Гестаповцы увели Шлабрендорфа, Клейста и еще одного обвиняемого из подвала, посадили в маленькую машину и перевезли в тюрьму гестапо. Солнце давно взошло, но небо было темным от дыма и падающего пепла. Повсюду горели дома. Горело даже здание гестапо на улице Принц-Альбрехтштрассе, 9, куда направлялись заключенные. Однако бомбоубежище получило незначительные повреждения, и когда Шлабрендорф проходил мимо другого заключенного, адмирала Вильгельма Канариса, бывшего главы абвера и давнего заговорщика против Гитлера, он закричал: "Фрейслер мертв!".

Хорошую новость передали другим заключенным: генералу Францу Хальдеру, бывшему начальнику штаба сухопутных сил, военному прокурору Карлу Саку и другим. Если бы повезло, союзники могли освободить их еще до начала следующего процесса.

Во дворце «Ливадия» Рузвельт, никогда не веривший в существование организованного немецкого подполья, провел беспокойную ночь, готовясь к открытию конференции. На следующее утро он вышел на залитый солнцем балкон с видом на море, где встретился с военными советниками для последнего короткого совещания перед первой встречей Большой Тройки, намеченной на тот же день. Адмирал Уильям Лейхи[11] сказал, что все сходились на том, что Эйзенхауэру следует разрешить непосредственный контакт с советским Генеральным штабом, и Маршалл подчеркнул, что контакты через Объединенный штаб, как на том настаивали британцы, непрактичны — слишком много времени это занимает, а русские находятся уже в шестидесяти километрах от Берлина.

Члены Объединенного комитета начальников штабов уже собирались уйти, когда посол Гарриман и Стеттиниус вышли на балкон с тремя чиновниками из госдепартамента: Фриманом Мэттьюсом,[12] Чарльзом Боуленом[13] и Элджером Хиссом.[14] Стеттиниус попросил начальников штабов остаться и выслушать позицию госдепартамента. Стеттиниус, не раз получавший советы от Мэттьюса, перечислил вопросы, которые следовало рассмотреть Большой Тройке. Главными среди них были Польша, создание ООН, вопрос устройства послевоенной Германии и разрешение противоречий между китайским правительством и коммунистами. Единственным, кто не принимал участия в дискуссии, был Хисс.[15] Президент согласился с делегацией, что не следует признавать прокоммунистическое правительство в Люблине, и попросил подготовить документ, который он мог бы передать Черчиллю и Сталину.

Сталин прибыл в свою резиденцию в то же утро после долгой и утомительной поездки из Москвы на поезде. В три часа, по пути на первое пленарное заседание в «Ливадии», он заехал во дворец Воронцова, чтобы отдать дань уважения Черчиллю. Сталин выразил оптимизм по поводу хода войны: у Германии не хватает хлеба и угля, а транспортная система основательно нарушена.

"Что вы будете делать, если Гитлер двинется на юг, к Дрездену, например?" — спросил Черчилль. "Мы пойдем вслед за ним", — ответил спокойно Сталин и добавил, что Одер более не является препятствием. Более того, Гитлер разогнал всех лучших генералов, за исключением Гудериана, и вообще он — «авантюрист». Нацисты проявили глупость, оставив одиннадцать бронетанковых дивизий вокруг Будапешта. Неужели они не понимают, что Германия более не является мировой державой и не в состоянии держать свои силы повсюду? "Они это поймут, — заметил мрачно советский лидер, — но будет слишком поздно".

Сталин извинился и поехал в «Ливадию» в большом черном «паккарде» с Молотовым и переводчиком, собираясь заехать с визитом вежливости к Рузвельту. В 16. 15, за сорок пять минут до открытия конференции, Рузвельт их принял в кабинете. Кроме Рузвельта там находился только Боулен, довольно бегло говоривший по-русски. Поблагодарив Сталина за усилия по созданию обстановки комфорта и удобства, Рузвельт шутливо заметил, что во время морского путешествия американцы заключали пари: дойдут ли русские до Берлина раньше, чем американцы до Манилы? Сталин подтвердил, что американцы, вероятно, достигнут своей цели раньше, поскольку "в данный момент за Одер идут тяжелые бои".

Рузвельт рассказал Сталину о своих впечатлениях от поездки по Крыму и сказал, что поражен масштабами разрушений и это сделало его "более кровожадным" по отношению к немцам, чем еще год назад. Сталин ответил, что все стали более кровожадными по отношению к Германии, но разрушения в Крыму не идут ни в какое сравнение с тем, что фашисты натворили на Украине. "Немцы — дикари и ненавидят садистской ненавистью творческий труд людей".

Кратко обсудив военную обстановку, Рузвельт спросил Сталина, как тот поладил с генералом де Голлем на декабрьской встрече в Москве.

"Я не считаю де Голля очень сложным человеком, — ответил Сталин. — Но я считаю, что он нереалистичен в том смысле, что Франция сделала небольшой вклад в войне и тем не менее требует одинаковых прав с американцами, британцами и русскими, которые вынесли основное бремя войны".

Рузвельт, которому не нравился французский лидер и которого он считал просто политически досадной необходимостью, с улыбкой заметил, что в Касабланке де Голль сравнивал себя с Жанной д'Арк. Сталину настолько понравился этот анекдот, что он немного посмеялся. Если с Черчиллем он был подчеркнуто вежливым, то с президентом всегда держался тепло. Действительно, они оба настолько хорошо ладили друг с другом, что начали обмениваться доверительной информацией. Рузвельт проинформировал Сталина о недавних слухах, будто Франция не планирует сразу же аннексировать территорию Германии, но хочет отдать ее под международный контроль. Сталин покачал головой и повторил то, что де Голль сказал ему в Москве: Рейн естественная граница Франции, и он хочет, чтобы французские войска находились там постоянно.

Такой обмен мнениями подвигнул Рузвельта на ответную доверительность, и он заметил, что собирается сказать нечто такое, чего не сказал бы Черчиллю: после войны Британия хочет от Франции размещения 200 тысяч французских солдат на восточной границе. Эта сила сможет сдержать любую агрессию со стороны Германии, пока Британия подготовит свою собственную армию. "Британцы странные люди, — сказал он загадочно, — они хотят испечь пирог и сами его съесть".

Сталин очень внимательно слушал откровенный рассказ Рузвельта о том, сколько проблем у него с британцами по вопросу об оккупационных зонах Германии. "Вы считаете, что Франция должна иметь оккупационную зону?" спросил Сталин. "Это было бы неплохой идеей, — ответил Рузвельт и добавил: — Но только из чувства доброты".

"Это может быть единственной причиной для выделения им зоны", — твердо сказал Сталин. Молотов, который до этого момента молчал, вторил Сталину с такой же твердостью. Он был бесстрастным, флегматичным дипломатом, которому Рузвельт дал кличку "каменная задница", поскольку тот мог сидеть за столом переговоров сколько угодно времени, снова и снова возвращаясь к одному вопросу.

Президент заметил, что до начала конференции остается три минуты, и предложил пройти в соседнюю комнату, которая была конференц-залом и где уже собирались высшие военные чины Большой Тройки. Он предпочитал, чтобы его прибытие видело как можно меньше людей. Рузвельт сидел на маленьком стуле на колесиках, и его так и вкатили в огромную комнату, которую в былые времена царь использовал в качестве зала для приемов. Оказавшись у большого круглого стола, Рузвельт поднялся на руках, пересев в кресло. Боулен сел рядом в качестве личного переводчика.

Военные фотографы защелкали фотоаппаратами, снимая Сталина, Черчилля, Стеттиниуса, Идена, Молотова, Маршалла, Брука и других военных и политических деятелей, а также переводчиков, которые стали занимать места за столом. Советники пододвигали стулья, садясь за спинами своих шефов. В общей сложности за столом находилось десять американцев, восемь британцев и десять русских, готовых начать судьбоносную конференцию. Чувство значительности события охватило их всех. Кто-то нервно кашлял, кто-то прокашливался.

Сталин открыл встречу, предложив Рузвельту сделать несколько вступительных замечаний, как он делал это в Тегеране. Американцы, видевшие Сталина впервые, были удивлены его маленьким ростом — всего лишь метр шестьдесят пять — и очень приветливой манерой разговора.

Рузвельт поблагодарил Сталина и продолжил, сказав, что люди, которых он представляет, прежде всего желают мира и скорейшего окончания войны. Поскольку теперь участники добились большего взаимопонимания, чем в прошлом, то президент предложил проводить переговоры в неофициальной атмосфере, когда каждый сможет свободно и открыто высказаться. Он предложил обсудить вначале военные вопросы, "особенно те, которые касаются самого важного фронта — Восточного".

Генерал-полковник Алексей Антонов, заместитель начальника советского Генерального штаба, сделал доклад о развитии нового наступления, за которым последовало краткое изложение обстановки на Западном фронте, с которым выступил Маршалл. Затем Сталин прервал его, сказав, что у Красной Армии в Польше 180 дивизий против 80 немецких. Превосходство в артиллерии четырехкратное. На направлении главного удара было сосредоточено 9000 советских танков и 9000 самолетов. Сталин закончил, спросив, какие у союзников имеются пожелания касательно Красной Армии.

Черчилль также выступал не соблюдая формальностей, выразив благодарность правительств Англии и Америки за мощное и успешное наступление Красной Армии, попросив дальше продолжать его.

"Нынешнее наступление стало возможным не благодаря пожеланиям союзников", — не без раздражения заметил Сталин и подчеркнул, что Советский Союз не был связан в Тегеране никакими обязательствами по зимнему наступлению. "Я упоминаю об этом для того, чтобы подчеркнуть высокий дух советского руководства, которое не только выполнило формальные обязательства, но пошло еще дальше и выполнило то, что оно считало своим моральным долгом перед союзниками". По личной просьбе Черчилля Красная Армия начала грандиозное наступление раньше запланированного срока с тем, чтобы отвлечь силы немцев от Арденнского сражения. Что же касается продолжения наступления, заверил Сталин, то Красная Армия останавливаться не будет, если позволит погода и дорожные условия.

Рузвельт призвал к откровенному разговору, и он его получил. Он быстро сделал несколько примиряющих замечаний, и в разговор вступил Черчилль, который выразил полную уверенность в том, что Красная Армия продолжит наступление, когда это будет возможно.

Общий тон первого пленарного заседания, как записал Стеттиниус в своем дневнике, "был в наивысшей степени пронизан духом взаимопонимания", и когда без десяти минут семь был объявлен перерыв, среди участников царила дружественная атмосфера. Несколько мгновений спустя появились два сотрудника НКВД, так как охранник Сталина потерял его из виду. Они начали рыскать по коридорам в его поисках, подняв небольшую панику, но тут Сталин спокойно вышел из умывальной комнаты.

Первый день работы закончился официальным ужином в «Ливадии», который давал Рузвельт для своих двух коллег, министров иностранных дел и нескольких ключевых политических советников, в общей сложности на 14 человек. На ужине подавались смешанные русские и американские блюда: икра, осетр и советское шампанское, жареные куры по-южному, овощи и пирог с мясом. Поднимались десятки тостов, и Стеттиниус заметил, что после того, как Сталин пригубил водку из своей рюмки, он украдкой начал добавлять туда воду. Наблюдательный Стеттиниус, который детально записывал все, что происходило на конференции, также заметил, что маршал предпочитает курить американский табак.

Когда Молотов поднял тост за здоровье Стеттиниуса и выразил надежду увидеть его в Москве, Рузвельт пошутил: "Вы считаете, что Эд будет вести себя в Москве так, как Молотов вел себя в Нью-Йорке?", имея в виду, что тот весело провел там время.

"Он (Стеттиниус) может приехать в Москву инкогнито", — заметил Сталин.

Добродушное подшучивание продолжалось и стало еще более свободным. Рузвельт наконец сказал Сталину: "Я хочу вам кое в чем признаться. Премьер-министр и я вот уже два года обмениваемся телеграммами, и у нас есть выражение, которое мы используем, когда речь идет о вас: "дядюшка Джо".

Сталин, явно скрывая раздражение, холодно спросил, что имеет в виду президент. Американцы не понимали слов, но тон голоса Сталина не вызывал сомнений, а пауза, необходимая для перевода, сделала ситуацию еще более неловкой. Наконец Рузвельт пояснил, что это они так ласково его называют, и попросил подать еще шампанского.

"Не пора ли домой?" — спросил Сталин. "О, нет-нет!" — ответил Рузвельт. Маршал холодно заметил, что ему нужно еще решать военные вопросы. Джеймс Бирнс, начальник Департамента мобилизации США,[16] попытался исправить ситуацию. "В конце концов, вы ведь говорите "дядя Сэм", почему же "дядя Джо" плохо звучит?"

Молотов, приняв на себя необычную роль миротворца, повернулся к ним и рассмеялся. "Не вводите себя в заблуждение. Маршал просто морочит вам голову. Нам уже давно это известно. Вся Россия знает, что вы зовете его "дядюшка Джо".

Тем не менее было неясно, обиделся ли Сталин или просто делал вид, но все-таки пообещал остаться до десяти тридцати. Черчилль, мастер разрешения трудных ситуаций, предложил выпить за историческую встречу. Весь мир обратил на них взоры, сказал он, и если им удастся добиться успеха, то всех ожидает сто лет мира, а Большой Тройке предстоит сохранять этот мир.

Тост, а возможно и его своевременность, вызвал ответный шаг со стороны Сталина. Он поднял бокал и заявил, что Большая Тройка взяла на себя основное бремя войны и освободила маленькие державы от немецкого господства. Некоторые из освобожденных стран, с сарказмом заметил он, склонны считать, что три великие державы были обязаны проливать свою кровь, освобождая их. "Теперь они ругают великие державы за то, что те не принимают во внимание права маленьких держав". Сталин заверил, что готов присоединиться к Америке и Британии в деле защиты этих прав. "Но, — добавил он, — я никогда не соглашусь на то, чтобы действия великих держав обсуждались маленькими державами".

На какое-то время Сталин и Черчилль разделяли общую точку зрения, в то время как Рузвельт был аутсайдером. "Проблема взаимодействия с маленькими державами не так проста", — сказал он. — У нас, например, в Америке, много поляков, которые живо заинтересованы в будущем Польши".

"Но из ваших семи миллионов поляков голосуют только семь тысяч, — едко возразил Сталин. — Я видел цифры и знаю, что я прав".

Рузвельт был слишком вежлив, чтобы сказать, что эти сведения до смешного неточны, и Черчилль, в очевидной попытке сменить тему разговора, поднял тост за пролетарские массы всего мира. Но этот тост только дал толчок оживленной дискуссии о праве людей на самоуправление. "Хотя меня часто шельмуют как реакционера, я единственный представитель, которого могут вышвырнуть из кабинета в результате всеобщего голосования моего народа", — сказал премьер-министр. — Лично я горжусь такой возможностью". Когда Сталин упрекнул Черчилля в том, что тот, похоже, боится выборов, Черчилль ответил: "Я не только не боюсь их, но и горжусь правом британского народа менять свое правительство в любое время".

Несколько позже Сталин допустил, что готов сотрудничать с Великобританией и США по вопросу защиты прав маленьких держав, но еще раз повторил, что никогда не подчинится их суждению. На этот раз Черчилль предпочел не согласиться. Он сказал, что маленькие державы никоим образом не могут диктовать большим державам, но на последних лежит моральная ответственность за ведение дел таким образом, чтобы проявлять большое уважение к правам малых наций. "Орел, — перефразировал он, — должен позволять маленьким птицам петь независимо от того, по какой причине они поют".

Теперь Черчилль и Рузвельт занимали одну позицию, а Сталин оказался в одиночестве. Дискуссия, однако, велась достаточно доброжелательно под влиянием выпитого вина и водки. Сталин пришел в такое хорошее расположение духа, что остался до половины двенадцатого.

Иден тем не менее был мрачен. Для него это был "ужасный вечер". Рузвельт показался ему "неконкретным, небрежным и неэффективным", а Черчилль выступал со "слишком длинными речами, чтобы дать толчок дальнейшему разговору". Что касалось Сталина, то его отношение к маленьким странам Иден выразил словами "мрачное, если не сказать зловещее", поэтому британский министр иностранных дел облегченно вздохнул, когда "все это дело закончилось".

Однако не закончились дискуссии. Когда Иден и Черчилль садились в машину в сопровождении Боулена, то премьер-министр заметил, что следует дать право каждой республике СССР на голосование в ООН, и именно против этого выступали американцы. Иден разгорячился, стал живо защищать американскую точку зрения. Он повысил голос, и Черчилль резко заметил, что все зависит от того, насколько едины будут три великие державы. Без этого, сказал он, мир будет подвергаться опасности тяжелейшей катастрофы, и лично он будет голосовать за все, что способствует этому единству.

"Как такое устройство может привлечь маленькие нации к вступлению в такую организацию?" — спросил Иден и добавил, что сам он верит, что "такой подход не найдет поддержки среди английской общественности".

Черчилль повернулся к Боулену и спросил, какое решение приняли американцы по поводу голосования в будущей ООН.

Боулен дипломатично ответил шуткой: "Американское предложение напоминает мне историю о плантаторе с юга, который в качестве презента дал негру бутылку виски. На следующий день он спросил у негра, понравилось ли тому виски. «Нормальное», — ответил негр. Плантатор спросил его, что тот имел в виду, и негр ответил: "Если бы оно было лучше по качеству, то вы бы мне его не подарили, а если бы оно было хуже, то я не смог бы его пить".

Черчилль задумчиво посмотрел на Боулена и наконец произнес: "Я понял".

Глава 4

"Хлеб за хлеб, кровь за кровь!"

Германия, испытывая сокрушительные удары на сухопутных фронтах, еще и подвергалась ожесточенным бомбардировкам с воздуха. И если подлинные масштабы катастрофы на Востоке оставались неизвестны общественности (и Гитлеру), то от последствий бомбежек все, в том числе и фюрер, могли явственно почувствовать себя так, словно они находятся на линии фронта. 4 февраля Мартин Борман написал своей жене Герде о жалком состоянии штаба Гитлера. "Моя любимая девочка,

У меня появилась минутка, и я укрылся в кабинете моего секретаря — это единственная комната, где есть временные окна и более-менее тепло… Сад рейхсканцелярии представляет собой жалкий вид — глубокие воронки, упавшие деревья, дорожки, засыпанные мусором и обломками. В резиденцию фюрера попали несколько раз; от зимнего сада и банкетного зала остались только стены; вход на Вильгельмштрассе, где обычно стоял караул вермахта, полностью разрушен…

Несмотря на все это, мы должны усердно трудиться, поскольку война продолжается на всех фронтах! Телефонная связь никуда не годна, а резиденция фюрера и канцелярия партии не имеют связи с окружающим миром…

Ко всему прочему в этом так называемом правительственном квартале нет света, электроэнергии и запасов воды! Перед рейхсканцелярией стоит бочка с водой, и это наш единственный запас для приготовления пищи и умывания! Хуже всего, и Мюллер тоже говорит мне об этом, состояние туалетов. Эти свиньи коммандо постоянно ими пользуются, и ни один из них не подумает, что нужно взять ведро воды и смыть после себя…"

В тот же день, чуть позже, он писал своей "дорогой мамочке" о катастрофе на Востоке, говоря ей о грозящей опасности даже больше, чем сообщал самому фюреру."… Ситуация совсем не стабилизируется. Мы действительно бросили в бой резервы, но у русских гораздо больше танков, пушек и другого тяжелого вооружения и перед ними беспомощны даже самые отчаянно дерущиеся части фольксштурма!..

Я бы не писал тебе обо всем этом, если бы не знал, что в тебе я имею храброго и понимающего национал-социалиста. Тебе я могу откровенно сказать, насколько неприятная и отчаянная сложилась ситуация, поскольку я знаю, что ты, как и я, никогда не потеряешь веру в победу.

В этом, моя дорогая, я знаю, что не требую от тебя больше, чем ты можешь дать, и именно по этой причине я понимаю в эти трудные дни, какое сокровище я имею в твоем лице!..

До сегодняшнего дня я не только не понимал, насколько здорово иметь такого стойкого национал-социалиста, как моя жена — спутница жизни, моя любимая, мать моих детей, но и не ценил должным образом свое богатство в жене и детях… Ты моя любимая, самая красивая, сокровище моей жизни!"

Полная преданность делам нацизма делала их любовь странной. После соблазнения актрисы «М», например, Борман описал Герде в длинном письме все детали приключения, говоря о себе как о счастливом парне, который был теперь "вдвойне и невероятно счастливо женат". Она ответила ему, что эта новость обрадовала ее и что "было бы большим стыдом, чтобы у таких прекрасных девушек не могло быть детей". Она также добавила, что было жаль, что она и «М» не могут обменяться впечатлениями и потрудиться заодно, чтобы нарожать фюреру новых членов партии. Десять детей, которых они с Мартином успели сотворить, было, по-видимому, еще недостаточно.

Уже известный нам полковник Фуллер, очевидец того самого наступления, о котором писал Борман, писал письмо командиру ближайшей расквартированной части Красной Армии в Фридберге: "… Мне очень хочется, чтобы вы знали о нашем присутствии здесь и сообщили об этом офицеру штаба, ответственному за нашу репатриацию в наши вооруженные силы.

В настоящее время мы не нуждаемся в пище. Однако у нас заканчивается мука для выпечки хлеба, поскольку в деревне нет электричества. Мельница работает от электроэнергии…

Пользуясь возможностью, хочу отметить капитана Абрамова, который в этой деревне 3 февраля предпринял быстрые и решительные меры по пресечению актов насилия…"

Абрамов был любезным советским офицером-связистом, который оказался в Вугартене как раз вовремя, чтобы спасти одну немку от изнасилования каким-то пьяным советским лейтенантом. Через несколько часов после того, как Абрамов отбыл во Фридберг, грохот сражения переместился на север. Русский полковник сказал Фуллеру, что немецкие танки перешли в контратаку и приказал в северной части деревни вырыть стрелковые ячейки для обороны.

К сумеркам грохот тяжелых орудий настолько приблизился, что Фуллер, взяв Бертена в качестве переводчика, выехал из деревни, чтобы найти полковника, который приказал им окопаться. Километра через полтора их остановил часовой, который отнесся к ним с подозрением и повел через глубокий снег к большому скоплению русских танков, спрятавшихся в снегах. Тут их остановили еще два часовых и офицер, говоривший громким, угрожающим голосом.

Бертен схватил Фуллера за плечо. "Полковник, они собираются нас расстрелять! — сказал он. — Они думают, что мы вервольфовцы".

После долгих споров офицер разрешил отвести задержанных в штаб. "Но если сегодня что-нибудь случится с русскими солдатами, он, — офицер указал на Фуллера, — будет расстрелян".

Штаб размещался в находящейся поблизости ферме. Там все пили и некоторые офицеры лежали в бессознательном состоянии на полу. Командир части вначале также принял их за диверсантов, но когда его наконец убедили, что Фуллер действительно американец, то он тут же стал предлагать выпить за Сталина и Красную Армию.

Однако поскольку немецкие танки вот-вот могли отрезать весь район, капитан принял решение отправить американцев назад. Они шли обратно в Вугартен, когда к ним подскакал часовой на лошади, яростно размахивая автоматом. "Американцы!" — закричал капитан, когда часовой направил автомат на Фуллера. Но часовой был настолько пьян, что стал угрожать и капитану. Только после долгих споров и перебранки часовой ускакал назад, и два представителя союзной армии благополучно вернулись в Вугартен.

На следующее утро на соседнее поле приземлился русский связной самолет, и из него вышли два офицера. Они попросили предъявить поименный список на всех военнопленных союзников, находившихся в деревне. Прилетевшие также сообщили, что десять американских офицеров из их первоначальной группы уже находятся на пути в Одессу и среди них человек по имени Джордж Мюльбауэр, чье имя раньше Фуллер дал Хегелю — их бывшему переводчику-немцу. Фуллер быстро «перекрестил» немца в лейтенанта американской армии Джорджа Ф. Хофмана, армейский номер 0-1293395, и заставил его выучить новую биографию: прошел подготовку в Форт-Беннинге, штат Джорджия, закончил краткосрочные курсы подготовки офицерского состава в Виргинии, служил под началом Фуллера в 109-м полку и попал в плен в "Битве на Выступе". С того самого дня Фуллер постоянно проверял Хегеля, часто поднимая даже среди ночи для повторения легенды, но несмотря на многочисленные исправления, немец продолжал настаивать, что подготовку он прошел в Форт-Бенни.

Три тысячи других американцев, взятых в плен в ходе Арденнского сражения, прибыли в лагерь Шталаг ПА, расположенный на высотах над Нойбранденбургом, в 150 км севернее Берлина. Кроме американцев там в отдельных блоках содержалось более 75 000 сербов, голландцев, поляков, французов, итальянцев, бельгийцев, британцев и русских. Это был лагерь для солдат, но среди них были и два американских офицера: один из них врач, а другой — отец Фрэсис Сэмпсон, католический капеллан, взятый в плен неподалеку от Бастоньи, когда он пытался собрать лекарства за немецкой линией обороны. Раньше капеллан был человеком плотного телосложения, добродушным и полным чувства юмора. Теперь он похудел, осунулся, выглядел больным, но по-прежнему не утратил свое чувство юмора. Немцы разрешили ему остаться с солдатами только потому, что врач-серб убедил коменданта лагеря, что у отца Сэмпсона двустороннее воспаление легких и его нельзя перевозить.

Однажды утром в начале февраля отец Сэмпсон возглавил делегацию американцев, направлявшуюся на склад для получения первых посылок от Красного Креста США. Группа истощенных людей собралась вокруг больших картонных коробок, думая только о еде и ни о чем другом. Отец Сэмпсон вспомнил свою первую еду в лагере: суп из капусты с маленькими кусочками репы и множеством плавающих в нем червей. Один солдат, жадно поедая свою порцию из ботинка, посмотрел на священника и заметил: "Единственное, что меня огорчает, — это то, что червяки не очень жирные".

Они вскрыли коробки, и наступила напряженная тишина, которую затем разорвали самые страшные ругательства, какие отцу Сэмпсону доводилось слышать за все восемнадцать месяцев пребывания с десантниками: в коробках лежали ракетки для бадминтона, баскетбольные трусы, комплекты для настольного тенниса, сотни игр и десяток наплечников для игры в американский футбол.

После обеда отец Сэмпсон впервые посетил лазарет — больницу, расположенную на некотором удалении от американского блока, в которой работали сербские и польские врачи. Там он наблюдал, как польский врач ампутировал две ноги молодому американцу, наложив компресс из туалетной бумаги и перевязав его газетами. У больного началась гангрена после долгого перехода через всю Германию. Со слезами на глазах врач сообщил капеллану, что это уже пятый американец, потерявший обе ноги, восемнадцать других потеряли по одной.

Пока отец Сэмпсон беседовал с другими американскими пациентами, большая часть из которых страдала от дизентерии и воспаления легких, в помещение с важным видом вошел немецкий охранник с усами как у Гитлера это был самый ненавистный человек в лагере. Все называли его "маленький Адольф", и хотя по званию он был всего лишь ефрейтором, в партии он занимал высокую должность и даже начальник лагеря относился к нему с уважением. В Шталаге ПА слово "маленького Адольфа" было законом, и другие охранники, обычно обращавшиеся с пленными хорошо, говорили, что за любыми зверствами стоял именно он. "Маленький Адольф" любил рассуждать о культуре и цивилизации и, повернувшись к капеллану, он спросил:

— Что ты думаешь о большевиках? Какое ты можешь найти оправдание тому, что вы стали союзниками русских безбожников?

— По моему мнению, коммунисты и нацисты — это одно и то же, — ответил священник. — В настоящее время нацисты представляют большую опасность, и мы воспользуемся любой помощью, чтобы покончить с ними.

— Ты с ума сошел! — заорал «Адольф». — Если ты не веришь правде, то позволь мне показать тебе, какие русские свиньи! — охранник указал на русский блок. Он был грязный, и запах оттуда разносился по всему лагерю.

— Они живут в свинарнике, — признал отец Сэмпсон. — Но как в свинарнике можно быть чистым?

— Ты не понял. Другие расы содержат себя в чистоте. В русском блоке есть профессора. Я с ними говорил. Это самые ярчайшие умы, но они не смогли сказать, в чем разница между «культурой» и «цивилизацией».

— Это вопрос семантики.

— Нет, ты не понимаешь. Они просто не видят разницы. Эти русские, они не люди. Ты знаешь, что когда у них там кто-то умирает, то они держат его внутри несколько дней.

— Для того чтобы получить паек за мертвого, — объяснил священник.

Из 21 000 русских военнопленных осталось только 7000 — большая часть умерла от голода.

— Ваш доктор Хоз осматривал тела и подтвердил случаи каннибализма, сказал «Адольф».

Капитан Сесил Хоз подтвердил этот факт. Но даже в этом случае отец Сэмпсон не считал, что в этом виноваты русские. После того как он сам голодал в течение семи недель, он понял, что ради выживания голодный человек пойдет на все.

"Маленький Адольф" повел Сэмпсона в ту часть лазарета, где содержались русские. Это была камера ужаса. Умирающие люди лежали на грязном полу плотной массой. Они отхаркивались и плевали друг на друга, толкали друг друга и царапались. Они смотрели на отца Сэмпсона невидящим взглядом, даже ни о чем не умоляя, — все знали, что скоро умрут. Среди них находился французский священник, которому на вид нельзя было дать больше двадцати лет. Все в лагере знали, что он отдавал все свои продуктовые посылки умирающим русским военнопленным и проводил с ними все свободное время. Отец Сэмпсон смотрел, как француз заботится о них, не получая взамен ни слова благодарности.

— Посмотри, это ведь животные! — прокомментировал картину «Адольф», выходя из барака.

"Молодой" француз — ему на самом деле исполнилось почти пятьдесят воспользовался моментом, подошел к Сэмпсону и сообщил, что сейчас будут вывозить целую телегу тел. "Святой отец, некоторые из них еще живы, от них просто поспешно избавляются". Немцы не разрешали ему сопровождать телегу, и он попросил американца сделать хоть что-нибудь. Отец Сэмпсон торопливо вышел из барака и увидел, как большая тележка, загруженная телами, катится к месту захоронения. Некоторые из несчастных еще шевелились. Людей собирались похоронить заживо. Все, что можно было сделать, — это безучастно наблюдать за происходящим.

В ужасе Сэмпсон пошел назад, к главным воротам, где одного русского обыскивал охранник. Он заставил заключенного снять брюки, из которых выпала буханка кислого немецкого хлеба. Охранник поднял ее, но русский выхватил ее у немца и, даже получив удар, не выпустил хлеба из рук. Охранник ударил пленного прикладом по голове и, когда тот упал, принялся избивать его ногами. Русский все равно крепко держал хлеб в руках. Отец Сэмпсон поймал себя на том, что не знает, кого больше тут можно считать животным.

Сэмпсон попытался остановить охранника, показывая на крест и объясняя, что он священник, но избиение продолжалось. Отец Сэмпсон склонился и стал читать молитвы. Охранник остановился, то ли застыдившись, что делает это перед крестом, то ли на него оказали воздействие капитанские знаки отличия, но он дал знак двум своим товарищам, чтобы те оттащили русского в барак. Заключенный продолжал крепко держать хлеб в руках.

В тот же самый день 6 февраля фюрер говорил своим ближайшим соратникам, что Большая Тройка намеревается "разгромить и уничтожить" Германию.[17] "Осталось совсем мало времени, — мрачно заявил он. — Ситуация серьезная, очень серьезная. Она даже кажется безысходной". Однако он настаивал, что шанс на победу все еще остается, если защищать в Германии каждый метр территории. "Пока мы продолжаем сражаться, а надежда будет сохраняться достаточно, чтобы не думать о поражении. Игра не проиграна, пока не прозвучал последний звонок". Гитлер напомнил о коренном повороте, когда Фридрих Великий был спасен неожиданной смертью императрицы. "Как великий Фридрих,[18] мы также сражаемся с коалицией, а коалиция, запомните, это неустойчивое образование. Она существует только по воле кучки людей. Если бы Черчилль вдруг внезапно исчез, то все могло бы измениться в мгновение ока!" Гитлер стал срываться на крик: "Мы все еще можем победить в самом финале. Но только если у нас будет время на это. Нам только нужно не сдаваться! Для немецкого народа даже сам факт продолжения независимой жизни будет победой. И только одно это будет достаточным оправданием этой войны, которая велась не напрасно".

Генерал СС Карл Вольф прибыл в рейхсканцелярию за ответом на свои вопросы о «чудо-оружии» и будущем Германии. Его начальник, рейхсфюрер Гиммлер, не смог на них ответить, и теперь он решил пойти к фюреру сам. Кроме него там еще присутствовал министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп. Все трое расхаживали взад-вперед. "Мой фюрер, — сказал Вольф, если вы не можете назвать мне точную дату появления чудо-оружия, то мы, немцы, должны искать сближения с англо-американцами для заключения мира". Лицо Гитлера продолжало напоминать непроницаемую маску. Вольф сообщил, что с этой целью он уже дважды устанавливал контакты: с кардиналом Шустером в Милане и агентом Британской секретной службы.

Вольф замолчал. Гитлер ничего не говорил и только нервно щелкал пальцами. Вольф воспринял это как разрешение продолжать и заявил, что пришло время выбирать, с кем из двоих посредников начинать переговоры. "Мой фюрер, совершенно очевидно, судя по свидетельствам, которые я собрал по своим каналам, что имеются естественные противоречия у неестественных союзников (Большая Тройка). Но, пожалуйста, не обижайтесь, если я скажу, что этот альянс не развалится сам по себе без нашего активного вмешательства".

Гитлер вскинул голову, как если бы согласился, и продолжил щелкать пальцами, затем улыбнулся, показывая, что двадцатиминутная встреча закончена. Вольф и Риббентроп вышли, возбужденно обсуждая очевидно положительное отношение Гитлера к этому смелому предложению. Фактически он не сказал ни слова, не дал конкретных указаний, но он также не сказал «нет». Они расстались. Вольф отправился в Италию, чтобы проверить возможность переговоров в Италии, а Риббентроп отбыл в Швецию.

В квартале от них Борман писал в своем кабинете еще одно письмо Герде, на этот раз описывая день рождения Евы Браун, на котором, естественно, присутствовал и Гитлер: "Е. была в веселом настроении, но пожаловалась, что у нее нет хорошего партнера по танцам. Она также резко высказывалась о некоторых людях, что было на нее совсем не похоже.

Ее также расстроило недавнее заявление Гитлера о том, что вместе с другими женщинами ей через несколько дней придется покинуть Берлин".

В ответ на это письмо Герда написала свое, в котором воспевала национал-социализм: "… Фюрер дал нам идею рейха, которая распространилась — и до сих пор тайно распространяется — по миру. Невероятные жертвы, которые приносят наши люди, жертвы, на которые они способны пойти, вдохновленные и одержимые этой идеей, — являются доказательством силы этой идеи и показывают всему миру, насколько справедлива и необходима наша борьба.

Однажды поднимется рейх нашей мечты. Доживем ли мы или наши дети до этого? Это напоминает мне "Сумерки богов" в Эдде. Великаны и карлики, волк Фенрис и змея Митгарда и все силы зла воссоединились против богов; многие из них уже пали в бою, и монстры уже штурмуют мост богов; армии павших героев ведут невидимую борьбу, в битву вступают валькирии, и оплот богов разгромлен, и кажется, что все потеряно, и вдруг возникает новая цитадель, еще более красивая, чем прежде, и Бальдр снова жив.

Папочка, мне кажется удивительным, насколько близки наши предки в мифах и особенно в Эдде, к современности…

Мой любимый, я вся твоя без остатка, и мы будем жить, чтобы сражаться до конца пусть, в живых после этого страшного пожарища останется лишь один из наших детей.

Твоя мамочка".

Для граждан демократических стран философия нацистов была непонятна, представлялась извращенной фантазией, но только не для немцев, которых Гитлер спас от надвигавшейся революции, от безработицы и голода. Хотя членами партии были относительно немногие, никогда еще прежде в мире один человек не гипнотизировал столько миллионов людей. Появившись из ниоткуда, Гитлер подчинил себе великую нацию не только силой и террором, но также и своими идеями. Он предложил немцам достойное место под солнцем, которого, по их мнению, они заслуживали, с постоянным напоминанием, что это станет возможным, только если они уничтожат евреев и пресекут их зловещий заговор править миром с помощью большевизма.

Именно ненависть к большевизму, постоянно внушавшаяся немцам более десятка лет, вдохновляла солдат на Восточном фронте сражаться так отчаянно. Гитлер не уставал повторять немцам, что «красные» сделают с их женами и детьми, их домами и родиной, и теперь они сражались с превосходящими силами, движимые ненавистью, страхом и патриотизмом. Они сражались больше не оружием, а решимостью, отчаянием и храбростью. Несмотря на огромные силы Красной Армии, превосходившей немцев в танках, пушках и самолетах, обстановка на Восточном фронте стала стабилизироваться. Еще неделю назад такое казалось невозможным.

Олицетворением боевого духа вермахта на Восточном фронте был полковник Ганс-Ульрих Рудель, командовавший авиагруппой пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Человек среднего роста, он больше впечатлял своей жизненной энергией: он не разговаривал, а выплевывал слова на высоких тонах. У него были волнистые светло-каштановые волосы, глаза оливково-зеленого цвета и волевые черты лица, словно выточенного из камня. Он беззаветно верил в Гитлера и тем не менее мало кто так же смело критиковал ошибки партийных и военных деятелей. За шесть лет он совершил 2500 вылетов, и о его подвигах ходили легенды. Он потопил советский военный корабль и уничтожил 500 танков.

8 февраля его летчики сражались на Одере между Кюстрином и Франкфуртом против ударной группировки Жукова, двигавшейся в обход группы армий Гиммлера. У Гиммлера фактически не осталось резервов, чтобы остановить русских, за исключением нескольких разрозненных наземных частей за Одером и самолетов Руделя, на которых были нарисованы гербы тевтонских рыцарей, сражавшихся на Востоке шестьсот лет назад. Ю-87 уже не наводил, как прежде, ужаса в небе, теперь он уступал самолетам противника в скорости, маневренности и становился легкой добычей, когда выходил из пике после бомбометания. Самого Руделя сбивали десятки раз, и его левая нога была в гипсе после пулевых ранений. За последние две недели его подчиненные летали вдоль Одера, пытаясь остановить волну наступающих русских танков. Сотни их уже были уничтожены, но тысячи неудержимо ползли на берега реки.

Во время сражения в Арденнах Руделя вызвали в ставку Гитлера на Западном фронте для вручения специальной награды.