообещал американец, – вы еще не попали на западное побережье, мистер Майер. Работа за камерой немного отличается, но я видел ваши мизансцены в кабаре. У вас большие задатки…

Несмотря на ссадины, Аарон довольно ухмыльнулся. Косячок они разделили по дороге к вокзалу:

– Из-за вас я всю ночь провел на ногах, – нарочито сердито сказал Леннон, – я считаю, что заслужил горячий завтрак. В нашей гостинице ничего, кроме заветренного хлеба с маргарином, не дождешься… – они с Александром тоже проголодались. Расправившись с вареными яйцами, Аарон потрепал немца по плечу:

– Ты молодец, отлично держался против мерзавцев… – герр Шпинне отмахнулся:

– Я не левый, но терпеть не могу нацистских недобитков. Правильно, что вы с фрейлейн Дате поставили такой спектакль. Германии надо смотреть в лицо прошлому, а не прятать, словно страус, голову в песок… – теперь Саша был совершенно спокоен:

– Мистер Майер здесь как режиссер, а не как агент британцев… – отодвинув пустую тарелку, он закурил, – вообще он крепкий юноша, хоть и занимается театром… – Саша оценил навыки парня:

– Ты неплохо дерешься… – он подвинул юноше свою пачку, – а по тебе и не скажешь, что ты спортивный… – Аарон пожал плечами:

– Мой старший приемный брат, Пауль, не такой, как обычные люди… – юноша вздохнул, – он словно ребенок. Его часто задирали мальчишки на улице, я всегда его защищал. Я работаю с актерами, разбираюсь в драках, пусть и на сцене… – Саша собирался подать докладную об инциденте своему куратору:

– Пусть мистера Майера не выпускают из виду. Если он подастся в Америку по приглашению драматурга, он нам понадобится. В Европе он тоже придется ко двору… – Саша понял, что Аарон тянется к левым:

– Сейчас молодежь везде такая, – напомнил он себе, – Аарон, наверняка, знает, что его отец был коммунистом, сидел в Дахау… – в разговоре стало понятно, что Саша не ошибается:

– Очень хорошо, – обрадовался он, – все складывается в нашу пользу… – услышав, что герр Шпинне собирается по студенческому обмену в Колумбийский университет, Аарон сказал:

– Я дам тебе телефон наших родственников в Нью-Йорке, они помогут тебе обустроиться на новом месте… – Саша ожидал получить знакомый ему номер. Товарищ Котов рассказывал о семье погибшего на войне раввина Горовица:

– У него остался сын, тоже Аарон, – вспомнил юноша, – и он тоже, наверняка, не знает о работе своего отца на Советский Союз… – Саша не сомневался, что Аарон Майер захочет навестить СССР:

– Он преклоняется перед нашим театральным искусством, он говорил о своем менторе Мейерхольде… – юноша хотел брать уроки русского языка. Услышав об Америке, Леннон склонил голову набок:

– Теперь я понял, на кого ты похож, – заявил музыкант, – на знаменитого политика прошлого века… – Аарон Майер хлопнул себя по лбу:

– Точно, вице-президент Вулф, создатель индейских резерваций… – Саша хмыкнул:

– Связей с Америкой у меня точно никаких нет, но такие вещи случаются… – он добавил:

– Ты очень внимателен для человека искусства… – Леннон отозвался:

– У меня отличная память на лица, я всегда этим славился… – герр Шпинне взглянул на часы:

– Вы как хотите, а я намереваюсь спать до полудня… – парни поймали у вокзала такси. Саша помахал вслед машине:

– Отличная память на лица. Ладно, где еще я увижу этого Леннона? Он проведет жизнь, играя в дешевых клубах, потихоньку спиваясь… – широко зевнув, Саша пошел к себе в пансион.

Хрупкие пальцы Ханы листали пожелтевшие, в пятнах, страницы:

– Краткая и правдивая история случившегося в деревне Салем, с девятнадцатого марта по пятое апреля 1692 года… – кузина затянулась самокруткой:

– Брошюра почти антикварная, надо обращаться с ней бережно… – трещала пишущая машинка. Аарон, не поднимая головы, кивнул:

– Мистер Миллер обещал забрать книгу при отъезде… – драматург отправился в Западный Берлин, успев перед отъездом дать интервью гамбургским газетам. Статью перепечатали во Франкфурте, Бонне и Мюнхене:

– Мы можем не беспокоиться насчет того, что нас выгонят из помещения… – Аарон забрал у кузины папироску, – хозяин клуба теперь только что на нас не молится… – билеты на кабаре Дате раскупили на месяц вперед, ее с Аароном осаждали журналисты:

– Все благодаря Миллеру, – напомнил себе юноша, – если бы не он, спектакль бы никто не заметил… – ему звонили из Мюнхена и Берлина, приглашая на гастроли:

– Но самое главное, что мне позвонил мистер Цадек… – бременский режиссер, наставник Аарона по Лондону, сказал, что ждет его на работу после Рождества:

– То есть после Хануки, – поправил себя Цадек, – в общем, в новом году. Учиться на парижских курсах и работать с Беккетом ты можешь заочно… – на курсах Аарон договорился о показе этюдов два раза в год:

– Я бы и насчет Тиквы договорился, – заметил он Хане, – консерватория консерваторией, но нет ничего лучше практики на сцене с таким мастером, как Цадек… – в следующем году режиссер ставил «Венецианского купца». Аарону он обещал студийную сцену:

– Помещение небольшое, – заметил Цадек, – всего полсотни зрителей, но у тебя появится собственная вотчина… – к весне Аарон показывал спектакль по Кафке и Замятину. Хана пожала плечами:

– Я тоже в Париже почти на заочном обучении… – она прикурила новую самокрутку, – в нашем деле неважны оценки, главное, мастерство. Но дядя Эмиль не отпустит Тикву в Бремен, ей зимой едва исполнится шестнадцать лет… – Аарон пробурчал:

– Еще два года ждать до свадьбы. Надоело, честно говоря… – положив брошюру на острые коленки, обтянутые черными брюками, Хана откинулась на спинку кресла:

– Потом ты будешь ждать «Оскара»… – она лукаво подмигнула Аарону, юноша отозвался:

– Если я займусь кино, в чем я не уверен… – зажав зубами самокрутку, Хана помахала брошюрой:

– Мистер Миллер хочет, чтобы я играла Абигайль в здешней постановке… – завтра девушка встречалась с главным режиссером театра «Талия»:

– Это тоже до Рождества, как и выступления с битлами, – она указала на прислоненную к перилам гитару, – потом Миллер обещал устроить мне ангажемент в нью-йоркских клубах… – о Бродвее речь пока не шла, но, как выразилась Хана, надо было с чего-то начинать. У тети Деборы она жить не собиралась:

– У нее маленькие дети, это неудобно. Жаль, что Ева в Балтиморе, мы могли бы разделить квартиру… – Хана хотела снять небольшую студию:

– На Манхэттене, – весело сказала она Аарону, – но Центральный Парк я не потяну. На юге, в Маленькой Италии, на Нижнем Ист-Сайде или на севере, в Гарлеме… – она не хотела жить у тети Деборы еще и из-за Аарона Горовица:

– В ее апартаментах мне все будет о нем напоминать, – мрачно подумала девушка, – а я хочу его забыть и забуду… – она подняла верхний лист из стопки на мозаичном столе:

– Почему это послали именно вас? – крикнул К. скорее нетерпеливо, чем вопросительно. Те явно не знали, что ответить, и ждали, опустив свободную руку, как ждут санитары, когда больной останавливается передохнуть.

– Дальше я не пойду, – сказал К., нащупывая почву.

На это им отвечать не понадобилось, они просто, не ослабляя хватки, попытались сдвинуть К. с места, но он не поддался…

Стопку Аарон придавил старым изданием «1984» Оруэлла. Хана опустила глаза к своей книге:

– Миллер прошел через охоту за ведьмами, как это называли… – она ткнула самокруткой в хрустальную пепельницу:

– Как ты думаешь, – неожиданно спросила девушка, – сейчас возможно такое… – узкая ладонь легла на обложку. Аарон нисколько не удивился:

– Конечно. Я читал старые газеты о процессах в СССР, тетя Марта мне рассказывала о том времени… – он мимолетно вспомнил нового знакомца, герра Шпинне:

– Он дрался, как профессионал, – Аарон хмыкнул, – словно он учился у инструктора или служил в армии. Видно было, что у него есть опыт. Интересно, откуда? Ладно, мне могло почудиться… – затрещал дверной звонок, Аарон поднялся: «Я открою». Юноша вернулся на балкон с пышным букетом белых роз. Внутрь засунули изящный конверт:

– Держи, – он помахал цветами перед Ханой, – очередной поклонник решил произвести впечатление… – надорвав бумагу, девушка пробежала глазами аккуратный почерк:

– Пишет Краузе, – без интереса сказала кузина, – он уезжает в Бонн, просит об ужине… – Аарон вернулся на место:

– Ты согласишься, или дашь ему от ворот поворот… – девушка смотрела на сияющее солнце. У выхода из гавани виднелись черные силуэты кораблей:

– Соглашусь, – отозвалась Хана, – все равно, это ничего не значит…

Разлохматив розы, вырвав нежный лепесток, ветер понес его вдаль.

Часть десятая

Конго, январь 1961

Шоссе Леопольдвиль-Кокийявиль

В кабине старого форда пахло молоком, американской жвачкой, спелыми бананами. Кудрявый мальчик надул пузырь: «Тетя Маргарита, скоро мы приедем?».

Длинные пальцы с коротко остриженными ногтями уверенно держали руль. Фары освещали выбоины на дороге, смыкающийся над шоссе тропический лес. В открытое окно веяло тяжелым ароматом цветов. За шумом мотора слышалась ночная перекличка птиц. Маргарита бросила взгляд на часы на приборной доске:

– Три километра до миссии, Франсуа. Там вы переночуете, а завтра полетите на самолете…

С заднего сиденья донесся восторженный крик: «Ту-ту!». Малыш лет трех поднял игрушечный поезд. Франсуа, старший сын арестованного премьер-министра Конго, Патриса Лумумбы, скорчил презрительную гримасу:

– Ролан, это поезд. Патрис, – велел он среднему брату, парнишке шести лет, – найди самолет в сумке… – гневный девичий голос сказал:

– Не в этой, дурак, здесь только мои куклы… – единственная дочь Лумумбы, Жюльена, возилась с подержанной Барби. Маргарита бросила косой взгляд на серые щеки Полины, жены премьер-министра:

– Дорогу она перенесла хорошо… – Полина ждала пятого ребенка, – но впереди перелет… – словно очнувшись, женщина слабо сказала:

– Милые, не ссорьтесь… – неловко повернувшись, Полина с шумом вдохнула:

– Живот тянет, – одними губами шепнула она Маргарите, – мне страшно…

Три дня назад больничный форд забрал семью Лумумбы у черного крыльца главного госпиталя Леопольдвиля. Маргарита не хотела рисковать перелетом или путешествием по реке. Рельсы на северную границу страны пока не проложили:

– На самолет бы нас никто не пустил, – подумала девушка, – почти все гражданские рейсы отменили. По реке пришлось бы тащиться неделю, а то и больше, а на счету каждый день… – осенью Полина еще получала письма от содержавшегося под арестом мужа:

– Их разделили, но она надеялась, что Лумумбе разрешат провести Рождество с семьей… – в начале декабря по столице поползли слухи, что премьер-министра вывезли из города. Отправив на вид невинную телеграмму Виллему, Маргарита выяснила, что на юге о судьбе Лумумбы ничего не знают:

– Там теперь якобы независимое государство, – она криво усмехнулась, – Катанга. Из-за племенных раздоров Виллем не смог приехать в Леопольдвиль на Рождество… – следуя требованию нового правительства страны, «Де Бирс» отменил рейсы на север:

– Добыча алмазов и меди идет вхолостую, – Маргарита вспомнила письмо кузена, – «Де Бирс» и бельгийская корпорация шахт давят на правительства Катанги и Конго, убеждая, что с гражданской войной они только теряют деньги… – Маргарита понимала, что сепаратисты и законная власть все-таки пришли к соглашению:

– Лумумба скорее всего сейчас на юге. Понять бы еще где… – страна превратилась в слоеный пирог, перемешанный с непроходимой чащей джунглей. Форду Маргариты оставалось четыре километра до экватора:

– Вместо того, чтобы отметить Рождество с Виллемом и Джо, – девушка вздохнула, – мы сидели под наряженной пальмой с Полиной и ребятишками… – осенью, прилетев в Леопольдвиль, Джо объяснился с Маргаритой. Фары выхватили из темноты табличку: «Миссия и госпиталь Святого Сердца Иисуса», девушка ловко повернула машину

– Он сказал, что был неправ, что Господь послал ему испытание веры, что он всегда любил меня… – они хотели обвенчаться после Пасхи, в кафедральном соборе Леопольдвиля:

– Сначала я найду самый чистый алмаз для твоего кольца, – весело сказал Джо, – и назову его в честь тебя, Звезда Африки… – Маргарита смущенно покраснела. Звездой Африки ее именовали в статье, вышедшей осенью в местной газете, на французском языке:

– Доктор Кардозо, любимица Конго… – пробурчала Маргарита, – журналисты всегда все преувеличивают… – фотограф снял ее в белоснежном халате на террасе госпиталя, в окружении матерей с детьми.

Сейчас Маргарита носила практичные солдатские ботинки, штаны и рубашку хаки. Она не покидала столицу без докторского рюкзака, как смешливо говорила девушка о крепкой сумке с малым хирургическим набором, обезболивающими и сыворотками против укусов змей:

– В пути вроде все было в порядке… – оторвав руку от руля, она быстро перекрестилась, – завтра их отвезут на взлетное поле, и можно ехать обратно… – Полина сжевала банан:

– Дорога лучше стала, – вздохнула жена Лумумбы, – надеюсь, с малышом все хорошо… – Маргарита пожала ее руку:

– Святые отцы, в отличие от нового правительства, следят за своими владениями… – она фыркнула, – за малыша не беспокойся. Ты здоровая женщина, это твой пятый ребенок… – Полина перебирала самодельные, яркие бусы на стройной шее:

– Девочку хочу, – она понизила голос, – мальчишки вырастут, пойдут на войну и не вернутся… – красивые губы цвета спелых ягод задрожали. Маргарита сунула ей носовой платок:

– Не случится больше никаких войн, твоего мужа освободят, и вы увидитесь… – в этом девушка не была уверена:

– Но Полину надо поддержать, – сказала она себе, – она скоро может овдоветь, а у нее четверо детей на руках, то есть почти пятеро… – легкий самолет, принадлежавший католическому госпиталю, никто бы не стал проверять: