Вельяминовы. За горизонт

Ялта

Вставочка скрипела по разлинованному листу тетрадки. Почерк у Саши был аккуратный, каллиграфический:

– 28 октября, среда. Плавание – 3 километра, отжимания – 100, подтягивания – 100, упражнения с гирями – 1 час. На этой неделе исполняется 100 лет героической обороне Севастополя. Лев Николаевич Толстой говорил… – он притянул к себе «Севастопольские рассказы», – не может быть, чтобы при мысли, что вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах… – он вывел в середине страницы:

– Цитата дня. Карл Маркс. Если ты хочешь оказывать влияние на людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед… – отложив перо, он прислушался. К Маше приходила преподавательница из местной музыкальной школы, в гостиной апартаментов поставили фортепьяно. Знакомый Саше вальс играли на уроках хореографии в суворовском училище:

– Товарищ Хачатурян, музыка к «Маскараду». Нас водили смотреть пьесу. Маше нравится Лермонтов на внешность… – он невольно улыбнулся. Саше надо было повторить дневниковую запись на трех языках, как он обычно делал, но мальчик не двигался:

– Очень красивая мелодия. На площадке мы с Машей тоже танцевали вальс…

Михаил Иванович и тетя Наташа, как мальчик называл Журавлевых, уехали с Мартой на экскурсию в Никитский Ботанический сад. После завтрака Журавлевых забрала черная санаторная «Победа». Марта вооружилась большим блокнотом:

– Меня научат составлять гербарии… – серьезно сказала девочка, – мне больше нравится математика, но нельзя отрицать важности естественных наук… – она полезла в карман пальтишка:

– Смотри, папа Миша привез мне из Севастополя каштан… – Саша любил возиться с малышкой:

– Маша тоже ее балует, заплетает косички, играет с ней. Жалко ее, она круглая сирота. Хорошо, что она живет в семье, хотя Советский Союз заботится о каждом ребенке…

Саша вспомнил, как товарищ Котов забирал его из пермского детдома. Они не виделись больше двух лет. Старший коллега покойного отца выполнял важное правительственное задание. Саша каждый месяц писал ему, получая выстуканные на машинке ответы. Мальчик понимал, что конверты отправляют из министерства:

– Но чего еще ждать… – вздохнул Саша, – товарищ Котов работает на западе, в логове империализма. Лично он оттуда не напишет, это опасно. Однако это его манера письма. Наверное, он посылает радиограммы… – Саша представлял товарища Котова в наушниках, склонившимся над передатчиком на конспиративной квартире:

– Передатчики стоят в посольствах, – напомнил себе мальчик, – но в фильмах всегда так показывают… – Саша любил военные ленты о доблестном подвиге советского народа:

– Война не закончилась, – говорили на политических информациях в училище, – СССР и страны социалистического блока окружены врагами. Органы безопасности должны бдительно охранять границы, ловить шпионов и диверсантов, разоблачать эмиссаров НАТО… – после окончания училища, Саша намеревался служить на дальней пограничной заставе:

– Потом я пойду в военную академию, стану офицером, разведчиком… – он вносил в дневник запись на английском языке. Кроме «Овода», Саша привез в Крым учебник военного перевода. Он раскрыл шестьдесят седьмую страницу:

– Я здесь остановился. Intelligence Section, British Army… – покусывая карандаш, мальчик делал пометки в тетради:

– Exercises… – вывел Саша, – make sentences using the following expressions: to obtain information… —

Музыка стихла, хлопнула дверь. До него донесся голос Маши:

– Я кофе заказываю… – Саша порылся в ящике стола:

– Михаил Иванович курит в гостиной. Ничего подозрительного, папиросы его же… – «Тройку» кремлевского выпуска он подхватил у генерала Журавлева. Михаил Иванович оставлял пачку на столе. В училище за курение сажали на гауптвахту:

– Окурки я выброшу, когда мы с Машей пойдем на пляж, – решил мальчик, – она знает, что я покуриваю, но она меня не выдаст… – воровать было нехорошо, но Саша решил, что с первого оклада подарит Михаилу Ивановичу несколько пачек хороших папирос:

– Товарищ Котов рассказывал, что папа курил. И сам товарищ Котов тоже курит… – Маша не возражала против курения, но Саша всякий раз спрашивал у нее разрешения. Так суворовцев учил преподаватель по этикету:

– Сколько хочешь, – девочка взялась за мельхиоровый кофейник, – мама тоже покуривает, только не у всех на глазах…

Маша пробовала затянуться, стащив папиросу из пачки отца. У девочки закружилась голова, ее замутило. Маша выбросила окурок:

– Ужасная мерзость. Нюхать приятно, особенно трубку, но курить я никогда не буду… – к кофе принесли орехи и бакинскую пахлаву:

– Перекусим и пойдем на море, – Маша потянулась, – к вечеру всегда меньше народа, а погода еще теплая. Ты обещал научить меня нырять с ластами и трубкой… – Саша взглянул на часы:

– Прокат еще не закроют, отлично. Научу, конечно… – зажав в зубах папиросу, мальчик поднялся:

– Что в новостях? Жаль, что в номерах нет телевизоров… – Маша хихикнула:

– Марта уверяет, что через десять лет все телевизоры станут цветными. Она ужасная фантазерка… – пока цветные телевизоры «Радуга» стояли только в Москве, в нескольких ателье, где показывали экспериментальные передачи. В санатории телевизоры водрузили в комнатах отдыха на этажах. Маша зевнула:

– Папа слушал с утра. Страна вышла на трудовую вахту в честь годовщины революции, «Динамо» выиграло у «Шахтера» со счетом три-ноль, завоевав титул чемпиона страны… – Саша щелкнул рычажком:

– Это вчера было в газете, динамовцы молодцы… – все военные болели за «Динамо». Маша добавила:

– Потом Марта возилась с радиолой. Не знаю, что она там настра…

Девочка вздрогнула. Зазвучал джазовый проигрыш. Веселый голос сказал по-русски:

– С вами «Голос Америки», минута популярной музыки. Хит сезона, Билл Хейли и его Кометы, Rock Around The Clock… – Маша испугалась:

– Надо выключить. Марта случайно настроила… – Маша никогда не слышала о «Голосе Америки», – может прийти горничная за посудой, могут вернуться родители…

Выключить музыку было невозможно:

One, two, three o’clock, four o’clock rockFive, six, seven o’clock, eight o’clock rockNine, ten, eleven o’clock, twelve o’clock rock…

Ноги кружились по натертому паркету, стучали каблуки домашних туфель. Маша почувствовала на талии его руку. Саша насвистывал:

When the chimes ring five, six, and sevenWe’ll be right in seventh heaven…

Белокурые косы растрепались, она крикнула:

– Мы, наверное, неправильно танцуем, но я не знаю, как…

Гремела музыка, Саша помотал головой:

– Мы все верно делаем, это быстрая мелодия… – он удерживал девочку за руки, Маша откинулась почти до пола. Ее щеки раскраснелись:

– Диктор сказал, что это называется рок… – притянув ее к себе, Саша замер:

– Я с ней много раз танцевал, но такого еще не случалось. Она может что-то заметить. Это из-за музыки, но не только из-за нее…

На ее виске блестели капельки пота, золотились светлые волосы, она тяжело дышала.

Заставив себя успокоиться, Саша завертел ее по гостиной:

We’re gonna rock, rock, rock, ’till broad daylightWe’re gonna rock, gonna rock around the clock tonight….

Черное море

Часы на запястье Феникса показывали четверть второго ночи. Светились зеленоватые стрелки, вспыхивали и тухли огоньки сигарет. Темная вода покачивала всплывшую на поверхность подводную лодку-малютку.

Черный Князь похлопал его по крепкому плечу:

– Мы доставим тебя к бухте, а дальше ты сам…

Команда Боргезе очистила тайник, устроенный среди скал небольшого залива. Им пришлось два раза возвращаться за взрывчаткой, спрятанной в намагниченные цилиндры. После установки мин на корпус пришвартованного линкора, они вывезли из бухты оставшееся снаряжение.

Машина Феникса благополучно пребывала на месте:

– Вообще здесь дикие края… – он рассматривал горизонт в мощный бинокль, – туристов среди голых холмов ждать не приходится. Завтра я заберу вещи из ялтинской гостиницы и буду таков… – из Симферополя Феникс летел обратно в Ленинград:

– Послезавтра я окажусь в Хельсинки и поминай, как звали… – в Хельсинки он доставал из подкладки саквояжа легальный паспорт княжества Лихтенштейн:

– Получить визу было легче легкого… – хмыкнул Феникс, – Советы поверили, что я участвовал в Ассамблее Мира и не попросили никакого подтверждения… – он кивнул:

– До берега километра три, я быстро доплыву… – несмотря на конец октября, вода была еще теплой. Высадив Феникса, «Пикколо», как ласково называл лодку Боргезе, возвращалась в нейтральные воды, на рандеву с грузовым пароходом. На палубе они стояли вдвоем:

– Больше сюда никто не поместится, – хохотнул Черный Князь, – и вообще, незачем здесь долго болтаться… – оставаться на воде было рискованно, но они оба хотели увидеть взрыв собственными глазами:

– В конце концов, это мое частное предприятие, – заметил Черный Князь, – правительство понятия не имеет об инициативе… – Феникс отозвался:

– Правильно. Мы должны избегать подозрений, как жена Цезаря. Наша молодежь, в Германии, занимается юриспруденцией, журналистикой, инженерией. Они станут уважаемыми членами общества, то есть уже стали. Мы для них будем… – Боргезе продолжил:

– Менторами. Но нам не стоит показываться на авансцене… – Феникс оскалил белые зубы:

– Именно так. У нашей молодежи, тем не менее, есть боевой опыт. Они ездили на Ближний Восток, в тамошние военные лагеря. У тебя в команде тоже… – он постучал по корпусу лодки, – не все ветераны… – Боргезе не выпускал бинокль:

– Я начал работать с молодежью, следуя твоему совету. Ты прав, нельзя бросать бывших союзников. Испания, Япония, Венгрия… Хотя последняя легла под коммунистов… – Феникс хмыкнул: «Это пока».

Стрелка часов ползла к половине второго. Они были уверены, что русские, застигнутые взрывом врасплох, не сразу сообразят, что случилось:

– Во-первых, на дворе глубокая ночь, а, во-вторых, они посчитают, что на линкоре подвела техника. Никто не ждет диверсии на строго охраняемой базе флота…

Феникс выкинул окурок в легкую волну:

– Что у тебя за адвокат, Ферелли? Ему можно доверять… – Боргезе ответил:

– Вполне. Он молод, нет сорока, но из хорошей семьи, флорентинец. Женат, супруга очень набожна, сыну Микеле десять лет. При дуче Карло учился в университете, и не успел повоевать, но он разделяет идеи фашизма… – Феникс улыбнулся:

– Хорошо. Нам нужны лояльные юристы, для поддержки движения… – стрелка остановилась на половине второго. Даже в десяти километрах на запад от бухты, они услышали глухой звук отдаленного взрыва. Лодку качнуло, горизонт окрасился алым:

– Первые мины установлены на носу, заряды эквивалентны тонне тротила. Через полминуты начнет рваться левый бок, и от линкора ничего не останется… – ночное небо светилось. Крупные, южные звезды, даже померкли. Боргезе обнял Феникса:

– С почином, что называется… – он выкинул руку:

– Хайль Гитлер, обергруппенфюрер… – Феникс ответил:

– Зиг хайль! Через десять лет, друг мой, мы будем приветствовать сына фюрера… – Боргезе помолчал:

– И все благодаря тебе… – Феникс отмахнулся:

– Я выполняю свой долг, перед Германией и ее народом, перед усопшим фюрером… – он сверился с часами: «Теперь нам действительно пора». Боргезе наклонился к открытому люку:

– Мы спускаемся, начать погружение… – черная тень лодки исчезла под водой.

Часть первая

Поволжье, декабрь 1955, Бузулукский бор

Птица сорвалась с осыпанной снегом, сосновой ветки. Высокая девочка, идущая впереди, замерла: «Тише!». Сзади раздался скептический, тоже детский голос:

– Никого здесь нет, София. Территория охраняется, по ограде пустили ток. Я не удивлюсь, если товарищи гэбисты… – девочка издевательски фыркнула, – даже ежей отсюда переселили, перед нашим приездом. В Перми, рядом с интернатом, тоже не водилось зверей, а, тем более, людей… – вторая девочка, тоже высокая, в изящной шубке черного каракуля, оглянулась:

– Что вы у дерева топчетесь, – недовольно крикнула она, – дуба никогда не видели, что ли…

Над лесом простиралось голубое небо, расписанное белыми следами от самолетов. София заявила, что по ночам она слышит звук моторов. Старшая из близнецов Левиных, Аня, покачала головой:

– Невозможно. Я все просчитала. Отсюда до аэродрома, куда нас привезли, по меньшей мере полсотни километров… – София угрюмо буркнула:

– У меня хороший слух. Инструктор по физкультуре говорит, что я слышу, словно зверь… – Надя поддержала сестру:

– Как бы ты хорошо не слышала, самолеты далеко. Бежать невозможно, да мы и не знаем, куда нас привезли…

Здание с ампирными колоннами, стоящее в чаще бора, не берегу лесного озера, еще пахло штукатуркой. Они ожидали увидеть в столовой и актовом зале фрески или мозаики, со знакомым профилем товарища Сталина, однако особняк украсили только советскими гербами и флагами:

– Сталин в опале, – уверенно, сказала Аня, на первой же прогулке, – помяните мое слово. То есть он умер, страну возглавляет Хрущев… – об этом они знали из политинформаций, – но Сталина скоро все будут считать преступником… – София робко заметила:

– Тогда, наверное, вашего папу выпустят из тюрьмы… – девочка была выше сестер Левиных, но, как младшая, немного побаивалась Ани:

– Ее, впрочем, все побаиваются, – весело подумала Надя, – то есть и ее, и меня. Язык у нас, как бритва… – ловко слепив снежок, Аня, с размаха, запустила им в ближайший ствол сосны:

– Не выпустят, потому что наш папа мертв, – отчеканила девочка, – я уверена, что его расстреляли, еще до того, как умер Сталин… – она, неожиданно, коснулась плеча Софии: «Извини».

Софии объяснили, что ее родители, офицеры МГБ, погибли после войны, в бою с бандой буржуазных националистов. Воспитатель вздохнул:

– Отряд мерзавцев минировал шоссе, где шла колонна машин. В одной из них были твои родители. Несмотря на ранения, они сдерживали атакующих, но к сожалению, силы были неравны… – София видела фотографии могил родителей, на московском кладбище, копии орденских книжек и наградных листов. Фамилия у нее оказалась простая, Иванова:

– Папа с мамой оставили меня в Каунасе, в ведомственных яслях, а сами поехали в командировку… – проводив глазами птицу, девочка пошла дальше, – мне исполнился всего год, когда они погибли… – она, немного завидовала Ане и Наде:

– Они помнят отца, и Павел тоже. Я совсем ничего не помню, только жару, шум моря, солнце… – еще она помнила смрад темного лаза, угрожающее ворчание, соленый запах крови. София никому не говорила о своих снах:

– Мне все чудится. Я жила в южном санатории, а потом меня привезли сюда… – девочка плохо помнила, что с ней было раньше. Из-за болезни она пила таблетки. София ни на что не жаловалась, но аккуратно проглатывала белые шарики:

– Мне никто не говорит, чем я болею, – поняла девочка, – таблетки мне стали давать, когда я приехала в Пермь. Или еще раньше… – она нахмурилась, – не помню…

Ей казалось, что она всегда делила просторную спальню с младшим Левиным, своим ровесником. Перед сном София сидела на кровати Ани или Нади, заплетая девочкам косы, подставляя свою, всегда немного всклокоченную голову, под расчески близняшек. Мопсы уютно сопели в ногах, пахло пастилой и свежим чаем.

София просила:

– Спойте мне песню, про девочку, что словно цветочек… – ей казалось странным, что она помнит слова: