Толанд Джон

Последние сто дней рейха

Часть первая. Широкомасштабное наступление

Глава 1

Восточное направление

Утром 27 января 1945 года среди 10 000 заключенных лагеря Шталаг Люфт III (в нем содержались пленные американские и английские летчики), расположенного всего лишь в 160 километрах от Берлина, воцарилась атмосфера возбужденного ожидания. Несмотря на обжигающий холод и непрекращающийся снег, падавший большими хлопьями, заключенные сидели скорчившись в бараках и обсуждали последние новости: русские находятся менее чем в тридцати километрах на восток и продолжают наступление.

Двумя неделями ранее первые сообщения о наступлении Красной Армии стали поступать от словоохотливых охранников. Заключенные пребывали в прекрасном расположении духа до тех пор, пока несколько охранников-головорезов не намекнули, что из Берлина поступил приказ превратить лагерь в неприступную крепость и держаться в ней до конца. Несколько дней спустя среди заключенных распространился еще один слух о том, что немцы собираются использовать военнопленных в качестве заложников и расстрелять их в том случае, если русские попытаются захватить район. За этим слухом последовал еще один: немцы собираются оборудовать в душевых комнатах газовые камеры и просто уничтожить заключенных.

Дух военнопленных упал настолько, что Артур Ванаман, бригадный генерал армии США и старший по званию среди заключенных, направил в пять блоков лагеря директиву с указанием запретить распространение слухов и ускорить подготовку к возможному насильственному перемещению на запад.

Один из заключенных лагеря написал в своем дневнике: "Наш барак похож на заседание кружка кройки и шитья из общества помощи престарелым". Мужчины сидели, скрестив ноги, на нарах, и кроили перчатки из подкладок шинелей, придумывали зимние шапки, маски для защиты от холодного ветра, шили импровизированные ранцы из брюк. Некоторые молодые наиболее находчивые солдаты даже делали лыжи из отходов пиломатериалов и досок от нар.

Тем не менее слухи продолжали распространяться, и 26 января Ванаман организовал собрание в одном из самых больших помещений лагеря. Он, широко шагая, поднялся на возвышение и объявил, что слушал недавно новости Би-Би-Си по радиоприемнику, нелегально доставленному в лагерь, и там сказали, что русские находятся от них всего лишь в двадцати милях. Он жестом попросил стихнуть восторженные возгласы и сообщил, что им всем, возможно, придется отправиться пешком через всю Германию. "Наш лучший шанс выжить — это быть одной командой, готовой выдержать любые испытания. Бог наша единственная надежда, и мы должны довериться ему".

К утру 27 января заключенные Шталага Люфт III были готовы. Снаряжение, необходимое для эвакуации, сложили у дверей каждого барака, другие вещи лежали на нарах, в любой момент готовые для быстрой укладки. Падал снег, люди со странным выражением умиротворения и спокойствия на лицах напряженно ждали. Многие не отрываясь смотрели за высокие заборы, обтянутые колючей проволокой, на стройные ряды покрытых снегом сосен, за которыми их ждала неизвестность.

Было время, когда Гитлер держал под контролем почти всю Европу и Северную Африку. Его армии вторглись вглубь России и захватили территорию, большую, чем та, которой когда-то владела Римская империя. Спустя пять с половиной лет после начала войны его необъятная империя сократилась до границ собственно Германии. Американская, британская, канадская и французская армии изготовились к последнему броску по всей западной границе Германии от Голландии до Швейцарии. На Восточном фронте от теплых вод Адриатики до холодного Балтийского моря в десятках мест в линии обороны вермахта зияли бреши. После освобождения половины Югославии, большей части территории Венгрии и трети Чехословакии на востоке, Красная Армия продолжала свое самое широкомасштабное в истории войн наступление уже в течение пятнадцати дней.

12 января почти 3 миллиона советских солдат — более чем в десятки раз превышавшие по численности войска союзников, высадившихся в Европе, — после массированной артиллерийской подготовки и при поддержке казавшегося нескончаемым потока танков «ИС» и Т-34, внезапно атаковали 75-тысячную плохо вооруженную группировку немецких войск по всему фронту от Балтийского побережья до центральной части Польши. На самом северном участке 3-й Белорусский фронт под командованием маршала Ивана Даниловича Черняховского[1] стремительно вышел к Кенигсбергу — историческому центру Восточной Пруссии. На левом фланге войска 2-го Белорусского фронта под командованием молодого и энергичного маршала Константина Рокоссовского вышли к Данцигу и приближались к Танненбергу, где во время первой мировой войны Германия одержала одну из своих самых триумфальных побед. Войсками 1-го Белорусского фронта, наступавшими южнее, командовал один из самых талантливых полководцев Красной Армии — маршал Георгий Жуков. Его соединения взяли за три дня Варшаву и теперь окружали Познань, а конечной своей целью видели взятие Берлина. И, наконец, на самом южном фланге широкомасштабного наступления находился 1-й Украинский фронт под командованием маршала Ивана Конева — именно его войска приближались к уже упоминавшемуся концлагерю Шталаг Люфт III.

Войска 3-го и 2-го Белорусских фронтов вели боевые действия против немецкой группы армий «Север» (командующий генерал-полковник Г. Рейнхардт[2]) и завершили ее окружение в Восточной Пруссии. Командующий 4-й армией, генерал Фридрих Хосбах, невзирая на категорический запрет Гитлера, по своей собственной инициативе начал отходить на запад. Рокоссовский уже вклинился в расположение немецких войск почти на 350 км, обойдя Хосбаха, и тот понимал, что если не удастся отойти с боем, то его войска будут сметены. Более того, Хосбах знал, что его долгом было открыть коридор для отхода полумиллиона мирных жителей из Восточной Пруссии, двигавшихся в повозках и пешком.

Непосредственный начальник Хосбаха Рейнхардт одобрил этот шаг, но генерал Гейнц Гудериан, начальник генерального штаба сухопутных войск, осуществлявший общее руководство Восточным фронтом, пришел в ярость, когда узнал, что основная часть территории Восточной Пруссии уже отдана практически без сопротивления и без его ведома. Рожденный в местечке у реки Висла, в Восточной Пруссии, Гудериан был воспитан в духе ненависти к России и считал ее своим смертельным врагом.[3] Пруссак до мозга костей, он был полон решимости защищать свою родину от большевиков. И тем не менее он решительно встал на сторону как Хосбаха, так и Рейнхардта, когда Гитлер вызвал их в рейхсканцелярию и обвинил в государственной измене. "Они заслуживают того, чтобы их отдали под трибунал, — сказал фюрер. — Их и их подчиненных следует разогнать".

"Я готов поручиться за генерала Рейнхардта", — заявил Гудериан, а относительно Хосбаха заметил, что тот ни при каких обстоятельствах не может считаться предателем.

На Гитлера слова Гудериана не подействовали. Он освободил Рейнхардта от занимаемой должности и заменил его на самого необычного человека, который накануне сказал своим осажденным войскам: "Когда все вокруг выглядит мрачным и вы не знаете, что делать, то бейте себя в грудь и говорите: "Я национал-социалист", и вы сдвинете горы!". Этим человеком был генерал Лотар Рендулич, австриец по национальности и талантливый военный историк с изысканными манерами и вкусом к красивой жизни. Он был умным и деликатным человеком, который знал подход к Гитлеру; к счастью для своих солдат, он еще и разбирался в военном деле.

Гитлер также снял и командующего группой армий "Центр",[4] находившейся на правом фланге доктора Рендулича, за которого так же настойчиво хлопотал Гудериан, особенно поскольку речь шла о назначении генерала Фердинанда Шернера, одного из любимцев Гитлера.

Шернер был здоровым, розовощеким баварцем, и эти качества могли ему очень пригодиться для того, чтобы исправить доставшееся от предшественника нестабильное положение. Левый фланг его дивизий уже был потрепан войсками Жукова, а с правого фланга наседал Конев. Шернер начал перетряски на передовой и в тылу, меняя командующих, реорганизуя систему доставки материально-технического обеспечения и устраивая инспекции подразделениям, которые он посещал. В тылу, где он снимал военных с насиженных мест из-за канцелярских столов, направляя их на передовую, его ненавидели. На позициях, где солдаты и младшие офицеры никогда прежде не видели командующего группой армий так близко, им восхищались. Он грозил расстрелом на месте любому, кто отступит назад; он обещал доставлять на передовую лучшее обмундирование и продовольствие; он запросто хлопал собеседников по плечу, вызывая неудовольствие офицеров старой школы; и оскорблял генералов, которых, по его мнению, следовало оскорблять, при этом раздавая печенье и конфеты рядовому составу.

Для Гитлера он был тем, чем маршал Ней был Наполеону, и к 27 января благодаря неординарным мерам группа армий «Центр» превратилась во фронт, неустойчивый и зигзагообразный, но все-таки фронт, сдерживавший накатывавшуюся волну русских войск. Единственное, что Шернеру не удалось сделать, — это залатать опасную дыру, которую дивизии Жукова — самого страшного для немцев русского полководца — пробили между войсками Шернера и Рендулича.

Эта проблема беспокоила Гудериана больше всего, и он говорил Гитлеру, что единственная возможность остановить превосходящие по численности танковые армии Жукова, — это срочно сформировать армейское соединение, которое следовало бросить на участок между Шернером и Рендуличем. Гудериан хотел, чтобы этими войсками командовал генерал-фельдмаршал Максимилиан фон Вейхс — он был блестящим и отважным офицером. Гитлер согласился сформировать новую армейскую группу, но считал, что Вейхс уже исчерпал себя. "Я сомневаюсь, что он все еще способен выполнить такую задачу", сказал он и предложил возложить эту задачу на рейхсфюрера Генриха Гиммлера — второго по значению человека в Германии. Гудериан вышел из себя и стал протестовать, говоря, что у Гиммлера нет военного опыта. Гитлер в ответ возразил, что рейхсфюрер великолепный организатор и администратор, одно имя которого вдохновит солдат сражаться до конца. Полный решимости предотвратить принятие "идиотских решений на неудачном Восточном фронте", Гудериан продолжал возражать так настойчиво и упрямо, что шокировал фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, начальника ОКБ (Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии), которого офицеры давно уже презрительно называли между собой «Лакейтель» за его неспособность отстаивать перед Гитлером свою точку зрения.

Однако Гитлер остался непреклонным, утверждая, что Гиммлер в качестве командующего резервной армией остается единственным человеком, способным сформировать огромную силу всего лишь за одну ночь. Гитлер не добавил, что Гиммлер оставался одним из немногих, кому он мог доверять полностью.

Гиммлер приступил к выполнению поставленной задачи со слепым энтузиазмом, который он демонстрировал при любом приказе фюрера, и объявил, что остановит русских на реке Висла. Группа армий получила и соответствующее название — «Висла». Гиммлер отправился на восток на специальном поезде. В восьмидесяти километрах от Берлина поезд пересек реку Одер и далее направлялся к Висле в место несколько южнее Данцига. Для того чтобы остановить Жукова, у рейхсфюрера имелось несколько штабных офицеров и одна устаревшая карта. За исключением нескольких разбросанных частей и подразделений, группа армий «Висла» существовала лишь на бумаге. По мере того как прибывали новые дивизии, Гиммлер стал поспешно организовывать линию обороны протяженностью от Вислы до Одера для защиты Померании с севера. Другими словами, он тщательно укреплял боковую дверь, оставляя широко открытыми входные ворота.

Жуков, не имевший намерений отвлекаться от намеченной цели, просто обошел линию обороны Гиммлера с фланга и продолжил стремительное продвижение на запад, встречая лишь очаговое сопротивление разрозненных групп, и 27 января его передовые части уже находились в 160 километрах от Берлина. Впереди была река Одер, последняя природная преграда, которую следовало преодолеть на пути к рейхсканцелярии.

Военнопленные из лагерей к востоку от Берлина уже эвакуировались на запад и теперь устало тащились по снегу вместе с толпами гражданских лиц. Одна группа пленных американцев уже провела в пути неделю; многие попали в плен во время "Битвы на Выступе"[5] и с тех пор потеряли в среднем по пятнадцать килограммов, переходя из лагеря в лагерь, и поэтому становились легкой добычей для возможных болезней, в первую очередь — дизентерии. Из одного лагеря неподалеку от Вислы вышло 1400 человек, а к 27 января их осталось только 950.

Сотни тысяч немецких жителей побросали свои дома в Польше и теперь уходили по тому же маршруту. Дети, старики и больные ехали в повозках, запряженных лошадьми и коровами, более выносливые шли рядом, набросив на головы мешки из-под картошки, в которых прорезали отверстия для глаз. Повозки были разных размеров: большие телеги для перевозки сена, маленькие тележки, санки — все, что могло двигаться на колесах или полозьях. Некоторые телеги были накрыты тентами, и ехавшие в них люди прижимались друг к другу, устроившись на мокром сене или накрывшись промокшими ватными одеялами, тщетно пытаясь бороться с обжигающим ветром и пургой.

Толпы беженцев медленно брели, пробиваясь через сугробы. Повозки подталкивали молодые рабы с ферм. Среди них были французы, поляки, украинцы. Им хотелось уйти от русских так же, как и их хозяевам. Более того, со многими из них так хорошо обращались, что они были полны решимости довести «свои» семьи до безопасного места.[6]

Этим беженцам посчастливилось больше, чем тем, которые пытались бежать из Восточной Пруссии. Их гауляйтер Эрих Кох заявил, что Восточная Пруссия никогда не попадет в руки русских, и запретил эвакуацию на запад; но как только войска Черняховского пересекли границу, несколько руководителей на местах бросили открытый вызов Коху и приказали населению спасаться. Люди быстро оставили свои жилища и теперь брели по пояс в снегу в плохой одежде и голодные, надеясь уйти от стремительно наступавшей Красной Армии.

Советские войска проявляли некоторую жестокость, но это было проявлением мести за четыре года непрекращавшегося издевательства нацистов над населением оккупированных земель, высшим проявлением которого стал концентрационный лагерь Освенцим на юге Польши, освобожденный одним из подразделений маршала Конева. Внешне лагерь выглядел невинно и даже привлекательно — с ровными рядами кирпичных бараков вдоль улиц с посаженными деревьями и надписью над главными воротами: "Работа делает свободным". Рассчитанный на 200 000 заключенных, к моменту освобождения он выглядел безлюдным: в нем осталось 5000 узников и те были настолько слабы, что с трудом могли радоваться. Остальных оставшихся в живых заключенных давно отправили в другие лагеря на запад, с тем чтобы их не освободила Красная Армия. Всю неделю до прихода русских охранники-эсэсовцы сжигали склады с обувью, одеждой и волосами с целью скрыть следы массового уничтожения людей.

Еще летом 1941 года Гиммлер сказал начальнику концлагеря Освенцим Рудольфу Гессу: "Фюрер приказал решить еврейский вопрос раз и навсегда, и этот приказ поручено выполнить нам, СС". Освенцим был скрыт от людских глаз, имел отличные подъездные пути по железной и шоссейным дорогам, поэтому ему и предстояло стать крупнейшим лагерем смерти.

Гесс, как сознательный член партии, старался лично присутствовать на как можно большем количестве казней в трех больших лагерях и тридцати девяти меньших, входивших в состав комплекса Освенцим, разместившегося на территории в сорок квадратных километров. Он стремился служить примером своим подчиненным, дабы "никто не мог сказать, что он заставлял других делать то, чего сам не делал". Система уничтожения людей действовала и в других местах, четко и эффективно. Этот конвейер начинал работать с прибытия на платформу товарного поезда, забитого до отказа евреями, и до сжигания их тел. Около 2000 мужчин, женщин и детей отбирались прямо у вагонов, им говорили, что они должны посетить баню, и узники голыми входили в замаскированные под душевые комнаты газовые камеры. Тех, кто догадывался о своей участи и пытался вернуться назад, избивали дубинками и загоняли в камеры насильно.

Попытки скрыть следы массовых убийств продолжались до утра 27 января, когда были взорваны газовые камеры и пять крематориев, но даже это не уничтожило ужасных свидетельств того, что происходило в лагере смерти последние четыре года. Солдаты Красной Армии нашли тонны зубных щеток, очков, туфель, протезов и массовые захоронения сотен тысяч людей, которые не смогли уничтожить огонь и взрывчатка.

Несколько заключенных Шталага Люфт III читали листовку, призывавшую бороться с большевиками:

"Солдаты Британского Содружества!

Солдаты Соединенных Штатов Америки!

В ходе своего широкомасштабного наступления большевики пересекли границы Германии. Те, кто сидит в Московском Кремле, считают, что открыта дорога для завоевания Западного мира. Действительно, для нас это будет решающая битва. Но она будет такой же решающей и для Англии, Соединенных Штатов и для сохранения в целом западной цивилизации… Именно поэтому мы обращаемся к вам как белые люди к белым… Мы уверены, что многие из вас осознают, какие последствия может принести разрушение не только Германии, но и всей Европы и для вашей собственной страны…

Мы считаем, что наша борьба стала вашей борьбой… Мы призываем вас вступить в наши ряды и ряды десятков тысяч добровольцев из разгромленной и завоеванной Восточной Европы, перед которыми встал выбор либо подчиниться самому грубому азиатскому правлению, либо в будущем сохранить себя как нацию, руководствующуюся европейскими идеалами, многие из которых, несомненно, вы разделяете…

Пожалуйста, сообщите о вашем решении офицеру-конвоиру и вы получите все привилегии, которыми пользуются наши люди, так как рассчитываем, что вы разделите их долг. То, с чем мы столкнулись, выходит за пределы национальных границ. Мир сегодня — это борьба между Востоком и Западом. Мы просим вас подумать об этом.

Ты за культуру Запада или за варварский азиатский Восток?

Решай немедленно!"

Реакция военнопленных оказалась именно такой, какой и ожидал от них сам Гитлер. Ни один не изъявил желания стать добровольцем, а те, кто спрятал листовку, просто хотели сохранить ее как сувенир или использовать вместо туалетной бумаги.

Именно там, где находилось направление главного удара наступающих армий Г. Жукова, т. е. на берлинском направлении, следовала еще одна группа военнопленных союзников. Они вышли из лагеря Шоккен в Польше восемь дней назад и теперь подходили к деревне Вугартен, расположенной в тридцати километрах от границы с Польшей. Группа была необычной по составу: 79 американцев и 200 итальянцев, среди которых находилось 30 генералов, арестованных после капитуляции Италии. Военнопленными руководил полковник Харли Фуллер, командир полка 28-й дивизии американской армии. Когда он оказался в плену во время Арденнского сражения, один из сержантов его полка заметил: "Они еще пожалеют, что взяли Харли". Это предсказание начало сбываться с самого начала. В первый же день марша на восток он вдруг приказал сделать привал, как если бы по-прежнему командовал полком, и тут же уселся на землю, откинувшись на сугроб. Сбитые с толку конвоиры, как в свое время и начальство Фуллера, узнали, что этот пятидесятилетний техасец упрям как мул, и когда выяснилось, что угрозы на него не действуют, охрана махнула на него рукой и назначила старшим на марше. В течение недели Фуллер всячески саботировал отход колонны военнопленных на запад, так как хотел быть освобожденным русскими. В результате этого пленные и входили в Вугартен, вместо того чтобы уже переправляться через Одер.

Лейтенант Пауль Хегель, немецкий переводчик, нашел свободные помещения в здании школы и принес еду. Ему довелось провести в Нью-Йорке пять приятных лет, где он учился на банкира и был настроен проамерикански. "Помогай нам, — предложил ему Фуллер, — и мы постараемся помочь тебе перебраться в США".

В тот вечер Хегель услышал по радио обнадеживающее выступление Геббельса: положение на Востоке — серьезное, но причин для паники нет; скоро должно появиться «чудо-оружие» фюрера, и тогда русских можно будет легко отбросить назад. Как только Хегель отключил радиоприемник, грохот артиллерийской канонады стал отчетливо слышен.

Ранним утром 29 января капитан Матц, старший конвоир колонны, услышал доносившийся издалека треск пулеметов и решил, что единственный способ уйти от русских — это бросить военнопленных. Он пошел в школу, разбудил Хегеля и начал писать записку на немецком. Около семи часов утра он передал ее Фуллеру. В записке говорилось: "Этих американских офицеров пришлось оставить из-за прорыва тяжелых русских танков, а также из-за неспособности американцев двигаться дальше".

"Когда придут русские, скотина, я возьму у них оружие, найду тебя и пристрелю", — огрызнулся Фуллер, притворяясь рассерженным. Он был рад избавиться от Матца. Ему срочно требовался переводчик. Он подошел к Хегелю, поспешно одевавшемуся, забрал у него «вальтер», книжку выплаты денежного довольствия и сказал: "Ты остаешься с нами". Затем он заставил Хегеля переодеться в форму американского офицера вплоть до нижнего белья и носков и выдал ему медальон. "Теперь ты американец — лейтенант Джордж Мюльбауэр". Мюльбауэр недавно сбежал из группы. "Не волнуйся, — успокоил Фуллер ошеломленного Хегеля, — ты хорошо обращался с нами. Я смогу тебе помочь".

Затем полковник собрал всех американцев, приказал им оставаться в школе и пригрозил наказанием за попытки грабежа. Новость о том, что Матц бежал, распространилась молниеносно, и через несколько минут бургомистр уже был назначен главным ответственным за продовольствие и снабжение пленных всем необходимым. Следом подошли два пленных польских солдата и предложили помощь 185-ти поляков. Фуллер взял их под свое начало, а через несколько минут записал в список еще 17 французских военнопленных, среди которых один говорил по-русски. В ратуше Фуллер установил командный пункт для своей растущей «армии» и приказал собрать и принести все имеющееся в городке оружие. Вооружившись, он приготовился защищать Вугартен от пришельцев — как немцев, так и русских.

Трое из группы Фуллера уже сражались с немцами. Подполковнику Дойлу Ярдли и еще двоим американцам удалось сбежать за неделю до описываемых событий. Их встретило танковое подразделение Красной Армии. Командир крепко обнял Ярдли, похлопал его по плечу и сказал: "Американцы, Рузвельт, Черчилль, Сталин, «студебеккер», «шевроле» — очень хорошо!". Он дал американцам водки, еды, одеяла и настоял, чтобы они присоединились к их батальону и сражались с немцами как хорошие союзники.

29 января трое американцев уже находились недалеко от Вугартена, принимая участие в танковом наступлении русских. Неожиданно в небе появились три Ме-109 и стали пикировать на колонну танков. К большому изумлению русских, которые беззаботно стояли на дороге и стреляли по самолетам из винтовок, автоматов и даже пистолетов, американцы инстинктивно попрыгали в траншею. Затем колонна продолжала движение, оставив погибших на дороге, и скоро вступила в деревню Кройц, где русские пехотинцы уничтожали последние очаги сопротивления.

К вечеру полковник Фуллер и его подчиненные превратили Вугартен в опорный пункт. Кроме двадцати шести винтовок и двух пулеметов, брошенных Матцем и его людьми, у жителей деревни конфисковали ружья, пистолеты и даже сабли. Фуллер вооружил американцев и 185 поляков и выставил охрану вокруг населенного пункта. К востоку от деревни были отрыты стрелковые ячейки и установлены два пулемета. К девяти часам бойцы уже успели отпугнуть несколько организованных отрядов немцев и взяли в плен тридцать шесть отставших солдат.

Час спустя Фуллер, лейтенант Крейг Кэмпбелл и Хегель, спавшие на втором этаже ратуши, были разбужены стрельбой. Фуллер выглянул в окно и увидел, как мимо прогромыхало около десятка закопченных танков. На немецкие они не были похожи — танки имели очертания американских «шерманнов». Не успели мужчины одеться, как услышали стук в парадную дверь и крики.

— Говорят не на немецком, — сказал Кэмпбелл.

— Мне кажется, это русские, — отозвался Фуллер, — откройте дверь.

По лестницам уже был слышен топот, и Хегель начал кричать: "Американский! Американский!".

Дверь широко распахнулась, и несколько русских солдат наставили автоматы прямо в животы хозяев, Фуллер показывал жестом на дом напротив. Наконец советские солдаты поняли, и в комнату ввели Алекса Бертена, французского военнопленного, который говорил по-русски. Когда старшему по званию в группе русских, капитану Марчуку, сказали, что все трое в этом доме американцы, тот саркастически расхохотался. "Как американцы могли оказаться на Восточном фронте, да еще впереди русских?" — спросил он и еще больше уперся стволом автомата в живот Фуллеру.

Бертен объяснил ситуацию, и капитан по-медвежьи обнял полковника, поцеловал его в щеку и сказал, что американцы могут просить всего, чего пожелают. Фуллер сказал, что ему требуются немецкие патроны и свечи. Кроме того, он хотел освободиться от тридцати шести пленных немцев. Капитан пообещал их забрать и снова попытался поцеловать Фуллера. Затем он сказал, что для всех немецких гражданских лиц устанавливается комендантский час, и Фуллер дал команду привести бургомистра. Тот с радостью согласился сотрудничать, сказав, что отправит людей оповестить жителей об изменениях, и поспешил удалиться.

Внезапно послышалась пулеметная очередь, и Фуллер выскочил на улицу. Бургомистр лежал на снегу, смертельно раненный в голову. В ответ на негодование Фуллера капитан Марчук только добродушно посмеялся. "Мы расстреливаем всех бургомистров", — сказал он.

Оба представителя союзных армий направились к центральной площади, где вокруг церкви стояли советские танки — американские «шерманны», полученные по ленд-лизу. Тридцать шесть немецких пленных, один из которых имел серьезное ранение и сидел в кресле-качалке, были выведены из подвала. Капитан снова стал обнимать полковника, и в этот момент опять раздались выстрелы. Фуллер обернулся и увидел, как тяжелораненый обмяк и умер.

"Это нарушение военного кодекса! — возмутился Фуллер. — Я доложу об этом вашему начальнику".

Когда Бертен перевел, Марчук только ухмыльнулся. "Скажи полковнику, что в городе мы нацистов больше стрелять не будем. Теперь мы будем выводить их в поле". По всему Вугартену русские пили водку, отмечая встречу с американцами. Негодование Фуллера тем не менее произвело на них впечатление. Хотя они кутили и ломали мебель, это наверняка была единственная из всех захваченных деревень на всем Восточном фронте, где в ту ночь не изнасиловали ни одной женщины. Только в одном доме был совершен акт насилия. Русские солдаты нашли портрет Гитлера, украшенный для празднования двенадцатой годовщины его прихода к власти, которая должна была отмечаться на следующий день, и расстреляли всех десятерых членов семьи.[7]

Глава 2

За пять минут до полуночи

Около пяти часов утра 30 января огромный «скаймастер» — транспортный самолет ВВС США С-54 — приземлился на взлетно-посадочную полосу острова Мальта. Он доставил Уинстона Черчилля и других британских высокопоставленных лиц на «Крикет», кодовое название четырехдневной конференции с американскими военными и политическими лидерами перед встречей Большой Тройки в Ялте.

Губернатор Мальты, главнокомандующий Средиземноморскими силами и многие другие уже собрались в аэропорту, когда личный помощник Черчилля капитан третьего ранга К. Р. Томпсон, набросив куртку поверх пижамы, выглянул из двери самолета. К своему смущению, он обнаружил, что его освещают мощные прожектора. Он еще более смутился, когда узнал, что губернатор Мальты ожидал их на холоде в течение часа — в телеграмме время прибытия Черчилля было указано по Гринвичу.

Генерал Джордж К. Маршалл, начальник штаба сухопутных войск США, также не спал. За час до встречи в аэропорту сержант английской армии, проявляя рвение, доставил пакет с надписью "очень срочно". Это было выгравированное приглашение на ужин к губернатору на вечер следующего дня, и ответ требовалось дать незамедлительно.

В десять часов Маршалл и другие высшие офицеры Объединенного комитета начальников штабов встретились в доме "Монтгомери Хаус" в г. Валлетта, столице Мальты, чтобы решить, какую позицию занять на первой официальной встрече «Крикета». После нескольких шуток, отпущенных по поводу предрассветных приглашений, и невзирая на досаду, связанную с ледяным холодом в залах, они начали обсуждать самый главный военный вопрос, который предстояло решить на конференции: стратегия действий в последние месяцы войны на Западном фронте.

Еще со времени высадки союзных войск в Нормандии, через несколько дней после того, как бомба Штауфенберга едва не убила Гитлера, между англичанами и американцами возникли серьезные разногласия, связанные с вторжением в Германию. Из своего штаба, находящегося во Франции, фельдмаршал Бернард Монтгомери, командующий 21-й группой армий, настаивал на броске в северную Германию через Рур — под его руководством. В дополнение к его собственным войскам ему требовалась 1-я американская армия. Полевые командиры с такой же настойчивостью убеждали, что следует начать наступление на юге, в направлении Франкфурта-на-Майне. В ситуации, когда немецкие армии беспорядочно отходили, англичане и американцы считали, и не без основания, что к концу 1944 года они смогут одержать полную победу, если им развяжут руки. Однако Верховный главнокомандующий, генерал армии Дуайт Эйзенхауэр, был в большей степени военным государственным деятелем, чем полевым командиром. Он пошел на компромисс: Монтгомери получил приказ нанести основной удар на севере с обеспечением Первоочередного снабжения, а генерал-лейтенанту Джорджу С. Паттону, командовавшему 3-ей армией США, позволил продолжить наступление на юге, но на ограниченных участках.

В результате этих действий союзники продвинулись на восточном направлении и в сентябре дошли до границы Германии, где и были остановлены в связи с недостатком ресурсов. На протяжении последующих трех месяцев на этом фронте не произошло ничего примечательного, и Гитлер смог реорганизовать армии, уже сильно потрепанные во Франции, создав хорошо укрепленный оборонительный рубеж от Голландии до Швейцарии. Временное затишье также дало ему шанс начать собственное неожиданное наступление, в результате чего развернулось сражение в Арденнах. Внеся смятение в ряды американцев, немцы стали стремительно развивать наступление вплоть до реки Маас, и хотя после этого гитлеровцев отбросили назад к границам Германии, тем не менее воинский дух американцев упал, а их престижу был также нанесен большой урон.

Спор, начатый Монтгомери, принял более резкие формы во время Арденнского сражения, когда Эйзенхауэр вдруг передал северный участок боевых действий в Арденнах фельдмаршалу. Брэдли[8] был шокирован, узнав, что у него забирают половину войск, когда, по его мнению, ситуация находится под контролем, и пришел в ярость, когда Монтгомери после победы сообщил журналистам, что именно он сотворил порядок из хаоса. Брэдли понимал, что Монтгомери преувеличил свою роль и "сыграл на нашем поражении в Арденнах".

Осознавая неприятность сложившейся ситуации, Эйзенхауэр разработал окончательный план вторжения в Германию. Основные его положения оставались такими же, как и предыдущей осенью: расположить войска на всем протяжении границы с Германией, от Голландии до Швейцарии. На северном участке располагалась 21-я группа армий Монтгомери, состоявшая из 1-й канадской армии, 2-й британской и 9-й американской армий. Далее шла 12-я группа армий под командованием Брэдли, в которую входили 1-я и 3-я американские армии. На юге находилась 6-я группа армий под командованием генерал-лейтенанта Джекоба Л. Деверса, в которую входили 7-я американская армия и 1-я французская.

Такова была предыстория вопроса, по которому собрались начальники американского штаба, выслушивая стратегию Верховного главнокомандующего в изложении начальника штаба Эйзенхауэра генерал-лейтенанта Уолтера Беделла Смита. Согласно этой стратегии Монтгомери предстояло вести наступление на основном направлении в Руре; 12-я группа армий Брэдли наступала на втором важном направлении, на юге в районе Франкфурта-на-Майне. Время операции тщательно выверялось, и союзникам следовало стремительно продвигаться вглубь территории Германии, пользуясь моментом, когда Красная Армия наносила немцам тяжелые удары на Восточном фронте.

К полудню к американцам присоединились начальники штабов британской армии, все вместе сформировавшие Объединенный штаб, ответственный за боевые действия на Западном фронте. Фельдмаршал Алан Брук, стоявший в оппозиции к Маршаллу, стал вести совещание. Внешне само очарование, он сохранил все свои едкие замечания для дневника, который регулярно вел. Он был уверен, что гораздо лучше Эйзенхауэра знает, как выиграть войну, но делал все возможное, чтобы скрыть свои сомнения от Верховного главнокомандующего. Однако для его близких друзей не было секретом, что он считает Эйзенхауэра человеком, на которого влияет тот, кто разговаривал с ним последним. Брук также сдержанно относился к Маршаллу и предпочел бы, чтобы возглавил штаб американской армии Маккартур — по его мнению, самый лучший генерал.

Он внимательно слушал основные положения плана Эйзенхауэра, о которых докладывал Смит, постоянно думая о том, что так называемый "вторичный удар" по значимости так же важен, как и главное наступление Монтгомери. Наконец он ненавязчиво заметил, что англичане считают, что у союзников недостаточно сил для двух крупных операций и что следует, таким образом, сделать выбор. Из двух главных ударов наступление Монтгомери было признано самым обещающим.

Смит с раздражительностью, усиленной язвой, заметил, что Эйзенхауэр собирается выделить Монтгомери все части и подразделения, с тыловым обеспечением — тридцать шесть дивизий и десять в резерве, — и добавил, что "южное продвижение вперед никто не противопоставляет северному наступлению". Это высказывание еще больше укрепило Брука в его сомнениях. Он сказал, что приветствует такое объяснение, но по-прежнему полагал, что наступление Брэдли может отвлечь слишком много сил на севере и в результате Монтгомери увязнет. Маршалл явно раздражался все больше и больше. Стараясь скрыть свое недовольство, он сказал — как уже говорили многие американские генералы до него, — что опасно полагаться только на один маломощный удар по Берлину. Он считал существенным иметь запасной вариант наступления, если продвижение Монтгомери замедлится.

Теперь британцы практически уверились, что американцы втайне готовят второй главный удар, и начали резко критиковать план Эйзенхауэра, по которому все силы союзников сосредотачивались на Рейне, а затем одновременно форсировали реку. Язвительный Смит заметил, что Эйзенхауэр раньше не имел намерений очистить от немцев весь район к западу от Рейна, еще до его форсирования. Генерал-майор Гарольд Булл, занимавшийся оперативными вопросами, тихим голосом подтвердил это. Не планировалось сосредоточение войск на Рейне, если это предполагало задержку. Но в душе Брук по-прежнему был убежден, что это будет использовано как оправдание для отмены общего наступления на всей протяженности Рейна, вместо того чтобы сконцентрировать все силы на наступлении Монтгомери. Брук считал, что любая вспомогательная операция с участием Джорджа Паттона наверняка перейдет в разряд главных, и поэтому вежливо, но твердо предложил на данном этапе Объединенному штабу не утверждать план Эйзенхауэра, а просто принять его к сведению.

Вопрос был отложен. Как только совещание закончилось, Беделл Смит отправил Эйзенхауэру телеграмму в Версаль: Представители британского штаба настаивают на заключении договоренности о сосредоточении главных усилий на севере, а вам не следует откладывать другие операции до тех пор, пока вы не уничтожите всех немцев к западу от Рейна…

Пока продолжались дебаты, политические лидеры обеих стран находились на борту кораблей. Черчилль на корабле Ее Величества «Орион», находящемся в гавани Валлетты, где он слег с высокой температурой. Президент Рузвельт обосновался на новом крейсере «Куинси» в трех днях пути от Мальты. Он считал, что одного дня участия в «Крикете» будет достаточно, поскольку ему не хотелось вступать в продолжительные дебаты с Черчиллем по поводу предложения премьера прорваться через Балканы к Вене и Праге.

Президент отмечал шестьдесят третий день рождения, и его единственная дочь миссис Анна Беттигер организовала в его честь празднование. В Соединенных Штатах день рождения президента также отмечался "Маршем десятицентовиков" — самым любимым благотворительным мероприятием Рузвельта.

День 30 января отмечался также и в Германии. В 1933 году, в том же году, когда Рузвельт вступил в должность президента на свой первый срок, президент Пауль фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера канцлером Германии. Двенадцать лет спустя партийные лидеры на всех фронтах должны были рассказывать своим подчиненным о радужных перспективах, ждущих их впереди, и убеждать, что войну все еще можно выиграть. Обергруппенфюрер СС Карл Вольф, главный уполномоченный СС при группе армий «Ц» в Италии, собрал в своей резиденции всех ключевых лиц.

В прошлом адъютант Гиммлера, большой, энергичный и простоватый человек, горячо веривший в национал-социализм и настолько близкий к рейхсфюреру Гиммлеру, что мог подписывать свои письма ему «Вольфчик». Когда же Вольф посмотрел на речь, которую ему предстояло произнести, а в ней содержались такие слова, как "окончательная победа", то они застряли у него в горле. Как можно победить в войне, если чудес не бывает? Вольф произнес импровизированную речь, в которой даже не упоминалось о грядущих светлых днях.

Еще не закончив свое выступление, Вольф принял, пожалуй, самое главное решение в своей жизни: он встретится со своим шефом, Гиммлером, и потребует прямого ответа на вопрос: куда делись обещанные изумительные самолеты и чудесное оружие, которые, как обещал Гитлер, должны были принести победу? И если Гиммлер не сможет ответить на этот вопрос, то он спросит фюрера, а если и тогда ответ будет уклончивый, то он будет настаивать на заключении мира на почетных условиях. У него развилось чувство глубокого уважения к жителям Италии. Зачем они должны страдать? Зачем напрасно погибать солдатам СС и вермахта?

Из телефонного звонка в штаб Гиммлера Вольф выяснил, что рейхсфюрер находится далеко на востоке, где командует группой армий «Висла», но если есть необходимость, то в ближайшем будущем можно организовать с ним встречу. Вольф сообщил, что прилетит в Германию через несколько дней.

После обеда Мартин Борман, заместитель председателя нацистской партии и человек, от которого Гитлер зависел в наивысшей степени, написал очередное сентиментальное письмо своей "дорогой маленькой мамочке", фрау Борман, жившей недалеко от Берхтесгадена, где у них имелся свой дом. Он посоветовал ей сделать запасы сушеных овощей и, "скажем, килограмм двадцать пять меда", в своем письме он рассказал ей и о зверствах, творящихся на востоке:

"Большевики свирепствуют повсюду. Для них изнасиловать женщину что анекдот рассказать, а массовые расстрелы, особенно в сельской местности, происходят ежедневно. Ты с детьми никогда не должна попасть в лапы этих диких зверей, но я надеюсь, что такая опасность нам не будет грозить и фюреру удастся отбить удар, как он делал это и прежде. Среди тех двух-трех миллионов, что вынуждены бросить свои очаги, царит самая неописуемая нищета. Дети умирают от голода и холода. Единственное, что мы можем сделать, так это стиснуть зубы и сражаться еще более яростно ради спасения остальных наших людей и построить новую оборонительную линию. Успех должен прийти к нам.

Твой самый преданный М.".

Среди немцев, о которых писал Борман, были те, кто пытался добраться в Германию по морю на четырех кораблях. Имея конечным пунктом назначения порт неподалеку от Гамбурга, конвой огибал полуостров Хель и выходил из Данцигской бухты[9] в Балтийское море. Самый большой из кораблей, "Вильгельм Густлофф" водоизмещением 25000 тонн никогда прежде не перевозил такого количества пассажиров: 1500 молодых подводников из учебного подразделения и 8000 гражданских лиц — в восемь раз больше, чем число пассажиров на «Лузитании». Никто точно не мог сказать, сколько отчаявшихся беженцев село на корабль в Данциге. Хотя у каждого пассажира должен был иметься билет и необходимые бумаги эвакуированного, сотни людей проникли на борт нелегально. Некоторые мужчины спрятались в ящиках или переоделись в женское платье. Доходило до того, что люди шли на самые бесстыдные поступки, чтобы не попасть к русским. В Пиллау, где на борт разрешалось подняться только взрослым с детьми, некоторые матери передавали своих детей с палубы на пристань своим родственникам. Один и тот же ребенок использовался вместо билета по нескольку раз. В суматохе некоторые грудные дети падали в воду, других похищали чужие люди.

"Вильгельм Густлофф" уплывал на запад в неспокойное Балтийское море. Мужчина среднего возраста по имени Пауль Ушдравайт вышел на палубу. Он был одним из самых отважных административных руководителей Восточной Пруссии, который не подчинился приказу гауляйтера Коха и дал людям возможность эвакуироваться из городов. Сам он со своим шофером Рихардом Фабианом едва успел уйти от наступавших войск Красной Армии.

Корабли шли вдоль берегов Померании, чтобы избежать встречи с русскими подводными лодками, но "Вильгельм Густлофф" забрал слишком много мористее и теперь шел один, если не считать одинокого минного тральщика. Ушдравайт посмотрел в сторону, где должны были плыть другие корабли конвоя, но, кроме минного тральщика, ничего не увидел. Он был рад тому, что заблаговременно проверил корабль в поисках наилучшего места для спасения в том случае, если корабль будет торпедирован и пойдет ко дну. Именно в этот момент капитан объявил по громкоговорителю, что мужчины должны отдать свои спасательные жилеты — их не хватало — женщинам и детям. Было запрещено включать радиоприемники и фонарики.

Балтийское море было неспокойно, и большая часть детей и женщин страдали от морской болезни. Поскольку к поручням подходить запрещалось, зловоние скоро стало просто невыносимым. Детей и женщин перевели в центральную часть корабля, где не так укачивало. Ушдравайт нашел свободный стул и сел. За последнюю неделю он почти не спал. В полудреме он размышлял о том, увидит ли снова свою жену, доплывет ли до Германии и накажут ли его за неподчинение приказу Коха.

Корабль продолжал плыть на запад, находясь в двадцати пяти милях от берега Померании. Горели бортовые огни, выделяя контур "Вильгельма Густлоффа" на фоне черной Балтики. В 9 часов 10 минут Ушдравайт проснулся от глухого мощного взрыва. Спросонок он никак не мог сообразить, где находится, и в этот момент прозвучал второй взрыв. Мимо пробежал его шофер Фабиан, не обращая внимания на крик Ушдравайта. Затем прозвучал третий взрыв, и огни, которые следовало отключить еще несколько часов назад, наконец погасли.

Ушдравайт вначале подумал, что их бомбят, но потом заметил по левому борту силуэт подводной лодки и понял, что их корабль торпедирован. Он почти вслепую спустился в темный проход вниз, каким-то чудом разыскал свой багаж, из которого достал меховую охотничью куртку, лыжную шапку, пистолет и сумку с официальными документами. Затем он открыл иллюминатор и прыгнул вниз на прогулочную палубу. Здесь было не так темно и он увидел, что какой-то мужчина пытается рубить зеркальное стекло стулом, но оно не поддается. Ушдравайт нашел дверь, ведущую в носовую часть корабля, побежал туда и увидел обезумевшую толпу, бегущую на палубу без спасательных поясов. В давке у дверей мужчины ожесточенно пробивали себе путь среди истерических групп женщин и детей, которых молотили кулаками и отталкивали от прохода. Офицеры попытались совладать с паникой. Они угрожающе размахивали пистолетами, но так и не осмелились стрелять, и в результате толпа попросту смела их.

Корабль накренился на правый борт на 25 градусов. В машинном отделении моряки еще продолжали оставаться на своих местах, другие члены экипажа задраивали перегородки и включили помпы. На палубе экипаж спускал на воду спасательные шлюпки по левому борту, но шлюпбалки намертво заклинило. Обезумевшие пассажиры пробегали мимо моряков и бросались в шлюпки.

На корме Ушдравайт увидел, как в воздух запустили красные ракеты сигнал бедствия, — и у него появилась надежда, что к ним скоро придут на помощь, а внизу творилось что-то неописуемое: сотни пассажиров с отчаянными криками карабкались на вздымающуюся корму.

Ушдравайт побежал вверх по лестнице к оставшимся лодкам. Прямо перед ним упала металлическая балка, он отпрыгнул назад и направился в обход мостика. "Вильгельм Густлофф" вдруг накренился, и Ушдравайт услышал еще более громкие крики. Он обернулся назад и увидел, как женщин из перевернувшейся лодки поглотила черная морская пучина.

Кто-то ухватил его за руку. Это была женщина, с которой он разговаривал еще на пирсе. На руках она держала ребенка, и еще двое детей стояли, уцепившись за ее юбку. "Помогите! — закричала женщина. — Вы мужчина, вы должны знать, что мне делать!" Ушдравайту ничего не приходило в голову. Все спасательные шлюпки уже убрали, но тут он вспомнил о надувных плотах. "Не отходите от меня, — сказал он. — Я постараюсь спасти вас и детей на плоту".

"Вы с ума сошли! Я не могу брать детей в ледяную воду, — женщина с негодованием посмотрела на него. — Вы, мужчины, беспомощно стоите, не знаете, что предпринять!" С расширенными от ужаса глазами она повела своих детей дальше.

Ее страх выбил Ушдравайта из колеи. Он посмотрел на бушующие волны. Было очень холодно. Температура опустилась ниже нуля. Донеслось несколько выстрелов, перекрывающих крики обреченных, и морская пена от набегавших волн обрызгала ему лицо. Ушдравайта обуял животный страх. Он не хотел умирать. Какое право он имел оставить свою жену совсем одну в этом мире? Наконец он совладал с собой. "Если умирать, то достойно, — подумал он про себя. Почему-то припомнилось, как морской офицер запрещал ему курить на борту, — тогда он еще заметил: "Если корабль будет тонуть, то тогда мне наверняка будет разрешено курить". Перед смертью он решил выкурить сигарету. Через несколько затяжек он выбросил ее за борт, достал вторую и нервно выбросил ее. Третью сигарету он выкурил до конца.

— Как вы можете курить в такой момент? — спросил кто-то с возмущением. Этим человеком оказался какой-то высокопоставленный офицер-тыловик с Железным Крестом.

— Закурите и вы. Очень скоро все закончится.

Офицер посмотрел на него как на сумасшедшего, что-то произнес сквозь зубы и исчез. Моряк, стоявший у поручня, сбросил с себя одежду и бросился в воду. В полумраке к Ушдравайту приблизилась высокая фигура человека, оказавшегося курсантом учебного подразделения подводных лодок. У него был бледный вид и широко раскрытые глаза. Он жестом показал на свое бедро, из которого торчала кость; на покрытую льдом палубу капала кровь.

"Что с тобой произошло, сынок?" — спросил Ушдравайт.

"Я был там, внизу, когда… произошел взрыв. Теперь мне конец. Черт! Он медленно пошел дальше, повернулся и добавил: — Там, внизу… тысячи утонули как крысы… скоро и я лягу набок".

На помощь шли три судна: два эсминца — Т-36 и «Люве» — и баржа. Командир Т-36 капитан Геринг засек тонущий корабль около десяти часов вечера. Он стал подводить эсминец ближе и заметил, как к "Вильгельму Густлоффу" приближается баржа. Качка была такой сильной, что оба судна стали ударяться друг о друга бортами. Люди прыгали в панике с верхних палуб лайнера на качающуюся баржу. Кому-то удавалось приземлиться удачно, многие попадали между двумя судами, и их раздавило. Геринг понял, что подходить к терпящему бедствие судну бессмысленно — огромный лайнер просто сомнет борта его эсминца. Единственное, что ему оставалось, — это держаться рядом и подбирать людей из воды. Он отдал команду отключить двигатели, чтобы эхолот смог обнаружить подводные лодки противника, которые наверняка держались под водой, выискивая свои очередные жертвы.

Не зная, что им на помощь пришли корабли, Ушдравайт крепко прижался к поручням, чтобы не упасть за борт накренившегося корабля. Нос "Вильгельма Густлоффа" уже почти погрузился в воду. Ушдравайт заметил какого-то офицера и крикнул: "Теперь все". Офицер подполз поближе, это был тот самый офицер, который запрещал ему курить. "Ничего, спасемся", — бросил он в ответ. Ползите на корму и хватайте плот, который мы будем вам толкать. Быстрее, иначе будет слишком поздно".

Ушдравайт стал осторожно спускаться вниз под страшные порывы ветра. На скользкой палубе он не удержался на ногах и ударился о поручни. «Быстрее», — закричал он. Лейтенант и три курсанта вытащили плот и стали подавать его Ушдравайту. Замерзший как глыба льда плот ударил Ушдравайта по голени, и только грубые ботинки спасли его от перелома костей. Боли Ушдравайт даже не почувствовал.

В тот момент, когда пятеро мужчин подбирали спасательный плот, большая волна накрыла их, бросив на окно мостика. За этим окном Ушдравайт увидел, как на него словно из аквариума смотрят люди с широко раскрытыми глазами. Все происходило как в странном сне. Следующая волна выбросила Ушдравайта в море. Обжигающая ледяная вода подействовала на него отрезвляюще, дав ему прилив энергии, и он быстро поплыл к дрейфующему плоту. На удивление, исчезло чувство страха. Всем пятерым удалось уцепиться за спасательное средство.

"Гребите, гребите, мы плывем прямо в кильватер", — закричал лейтенант. Пятеро мужчин держались одной рукой за плот, а другой судорожно гребли. Когда им удалось отплыть метров на пятьдесят, меховая куртка и ботинки Ушдравайта стали тянуть его ко дну. Он захотел подняться на плот, но лейтенант сказал ему, что следует отплыть еще метров на пятьдесят.

Наконец все пятеро с трудом залезли на плот, и впервые Ушдравайт подумал, что ему, похоже, удалось спастись. Он обернулся туда, где, высоко задрав корму, под воду уходил корабль, похожий на наклонившуюся башню. Слышались крики сотен женщин и детей. Эти душераздирающие вопли едва не свели его с ума. Наступил самый страшный момент ночной драмы.

Нос корабля уходил все глубже и глубже под воду, он весь дрожал. Перегородки не выдерживали давления и ломались. Вода стала проникать на нижние палубы. "Вильгельм Густлофф" медленно перевернулся и лег на бок. Крики гибнущих детей становились все более невыносимыми. Ушдравайт с искаженным лицом также стал пронзительно кричать: "Если это не закончится…". Лейтенант крепко сжал его плечо.

Пятеро мужчин смотрели, как корабль уходит все глубже и глубже под воду… и наконец совсем скрылся под водой.