Закон хабара

– Аккуратней с ним, дорогая вещь, – сказал Медведь. – Из двух аномалий откована и стабилизирована. То, что в Четвертом мире горячее, – руби ледяным лезвием, остальное можно огненным. Смотри не перепутай. Ледяным ничего нельзя рубить, кроме огня. И с огненным поаккуратнее будь, чтоб не спалить там все.

– Понял, – кивнул я – и поморщился, так как ствол «автомата», похоже, еще не до конца интегрировался в мою пищеварительную систему. Надеюсь, когда он там устроится поудобнее, пропадет ощущение, что я подавился черствой хлебной коркой.

Лабрис оказался неожиданно легким, хотя выглядел впечатляюще массивным. Оно и понятно, не из металла ж выкован, а из аномалий. Вот уж не знал, что из этих смертоносных порождений мира «мусорщиков» можно делать всякие штуки, как из обычных железок.

Когда я оторвал взгляд от своего нового оружия, обнаружилось, что у Ивана и Шахха в руках такие же лабрисы. Думается, у кузнецов имеется свой неслабый интерес в Четвертом мире, если они снабжают первых встречных таким оружием. Или же им эдакий топор отковать так же сложно, как нам в носу поковыряться. Непросто бывает порой с ходу понять истинную ценность того, что увидел впервые.

– Ну что, Шахх, покажешь «отмычкам», как нашим оружием пользоваться? – усмехнулся Шаман.

– Запросто, – осклабился ктулху, продемонстрировав, что кроме ротовых щупалец внутри его пасти еще и зубы имеются. Неприятное зрелище, когда половина тех щупалец вверх отъезжает, а половина вниз. Во сне увидишь – лабрисом не отмашешься.

Шаман подкинул вверх пустую кружку из-под кваса. Мутант проводил ее взглядом. И когда кружка, достигнув верхней точки траектории, начала падать, Шахх небрежно харкнул. Из пучка ротовых щупалец, благоразумно раздвинувшихся в стороны, вылетел студенистый комок и ударил в цель. Раздался звон, как от графина, разбившегося об кафельную плитку, и сверху брызнули осколки. Несколько кусочков кружки упало мне под ноги, и я увидел, что они покрыты снежно-белой паутиной инея.

– Лови! – рыкнул Медведь, и вторая кружка полетела прямо в морду мутанта.

Но тот не растерялся.

Махнул лабрисом – и еще одна посудина разлетелась на кусочки, похожие на рой светляков, разлетевшихся в стороны. Пара раскаленных осколков упала на подстилку из сена, отчего она немедленно полыхнула. Правда, горела недолго: предусмотрительный Медведь схватил кадку с водой и плеснул на пламя, которое, зашипев, погасло.

– Ты что, блин, кузню спалить решил? – нахмурился Шаман. – Какого хрена огненным лезвием бьешь? Правил не знаешь?

– Да я… это, – немного смутился Шахх. – Ну, типа «отмычкам» показывал возможности нового для них оружия.

М-да… Это, получается, мы с Иваном «отмычки». Забавно. Хотя… Так то, если мы впервые идем в незнакомую Зону, то да, самые мы «отмычки» и есть. По-другому и не скажешь.

– Нам бы тоже потренироваться не мешало, – сказал я, кривясь от неприятного урчания в желудке.

– Нечего там тренировать, – отрезал Шахх. – Навел мысленно, пасть разинул и мысленно же выстрелил. Все. У вас и так патронов в обрез, а в Четвертом они понадобятся.

– Ладно, на фиг так на фиг, – кивнул Иван. – Понято, принято. Подыхать без тренировки не так обидно, чем с ней, – в процессе сдыхания не будет тупых мыслей «на кой я тренировался?».

– Что принести из Четвертого, запомнили? – спросил Шаман, которому, по ходу, надоели наши разговоры.

Я пожал плечами.

– Названия запомнили, а как оно выглядит, на месте разберемся.

– Правильный ответ, – кивнул Медведь. – Рюкзаки и все, без чего можно обойтись, лучше здесь оставьте, там вам понадобится сила и скорость.

Мы с Иваном спорить не стали. После подкормки червями есть точно не хотелось, после двухлитровой кружки кваса пить – тоже. С остальным как-нибудь на месте разберемся.

– Автоматы тоже можете оставить, – сказал Шаман. – Вормганов и лабрисов, думаю, будет достаточно.

– Ну уж нет, – сказал я. – Привычное оружие лучше пусть с нами будет.

Кузнец усмехнулся.

– Ну, тогда остается только пожелать вам вернуться живыми и целыми, что удается далеко не каждому путешественнику в Четвертый мир.

– Вдохновляющее напутствие, – недовольно проворчал Иван, с которым я уже в который раз был полностью согласен.

* * *

– Ну, помоги нам, Зона, – выдохнул Шахх – и шагнул в зеркало, висящее в нескольких сантиметрах над землей. Мы с Иваном сделали то же самое.

На этот раз ощущение было, словно я в доменную печь вошел. Казалось, еще мгновение, и у меня кровь в жилах закипит, глаза лопнут и мозг расплавится…

Но, к счастью, ощущение было недолгим. Я сделал еще шаг – и стало полегче.

Ненамного.

Здесь было жарко. Очень. Красное марево висело над землей…

Над землей ли?

Земли видно не было. Все вокруг, насколько хватало глаз, было завалено артефактами – в основном недорогими, типа «этаков» или «зуд». Но мой опытный глаз тут же выхватил пару существенных, каждый из которых на Большой земле можно было запросто поменять на новенькую иномарку.

Было немало и таких артов, которые я вообще никогда не видел.

А еще здесь было много аномалий, которых в таком количестве я не встречал даже в самых страшных уголках нашей Зоны. Смерчи «веселых призраков» зависли над горами артефактов, словно стервятники, высматривающие добычу. Толстые «огненные столбы», покачиваясь, медленно двигались над этим клондайком сокровищ, нагнетая жару, благодаря которой они и получили свое название. Над целыми плантациями «изумрудного мха», потрескивая молниями, зависли крупные «электроды», готовые поджарить любое живое существо, до которого смогут дотянуться.

И, опять же, было вокруг немало аномалий, которых я ни разу не встречал в Чернобыльской Зоне. Одна похожая на колышущийся черный столб, свитый из колючей проволоки. Другая – бесформенная масса, смахивающая на трепещущий, окровавленный кусок мяса величиной с автомобиль, вырванный из тела какого-то динозавра. Чуть дальше еще одна, напоминающая фигуру человека, слепленную из пепла, – а может, это и был когда-то человек, из-за собственной жадности на свою беду пробравшийся в этот кошмарный мир и оставшийся здесь навеки. Зов хабара мне всегда напоминал голос Монумента, назойливо приглашающий подойти поближе за главным призом своей жизни, которым чаще всего оказывается смерть…

А над всем этим ужасом раскинулось небо цвета крови, разлитой по поверхности огромной грязной лужи, по которому струились какие-то гигантские линии, похожие на шрамы от недавно заживших ран…

– Веселенькое местечко, – пробормотал Иван.

– Тихо! – прошипел Шахх. – Разбудишь их.

И тут же добавил с досадой в голосе:

– Поздно. Уже разбудил.

…Они медленно отлеплялись от земли и плавно взмывали в воздух. Алые, местами рваные полотнища размером с простыню двуспальной кровати, кровавые тряпки без намеков на крылья, но с немигающими глазами, хаотично разбросанными тут и там по поверхности этих полотнищ.

Их было штук двадцать, не меньше, – то ли мутантов, то ли аномалий, валяющихся среди гор артефактов как обычный мусор. Похоже, они и правда спали до нашего появления и сейчас, в буквальном смысле слова продрав глаза сквозь пелену собственных тел, спросонья приняли твердое коллективное решение перекусить. И разом ринулись на нас.

– Стреляйте! – заорал Шахх и первым харкнул в самое шустрое полотнище. Тварь, почуяв опасность, попыталась резко уйти влево, но наткнулась на такого же голодного сотоварища и, замешкавшись, получила плевок ктулху прямо в центр своей «простыни».

Получилось эпично, хоть комиксы с этой картины рисуй. Полотнище просто разорвало на несколько крупных кусков, которые на мгновение зависли в воздухе перед тем, как со смачными шлепками попадать вниз.

Все это я фиксировал как бы одной частью сознания. Незначительной. Так как значительная была очень занята спасением собственной шкуры. Потому что других алых тряпок с глазами неслось к нам более чем до фига.

Понимая, что, пока я убью одну, другие точно успеют дотянуться до моей тушки, сдаваться я не собирался. И, не очень-то надеясь, что изобретение кузнецов сработает, представил, как убиваю ближайшую тварь…

И чуть сознание не потерял от боли, когда из моего желудка выскочил раздувшийся кусок слизи величиной с детский кулак, пролетел через пищевод и, по пути неслабо долбанув трахею, покинул мой организм со скоростью если не пули, то точно камня, вылетевшего из рогатки.

На полотнище, перед атакой растопырившееся по максимуму и летящее ко мне, попадание снаряда подействовало круто. Его также разорвало на мелкие части, но поскольку оно лопнуло в полуметре от меня, пара мелких обрывков упали на мою руку.

Кожа моментально зашипела и вздулась. По ощущениям, если не прожжет до кости, то волдырь по-любому будет величиной со шляпку взрослого мухомора.

Но заниматься ожогом времени не было – я лишь смахнул рукавом огненные лоскуты и рубанул лабрисом по следующему полотнищу, явно нацелившемуся мне в лицо.

Блин, без толку! Топор хоть и сбил полет твари, но завяз в ней, и теперь она лупила по нему, словно летучая мышь крыльями…

– Холодом бей! – ворвался в мои уши рев Шахха. – Холодом, мать твою!!!

Твою ж душу… В горячке боя я и не подумал, что огненных элементалей убивать надо противоположной стихией… Ладно, если выживем – исправимся.

Рывком уклонившись от атаки очередной твари, я мысленно зажмурился и вторым желудочным извержением сшиб с топора прилипшее к нему полотнище. И уж следующим ударом, перевернув в руке лабрис и увернувшись от очередной атаки, ледяным лезвием разрубил очередную тварь напополам.

Мы стреляли, уворачивались, рубили и стреляли вновь. Горло уже не болело – я его вообще не чувствовал, словно оно было под анестезией. Плевать, что там с ним, похрен, что там с рукой. Главное – что сейчас я жил полной жизнью, по-настоящему, так, как никогда не понять тому, кто сроду не получил ни от кого по морде и никому сам ни разу не втащил в челюсть. Тому, кто не ощущал радости попадания своей пули во врага, который собирался тебя убить, тому, кто не чувствовал, как топор упруго проходит сквозь плоть твари, атаковавшей тебя и в результате сдохшей от твоей руки. Я вертелся, падал на колено, уходил от ударов, бил сам – и, наверно, сейчас был счастлив тем мерзким, иррациональным счастьем воина, радующегося чужой смерти и совершенно безразличного к собственной…

Краем глаза я порой ловил мгновения чужих схваток: Иван, мастерски отбивающийся сразу от трех тварей, Шахх, рубящий налево и направо левой лапой, в то время как правую почти до локтя обвило алое полотнище, – но в подобных схватках личные битвы других воспринимаются очень размыто. Ибо сам ты живешь внутри своей, смакуя мгновения. Они придут позже, боль и осознание, какая же ты сволочь, что кайфуешь от подобного. Не сейчас. Потому что сейчас – только мое время воина. Только мое кривое, уродливое, извращенное счастье…

Которое тоже всегда заканчивается.

Победой, раной, увечьем – или смертью.

Но на этот раз нам выпала победа!

Внезапно я осознал, что рубить больше некого и стрелять не в кого. Повсюду вокруг валялись останки наших врагов, похожие на обрывки смятых, окровавленных бинтов. У некоторых из них были еще целы глаза, которые просто смотрели на нас, медленно покрываясь мутной пленкой смерти. Жуткое зрелище…

Впрочем, не менее жутко выглядела моя рука, на которой вздулись огромные волдыри – и которая с каждой секундой болела все сильнее. Это в горячке боя, на адреналине боль не чувствуется. Но после битвы она приходит во всей своей красе…

Кстати, досталось не только мне. Ивану повезло, он обошелся без потерь. А вот Шахх попал знатно.

Алое полотнище обвилось вокруг его лапы и сейчас просто пожирало ее, впитывая в себя живую плоть. Видно было, как лапа становится тоньше, а полотнище разбухает, словно брюхо у кормящегося комара…

– Чего делать будем? – поинтересовался Иван. – Может, эту живую тряпку разрезать вдоль и снять?

– Не получится, – прохрипел Шахх, морда которого стала серой от боли. – Она не просто приросла, она уже часть меня. И если это не остановить, она сожрет меня заживо всего.

Он встал на колени, потом лег. Вытянул лапу и, отвернув голову в сторону, глухо сказал:

– Руби.

– Что рубить? – не понял Иван.

– Пофиг уже что, – отозвался ктулху. – Можешь башку. Но лучше лапу. Чуть ниже сустава, чуть выше этой пакости. Попадешь?

– Попробую, – сказал Иван, становясь на одно колено.

– Ледяным лезвием бей, – сказал Шахх. – Огненным не надо. Не перепутай, инвалидом жить не хочу.

Я не совсем понял, как инвалидность связана с тем, какой стороной топора отчекрыжить конечность, но ктулху, по ходу, лучше нас знал и эту вселенную, и Распутье Миров, и оружие кузнецов – стало быть, ему виднее.

Сперва у меня закралось некоторое сомнение, что Иван попадет куда надо, но я тут же его отбросил. Это ж как в себе сомневаться. Если б не волдыри, продолжающие раздуваться, из-за которых пальцев уже не видно, думаю, я бы не промахнулся.

И мой двойник тоже не промазал.

Лабрис взлетел вверх, резко опустился вниз. Раздался хруст, лапа, обмотанная пульсирующей алой тряпкой, отлетела в сторону, а на землю, усыпанную артефактами, из обрубка хлынула черная кровь.

Правда, кровотечение почти сразу прекратилось, так как культя затянулась инеем. Ясно. По ходу, ктулху и правда досконально знал особенности оружия кузнецов.

Шахх с трудом поднялся, посмотрел на свою отрубленную лапу и полотнище, продолжающее ее пожирать, – и резко харкнул горлом.

Отрубленная конечность и пакость, к ней присосавшаяся, взорвались алыми брызгами, словно арбуз, по которому ударили бейсбольной битой.

– Сволочи, – прошипел Шахх. – Собираются стаями возле порталов и ждут, пока оттуда кто-то выйдет.

– И что, по-другому никак мимо них не пройти, только битва? – спросил я.

– Если очень тихо лапы переставлять, то можно – они в основном на слух полагаются, видят неважно, – сказал ктулху. – Но сегодня это был не наш случай.

– Мои извинения, – буркнул Иван. И сразу быканул: – Предупредить не судьба была?

– Проехали, – махнул Шахх свежей культей. – Так-то я еще ни разу не слышал, чтоб мимо этих тварей кто-то просочился. Чаще все вот так заканчивается.

Он кивнул на статую из пепла.

– Или сжирают, или сжигают. Третьего не дано.

– Почему ж не дано, – пожал плечами Иван. – Вон как мы их лихо покрошили.

Шахх зло зыркнул на сталкера.

– Сдается мне, что ты не только самая везучая, но и самая тупая его копия.

Он кивнул на меня.

– Я лапы лишился, он того и гляди без руки останется. А ты тут про лихость задвигаешь.

– Ладно, не кипятись, – примирительно проговорил Иван, типа не обидевшись на «тупую копию». Это правильно, на инвалидов не обижаются. Это не инвалиду за такое вполне простительно по щупальцам с размаху лабрисом заехать, если не лезвием, то плоскостью точно. А если покалеченная разумная тварь тебя обзывает, то бить ее нехорошо. Хотя хочется, я это по желвакам Ивана понял. Но бесись, не бесись, а дело делать надо.

– Что с его рукой делать? – спросил он, кивнув на мою конечность, с виду уже похожую на кровавый пузырь. – Тоже рубить?

Шахх поморщился.

– Ты и правда тупой, хомо. У меня-то грабля отрастет, а у него – вряд ли. Вскрывай нарывы огненным лезвием, глядишь, и обойдется.

– А если не обойдется? – осторожно поинтересовался я.

– Значит, будешь учиться левой рукой задницу вытирать, – пожал плечами вредный ктулху, которому мне тоже очень захотелось двинуть чем-нибудь тяжелым промеж глаз. Правда, вряд ли его это впечатлит. Ему, по ходу, если только в харю из вормгана харкнуть, тогда, может, до него дойдет, что языком молоть надо, сперва подумав, не оскорбит ли кого-то та молотьба. Людей таких встречал не раз, теперь вот оказывается, и ктулху такие бывают…

Мысли эти я гонял в голове, видя, как ко мне приближается Иван, держа наготове лабрис. Перед тем, как тебе топором будут руку вскрывать, лучше думать о чем-то сильно постороннем. Например, о хамоватых живых существах, которых лечить от их хамства, к сожалению, получается в основном только свинцовой пилюлей, другие методы срабатывают крайне редко…

Бллляхамуха!