Помоги проекту - поделись книгой:
Если рабочий чин дивизии получил на работах какое-либо увечье, связанное с потерей трудоспособности, то секции принимали на себя заботы об устройстве его на правительственные субсидии существующих в стране законоположений. Главному командованию в отношении частей Кубанской дивизии приходилось нести лишь дополнительные расходы на улучшение быта работающих. Части снабжались газетами, различным учебным и информационным материалом, библиотеки пополнялись книгами, организовывалось чтение лекций, сообщений. Впоследствии, с переходом некоторых групп частей дивизии на новые работы, несколько менялись установленные вначале нормы и условия оплаты их труда, то в ту, то в другую сторону. Однако эти колебания не изменили существенно первоначальное положение.
Только вопрос обеспечения семейных денежной помощью от учреждений, дававших работу, на некоторых работах получил отрицательное решение, и заботы о них в этом случае перекладывались полностью на нас.
Первое время по прибытии в Сербию части Кубанской дивизии жили в палатках, вывезенных из военных лагерей. С наступлением же осенних холодов везде было приступлено к сооружению землянок, которые к зиме были всюду отстроены из материала, предоставленного секциями. Только в тех местах, где не хватало необходимого материала или где работы производились в районе значительных селений, части были расквартированы в частных домах с весьма незначительной оплатой помещений – самими работающими. Плата за помещение в месяц с человека не превышала 3–5 динар.
В некоторых более тяжелых условиях находились первое время по прибытии в Сербию части Технического полка 1-го армейского корпуса, переброшенного из Галлиполи с последним эшелоном. Самый приезд их в глубокое осеннее время и постановка их на железнодорожные работы в район Горно-Милоновац, где предпринимателями работ заранее ничего не было подготовлено к приему значительного числа рабочих, не позволил им сразу создать себе сносных условий жизни. С большим трудом устраивались эти части на зиму, и только к весне им удалось устранить все недочеты.
Впоследствии их удалось устроить на работах в районе Белграда, где условия работы были сходны с теми, которые существовали в частях Кубанской дивизии. Все эти части, с самого начала поставленные на работы, к концу первого года оказались, по сравнению с другими, в наилучших условиях и более других обеспечены материально. Отношения с сербскими инженерами и другими представителями рабочих или строительных секций поддерживались отличные. Большое значение имело при этом то обстоятельство, что работоспособность казаков этой дивизии, в сравнении с обыкновенными сербскими рабочими, стояла неизмеримо выше, благодаря чему многие работы были закончены значительно ранее, чем это было намечено при строительных предположениях. Некоторые затруднения в первое время вызывали заботы о поддержании в должном виде обмундирования. На некоторых работах верхнее платье изнашивалось очень быстро, и своевременная и дешевая починка его приобретала большое значение. Мы посильно помогали казакам, выдавая что могли из сохранившихся у нас запасов обмундирования, и затем во всех частях были налажены разного рода починочные мастерские, которые со временем расширили свою деятельность и обслуживали местное население. Появившиеся вскоре у казаков свободные деньги пробудили почти везде желание восстановить свою военную форму. В праздничные дни и на различных смотрах, полковых молебствиях и обедах, по случаю старых войсковых праздников, казаки оказались поголовно и по форме одетыми. Во время пребывания Кубанской дивизии на территории Сербии руками ее казаков был создан целый ряд грандиозных сооружений.
Все созданное их трудом должно явиться памятником Русской Армии на землях братского народа. Частями дивизии к концу 1923 года было закончено сооружение прекрасного шоссе Карбовац – Васильград, протяжением в 40 километров по прямой линии, в горной местности, с перевалами Босна-Кобыла, высотой около 1950 метров, и участка железной дороги Ниш – Княжевац, произведенной в дикой местности, потребовавшей устройства значительного числа туннелей. Кроме того, ими производились работы по разработке лесных дорог в районе Чуп-рия – Сенький Рудник, по постройке казарм в Васильграде, организован целый ряд мастерских в Нише. Некоторые части дивизии перешли затем на постройку новой железнодорожной линии Топчидер— Крона. Продолжительное нахождение частей Кубанской дивизии на работах не оказало вредного влияния на их воинскую организацию, дисциплину и их военное воспитание. Сплоченность частей и крепость духа сохранились прежние, несмотря на совершенно исключительные для всякой военной организации условия их существования. Объезд генерала Врангеля в апреле 1922 года частей, находившихся на работах, восторженно встретил своего вождя, и разговоры его с офицерами и казаками произвели на него прекрасное впечатление. Блестящий внешний вид, сознательное отношение каждого к положению армии и твердое убеждение в необходимости полного единения были выявлены в полной мере.
В. Витковский63
Пребывание Русской Армии в Болгарии и коммунистическое движение в 1922–1923 годах64
После оставления Крыма в ноябре 1920 года Русская Армия была расположена в Галлиполи, на Лемносе, в Чаталдже и в других, более мелких лагерях Константинопольского района.
Главнокомандующим, генералом бароном П.Н. Врангелем, было достигнуто соглашение с французским правительством, по которому Франция приняла под свое покровительство русских, эвакуированных из Крыма, и в обеспечение своих расходов получила в залог наш военный и торговый флот.
Вскоре, с декабря месяца, начались всевозможные затруднения и трения с французскими властями, которые хотели как можно скорее распылить армию и расселить людей на постоянное жительство в разные страны, включая и возвращение в СССР.
Генерал Врангель решил обратиться к славянским странам, к Болгарии и Сербии, чтобы расселить там нашу армию. В это время там существовали наши русские посольства. В Болгарии посланником был А.М. Петряев. В Софии было управление нашего военного представителя. Представителями были сперва генерал штаба генерал-майор Романовский, а затем генерал штаба генерал-лейтенант Вязмитинов. Задача была весьма трудная, ибо много было препятствий как политического, так и финансового характера. В составлении договора с болгарским правительством с нашей стороны принял участие и начальник штаба Главнокомандующего, генерал П.Н. Шатилов.
Ниже приводится текст документа, подписанного в 1921 году.
«ВЫПИСКА ИЗ ДОГОВОРА О ПРИЕМЕ РУССКИХ ВОЙСК В БОЛГАРИЮ
РАЗДЕЛ 1. Прием, распределение и размещение.
А.
РАЗДЕЛ 2. Довольствие.
12) До прибытия и размещения по пунктам стоянок, а равно и первые несколько дней по прибытии, части обеспечиваются, где это возможно, горячей пищей и кипятком, распоряжением Штаба Болгарской Армии, а где невозможно, сразу становятся на собственное артельное довольствие. 13) Довольствие производится по обыкновенным кормовым окладам и по нормам продовольственного пайка, установленного для Болгарских войск. Эти нормы пайка и кормовых окладов сообщаются Штабом Болгарской Армии Русскому Военному Представителю для объявления частям отряда и к руководству. 14) Довольствие части ведут собственным попечением, получая авансы в месячном размере и производя закупки провианта. 15) Ввиду возможности недостатка у прибывающих частей котлов, ведер, черпаков, вилок и других подобных принадлежностей для приготовления и раздачи пищи, Штаб Болгарской Армии, в пределах возможности, снабжает части названным имуществом во временное пользование, выдавая таковые по описям и по просьбам командиров частей. 16) Для выдачи людям на руки денег на личные расходы (табак, мойка белья и пр. мелкие расходы) распоряжением Штаба Болгарской Армии отпускается ежемесячно, в начале каждого месяца, по письменным требованиям командиров частей о числе состоящих в части людей, аванс в размере 100 левов в месяц на каждого, состоящего в списках части чина. 17) Вся денежная отчетность частей производится приказами по частям и контролируется на общих основаниях поверочными комиссиями и Представителем Государственного Русского Контроля. 18) Все расчеты с Болгарскими довольствующими учреждениями производятся по соглашению Штаба Болгарской Армии с Русским Военным Представителем, на основании письменных документов и приказов по частям. 18) Всякого рода могущие быть недоразумения по вопросам довольствия или пожелания, не имеющие основных положений, разрешаются соглашением Начальника Штаба Болгарской Армии и Военного представителя Русской Армии с дополнительным объявлением такового болгарским и русским чинам.
РАЗДЕЛ 3. Применение к работам.
20) Русские части принимаются на территорию Болгарии на содержание за счет русских средств согласно вышеуказанного основного договора о порядке оплаты расходов – могут быть привлекаемы Болгарским Правительством в порядке особых частных соглашений с Военным Представителем Русской Армии, на неопасные для жизни и здоровья людей правительственные работы, с оплатой труда по средней рыночной рабочей цене, с выдачей одной половины заработной платы работающим и с зачислением другой половины заработной платы в основной фонд, на содержание людей. 21) Болгарское Правительство считает допустимым на указанных в п. 20 основаниях участие частей и отдельных команд на работах у населения в пределах районов стоянок частей, по обоюдному соглашению работодателя и командира части, с письменного разрешения Русского Военного Представителя. 22) В случае общественных бедствий (пожары, обвалы, наводнения) русские части на общегуманитарных началах принимают участие в оказании помощи населению по первому зову Болгарских военных властей безвозмездно.
Примечание: Русские части не могут принимать никакого участия во внутренних делах страны или в ее внешних недоразумениях, равно как и не могут быть привлекаемы в таких случаях кем бы то ни было».
Только осенью 1921 года, то есть почти через год после оставления нами Крыма, части армии стали покидать лагеря – Галлиполи, Лемнос, Чаталджи – и переселяться в Болгарию и Сербию. Перевозка закончилась в январе 1922 года.
В Болгарию прибыли: 1-й армейский корпус, под начальством генерала А.П. Кутепова, и Донской корпус, под начальством генерал-лейтенанта Ф.Ф. Абрамова. Из состава этих корпусов, из 1-го армейского – Кавалерийская дивизия и из Донского корпуса – Кубанская дивизия были направлены в Сербию.
Расположение в Болгарии было следующее.
Штаб 1-го армейского корпуса – город Велико-Тырново. Штаб 1-го пех. дивизии – город Свищов. Штаб Донского корпуса – город Старая Загора. Части корпусов были расположены по городам, в казармах, причем 1-го корпуса – преимущественно в Северной Болгарии, а Донского – в Южной.
Необходимо указать, что со времени оставления нами Крыма советская власть неизменно принимала все меры к тому, чтобы ухудшить положение нашей армии, внести разложение в воинскую среду и добиться возвращения в СССР возможно большего числа ее чинов.
Не достигнув желаемых результатов во время пребывания армии в Галлиполи и на Лемносе, большевики обратили особое внимание на Болгарию, куда прибыла наибольшая часть Русской Армии и где они считали более подходящими условия возможности воздействовать на болгарское правительство, развить коммунистическую пропаганду в стране и вместе с тем добиваться разложения частей Русской Армии. Для достижения своих гнусных целей большевики не стеснялись в деньгах и применении обычных для них средств – обмана, клеветы, подкупа и т. п.
Уже через несколько месяцев нашего пребывания в Болгарии, с весны 1922 года, стали сказываться результаты большевистской работы – начались всякого рода недоразумения, осложнения и придирки со стороны болгарских властей. Я постараюсь, по возможности в хронологическом порядке, отметить то, что нам пришлось испытывать и переживать под все усиливающимся влиянием большевистской деятельности.
На 2 апреля в штабе корпуса (Велико-Тырново) генерал Кутепов назначил съезд старших начальников. Предварительно некоторые из них прибыли ко мне в Свищов, и мы вместе выехали в Тырново. Со мною были: генерал-майоры Фок65, Буров66, Зинкевич67, Ползиков68, Баркалов69, Пешня, Скоблин70, Туркул71, Бредов и полковник Христофоров72. На рассвете 2 апреля, когда поезд наш приближался к станции Павлекени, произошло крушение поезда, вследствие того что были развинчены рельсы. Дело это было рук коммунистов, узнавших о поездке русских начальствующих лиц. К счастью, никто из нас не пострадал. В течение апреля мне, как заместителю генерала Кутепова, пришлось быть в Тырнове еще два раза, вследствие все осложнявшейся для нас обстановки.
В первых числах мая в Софии был произведен обыск у полковника Самохвалова, состоявшего в управлении нашего военного представителя, и затем последовал его арест. При этом обращение с ним было возмутительное, и он подвергался даже побоям.
12 мая генерал Кутепов был вызван болгарскими властями в Софию. Прибыв в военное министерство, к начальнику штаба Болгарской армии Генерального штаба полковнику Топилджикову (окончил в России Академию Генерального штаба), генерал Кутепов оказался арестованным. 14 мая туда же был вызван генерал Шатилов, также там арестованный.
15 мая я прибыл в штаб 1-го армейского корпуса (Велико-Тырново) и вступил во временное командование корпусом.
16 мая генералы Кутепов, Шатилов и наш военный представитель генерал-лейтенант Вязмитинов были высланы из Болгарии. Военным представителем был назначен военно-судебного ведомства генерал-лейтенант И.А. Ронжин.
15 мая болгары оцепили расположение Корниловского полка в Горно-Паничереве, произведя обыск. 16-го они произвели обыск в аптечном складе в Тырнове и в корпусном лазарете в Арбанасе.
Со всех концов Болгарии стали поступать донесения о всевозможных трениях, обысках и арестах. Затем последовало распоряжение болгарских властей о воспрещении чинам Русской Армии проезда по железной дороге без особого на то разрешения властей.
19 июня было получено распоряжение генерала Врангеля о принятии мер к постановке чинов нашей армии на частные работы ввиду материальных затруднений командования.
23 июня заболел начальник штаба корпуса Генерального штаба генерал-майор Штейфон73 и был отправлен в госпиталь на Шипку. Врид начальника штаба я назначил Генштаба генерал-майора Бредова, который прибыл из Свищова 26 июня.
3 июля был произведен обыск в Горной Джумае в Корниловском военном училище, и затем были арестованы и высланы из Болгарии начальник училища Генштаба генерал-майор Георгиевич со старшими чинами училища, в числе 7 человек.
4 июля я выезжал в Софию, где совместно с генералом Е.К. Миллером, командированным туда генералом Врангелем, нашим посланником А.М. Петряевым и генералом Ронжиным нами принимались меры к прекращению творившегося произвола и насилий. К сожалению, наши усилия не имели успеха.
6 июля обыск в городе Белоградчике, в Марковском полку, арест и высылка командира полка генерал-майора Пешни с 12 старшими офицерами. По донесению вступившего во временное командование полковника Емельянова, население города Белоградчика отнеслось очень сочувственно к нам, пыталось даже протестовать, а провожая наших арестованных на вокзале, бросало им цветы.
16 июля в Тырнове болгарские жандармы напали на группу юнкеров Сергиевского артиллерийского училища. В результате нападения юнкер Аабода был убит и 4 юнкера было ранено.
В таких тяжелых условиях приходилось проводить устройство наших чинов на частные работы. Чины корпуса устраивались главным образом на тяжелые работы, преимущественно на шахты, наибольшая из которых была угольная шахта «Мина Перник» к югу от Софии.
Нельзя не отметить, что дисциплина и поведение наших воинских чинов оставались на высоте. Связь со всеми частями корпуса поддерживалась, несмотря на трудности, всевозможными средствами. Для сохранения организационных начал и связи повсеместно образовывались партии отдельных войсковых частей и группы корпуса, со старшими партий и начальниками групп, по назначению.
Отношение к нам болгарского населения в массе оставалось все время хорошее, и только власти на местах, исполняя распоряжения свыше, создавали чрезвычайно тяжелое для нас положение.
Большевикам удалось очень быстро подкупить власть имущих, во главе с премьер-министром Стамболийским, доказательства чего были обнаружены и подтверждены последующим болгарским правительством, сменившим коммунистов 12 июня 1923 года.
Произвол и насилия продолжались и увеличивались. 24 августа было получено донесение от Корниловского полка (Горно-Паничерево) и от Технического батальона (Шумен) о требовании снять форму. 31 августа в Нова-Загоре были избиты 9 молодых офицеров Николаевского инженерного училища. В начале сентября были случаи задержания выдачи корреспонденции, адресованной штабу корпуса.
2 сентября в Велико-Тырнове был арестован инспектор классов Сергиевского артиллерийского училища, полковник Безак74, с несколькими офицерами, без предъявления какого-либо обвинения, и все были отправлены в Варну.
6 сентября днем, когда я находился в штабе корпуса, расположенном в болгарских казармах в Велико-Тырнове, внезапно явился вооруженный отряд болгарской полиции, арестовал меня и всех чинов штаба и опечатал помещение штаба.
7 и 8 сентября я находился под домашним арестом, у себя на квартире, где у меня был произведен обыск, причем были взяты все находившиеся у меня бумаги и сложены в один общий пакет. 9-го я был переведен под стражей в жандармерию, а с вечерним поездом меня и чинов штаба, в числе 45, отправили в Софию. Ко мне был приставлен болгарский офицер, подпоручик Балабанский.
В Софию мы прибыли 10 сентября утром. С вокзала, по указанию болгарского офицера, вместе с ним я отправился в военное министерство. У подпоручика Балабанского был с собой опечатанный пакет взятых у меня бумаг. По прибытии в военное министерство пришлось некоторое время ждать, а затем меня провели к начальнику штаба Болгарской армии Генштаба полковнику Топилджикову, причем я сразу обратил внимание на то, что на письменном столе последнего находился пакет с моими бумагами, уже распечатанный. Встретил меня полковник Топилджиков довольно сухо и затем, перебирая мои бумаги, задал мне вопрос: «Что это опять у вас?» – на что я ответил, что не у нас, а у них происходит что-то совершенно непонятное, и высказал свое возмущение действиями болгарских властей. Полковник сказал мне, что имеются документы, доказывающие наше участие во внутренних делах Болгарии, и при этом показал мне две бумаги из числа взятых у меня при обыске. На одной была подпись генерала Шатилова и печать штаба Главнокомандующего, на другой подпись генерал-майора Бредова, и на них значилась моя пометка в виде буквы «В». Прочитав содержание этих бумаг, совершенно бессмысленных с нашей точки зрения, и увидев скверно подделанное мое «В», я сразу понял, что это были фальшивые бумаги с подделанными подписями и печатью, подсунутые во взятые у меня при обыске бумаги. Я сейчас же с возмущением сказал об этом полковнику Топилджикову. После некоторых дополнительных объяснений между нами полковник стал несколько сдавать свои позиции, я же настаивал на производстве расследования по этому делу. Затем мне было сказано, что все мы, прибывшие из Велико-Тырнова, освобождаемся, но на условиях оставаться в Софии без права выезда, впредь до особого распоряжения. Будучи на свободе, я в тот же день посетил нашего посланника Петряева и генералов Миллера и Ронжина. Решено было действовать.
11 сентября я был у главного секретаря Министерства внутренних дел Коссовского, которого поставил в известность о происшедшем. Затем посетил полковника Топилджикова и секретаря премьер-министра Кисинова.
12 сентября я подал официальное заявление министру правосудия о производстве расследования. В тот же день я, вместе с генералом Ронжиным, был вызван в военное министерство, где полковник Топилджиков объявил нам, что Высший административный Совет решил выслать из Болгарии меня и некоторых старших чинов штаба корпуса, но время высылки не было указано.
Днем, когда я находился в ресторане «Шишман», куда был приглашен председателем Всероссийского Земского Союза А.С. Хрипуновым, приехавшим из Парижа, мне было подано письмо от Щеглова, офицера, исключенного из армии по суду, с просьбой принять его по весьма важному делу. Щеглов ожидал моего ответа при входе в ресторан. Я вышел к нему, но, не находя возможным вести с ним разговор в такой обстановке, назначил ему свидание у себя в гостинице в 7 часов вечера. В назначенное время Щеглов прибыл. На мой вопрос, какое же у него важное дело, Щеглов ответил, что он уполномочен советской властью предложить мне, как командующему в настоящее время 1-м армейским корпусом, перейти со всем корпусом к ним, причем советская власть гарантирует оставление в неприкосновенности всей организации и состава корпуса, во главе со мною и всеми начальствующими лицами. Подобная наглость, естественно, вызвала желание выгнать этого предателя, ибо в наших условиях большего сделать было нельзя. Но тут же у меня явилась мысль попробовать добыть от Щеглова некоторые сведения, могущие быть нам полезными. Я стал задавать ему вопросы. Прежде всего – как советская власть может распоряжаться в чужой стране, в Болгарии? На что Щеглов ответил: «Болгарское правительство у нас в руках». Затем он признался, что это советская организация в Болгарии сфабриковала все фальшивые документы и потребовала нашего ареста. Учитывая важность этих признаний, в особенности если бы их мог услышать представитель болгарского правительства, я сказал Щеглову, что сразу не могу дать ему ответа на сделанное предложение, и просил его прибыть ко мне на следующий день, то есть 14 сентября, в 6 часов вечера, на что он, видимо с радостью, согласился.
План мой был следующий: с утра 14-го повидать полковника Топилджикова, рассказать ему о своей беседе со Щегловым и постараться затем официально зафиксировать признания Щеглова. Для этой цели снять соседний номер гостиницы, в котором ко времени прихода ко мне Щеглова должны будут находиться два офицера, от нас и от болrap, которые, слыша весь мой разговор со Щегловым через приоткрытую задрапированную дверь между номерами, должны будут записать и подписать слышанное, что и явится документом, свидетельствующим признания Щеглова – что болгарское правительство в руках советской власти и что все так называемые документы, якобы найденные у нас, поддельные.
14 сентября утром я отправился в военное министерство, к полковнику Топилджикову, чтобы приступить к выполнению намеченного плана. Полковник Топилджиков выразил большое удивление по поводу признания Щеглова, но после некоторого колебания все же согласился с моим предложением, назначив от себя полковника Генштаба Радева (русской Академии Генштаба), я же назначил полковника Генштаба Зайцова75. К 6 часам вечера полковник Зайцов уже находился в соседнем номере, ожидая полковника Радева. В 6 часов прибыл ко мне Щеглов, а Радев так и не явился. Полковник Топилджиков обманул меня, видимо, не в интересах болгарского правительства были признания большевистского агента. Мой план не удался, а следовательно, терялась и цель разговора со Щегловым. Я перешел в наступление, высказал ему свое глубокое возмущение его изменой и предательством, посоветовал ему раскаяться в своих преступлениях, на чем и закончились эти чрезвычайно неприятные переговоры.
Последующие дни проходили в хлопотах о прекращении гонений, о возможности вернуться в Велико-Тырново, о возвращении нам опечатанного имущества и т. д. Одновременно нужно было хлопотать и об улучшении тяжелого положения наших чинов, работавших на Мине Перник, в особенности в отношении жилищных условий.
Желая осуществить давно задуманную поездку на Мину Перник с целью ознакомления с условиями быта и нужд наших рабочих, 27 сентября утром я с уполномоченным Красного Креста А.Е. Фельдманом отправился на автомобиле на Перник, куда и прибыл в 10V2 часов. Дабы избежать излишней огласки и считая свою поездку неофициальной, я не посетил дирекцию рудника, а прямо направился к питательному пункту Красного Креста, куда и вызвал начальника группы корпуса полковника Дядюру76. Решив на месте вопрос о расширении питательного пункта и устройства при нем амбулатории, я в сопровождении полковника Дядюры обошел некоторые рудники и осмотрел бараки, где помещались наши рабочие. При обходе помещений я беседовал с нашими, расспрашивал их о нуждах и отвечал на их вопросы. Около 15 часов я прибыл в комнату полковника Дядюры, жившего в здании Кметства (общинское управление). Туда же стали приходить старшие партий частей корпуса. Я ознакомил их с текущими новостями, организацией починочной маетерской, чайной, читальной и амбулатории на Пернике, а также с распределением белья и обмундирования, которым я располагал. При этом передо мною на столе лежала памятная записка и листки с разными справками. Когда наша беседа подходила к концу, внезапно вошли кмет (староста) и рабочий, видимо коммунист, ибо в петлице у него была красная звезда. Кмет в резкой форме спросил, что у нас за собрание? Я ответил, что воспользовался случаем, прибыв из Софии, побеседовать со своими соотечественниками. Кмет схватил лежавшие передо мною записки и, сочтя их за какие-то «документы», объявил, что он всех нас арестовывает за устройство неразрешенного собрания, после чего вышел, приставив к дверям одного из служащих кметства.
Считая обвинение кмета неправильным, самый арест самочинным и не желая подчиниться произволу, я вышел из помещения, не обращая внимания на караульного, и направился к питательному пункту Красного Креста. Там в 161 ⁄2 часов мы должны были встретиться с Фельдманом, чтобы вернуться в Софию. Однако в назначенное время Фельдман не прибыл, и я остался поджидать его. Минут через 10 подошли болгары, вместе с коммунистом с красной звездой, сопровождавшим кмета, которые вновь объявили меня арестованным и в грубой форме потребовали моего возвращения в Кметство. Кроме меня, арестованы были: полковник Дядюра, генерал-майор Мельницкий77, полковники Солонина, Михайлов, Ершевский78 и Ульянов, капитаны Уранов, Немудрый, Боанэ79 и Кречетов80. Здесь были уже вооруженные стражники и к дверям был приставлен часовой. Коммунист с красной звездой, по фамилии Миленов, приступил к грубому личному обыску и отобрал у нас находившиеся при нас бумаги.
Через некоторое время появился кондуктор Рафалович с полицейским приставом. Рафалович принес мне от имени дирекции извинение за происшедшее и отправился в Кметство для присутствия при осмотре отобранной переписки и документов. Затем туда провели и меня. При переводе Рафаловичем отобранных у меня бумаг у болгар-коммунистов, во главе которых находился Миленов, возникло подозрение в неправильности перевода, вследствие непонимания ими значения слова «организация» в применении его к Земскому Союзу и Красному Кресту. Рафалович был взят под подозрение, и перевод бумаг был поручен другому лицу.
Ввиду прибытия к этому времени на Перник в дирекцию агента Общественной безопасности, меня под конвоем, в сопровождении пристава и Рафаловича, повели в дирекцию. По пути я видел в стороне от дороги значительную толпу рабочих. Это происходил митинг коммунистов.
В дирекции разговор, в присутствии чинов администрации и прибывшего агента Общественной безопасности, сперва носил мирный характер, и, убедившись, после просмотра отобранной переписки, в совершенно невинном ее характере, чины полиции были склонны признать все происшедшее недоразумением. Однако тем временем, под влиянием принятых на митинге решений, значительная толпа болгарских рабочих, в сильно возбужденном состоянии, с угрожающими выкриками подошла к дирекции и частью вломилась в ее помещение. Вмешательство толпы резко изменило мирный характер улаживания инцидента, и как полиция, так и дирекция, опасаясь тысячной толпы, решили продлить наш арест до утра следующего дня, а затем отправить всех арестованных в Софию. Настроение толпы все более повышалось, и к требованиям ареста присоединились требования «народного суда» надо мною, с угрозами дирекции, и требование ареста и Рафаловича. Последнее было сейчас же удовлетворено.
Вскоре, несмотря на возбужденное состояние толпы, пристав распорядился отвести меня и Рафаловича, под конвоем 4 стражников, обратно в Кметство, где оставались остальные арестованные. При проходе сквозь враждебную толпу более тысячи болгарских рабочих, распропагандированных коммунистами, мне пришлось подвергнуться оскорблениям в виде брани, плевков и пинков, не перешедших лишь случайно и благодаря вооруженному конвою в настоящее избиение. В кметстве все мы, арестованные, провели ночь на голом полу. За ночь, по требованию коммунистов, отправка нас была отложена до полудня, дабы последние могли проверить отправку арестованных под конвоем в Софию.
Около полудня 28 сентября у кметства снова собралась толпа болгарских рабочих. Вдали виднелась небольшая группа наших рабочих. Все арестованные под конвоем были отведены на станцию железной дороги, где пришлось около часа ожидать поезда. Тем временем вокруг нас стала собираться толпа коммунистов, оттеснившая группу наших рабочих.
По прибытии поезда нас погрузили на открытую угольную площадку, под вызывающие крики и угрозы болгарской толпы, из которой некоторые даже вскочили на буфера площадки, угрожая расправой. В это время наши рабочие, в числе около 100 человек, стали приближаться к поезду. Видя это, коммунисты ринулись в сторону наших рабочих и напали на них. Этой минутой воспользовались, и поезд был отправлен, под гром ругательств коммунистов и крики «Ура!» наших, спасших таким образом нас от озверевшей толпы. Из числа наших рабочих пострадало 9 человек, получивших увечья.
По прибытии в Софию все арестованные со мною были под конвоем пешком отведены в управление околийского начальника на улице Позитано, где нас заперли в арестном помещении. Примерно часа через два нас под конвоем пешим порядком через весь город повели в Министерство внутренних дел, в Управление общественной безопасности. Здесь я увидел начальника Административно-Полицейского отделения господина Стоянова, который, после просмотра привезенных с нами отобранных у нас бумаг, согласился отпустить меня и остальных арестованных, под мое поручительство, с обязательством являться по первому его требованию.
30 сентября мне сообщили, что Высший Административный Совет постановил выслать меня из пределов Болгарии. Я тотчас же приступил к энергичным хлопотам об отмене этого постановления. Я говорил в отдельности почти со всеми членами Высшего Административного Совета, причем мой разговор сводился к следующему: каждому должно быть понятно, что после всего пережитого здесь, в Болгарии, и особенно в последние дни в Пернике, можно только радоваться случаю покинуть эту страну, но у меня прежде всего есть чувство долга перед моими соратниками. И вот это чувство долга, несмотря на все перенесенные оскорбления, заставляет меня все же просить об оставлении меня в Болгарии. Я указывал, что путь уступок коммунистам, на который встала болгарская власть, кончится очень печально, и ссылался на пример «керенщины».
Конечно, наш посланник и военный представитель также принимали все возможные меры к отмене высылки начальствующих лиц и прекращению враждебных действий против нас, создававшихся под влиянием коммунистов. Насколько это влияние было велико и какими провокационными методами действовали коммунисты, может служить газетная статья (см. Приложение 1).
Прошло еще несколько дней в хлопотах и ожидании. 10 октября, около полудня, когда я находился в управлении военного представителя на Регентской улице, туда прибыл агент сыскной полиции и предъявил мне требование помощника софийского градоначальника Трифонова в тот же день покинуть пределы Болгарии, угрожая в противном случае арестом. В сопровождении поручика Кордуньяна и полицейского агента, который меня уже не оставлял, я сейчас же отправился в наше посольство, чтобы поставить в известность посланника и просить о срочном получении визы в Сербию. После этого мы втроем прибыли в градоначальство, где Трифонов подтвердил требование выехать в тот же день с поездом, отходящим в 15 часов в направлении пограничной станции Драгоман. Дальнейшее сопротивление было уже невозможно.
Времени оставалось очень мало. Проезжая по пути к вокзалу мимо гостиницы, мне удалось распорядиться о своих вещах. Поезд опаздывал, что дало возможность унтер-офицеру Козлову успеть прибыть с вещами на вокзал. Около 16 часов поезд отошел, полицейский агент продолжал следовать со мной. На станции Драгоман пришлось пробыть два дня в ожидании паспорта и визы. 12 октября был доставлен мой паспорт с въездной сербской визой, и с вечерним поездом я покинул пределы Болгарии. После соблюдения обычных формальностей на соседней сербской пограничной станции Цареброд поезд отбыл в Белград, куда я прибыл утром 13 октября.
После моего подробного доклада генералу Врангелю о положении в Болгарии и последних событиях генерал Врангель поручил профессору А.А. Башмакову составить соответствующую книгу, издать ее на французском языке и затем использовать в дипломатических сферах, дабы наглядно показать вредную и опасную работу коммунистов. Профессору Башмакову я передал много материала, собранного мною, и имел с ним продолжительные беседы. Книга была издана под заглавием «Memoir е sur le Mouvement Communiste en Bulgarie, dur ant annees 1922-2. A.A.B. 1923».
Нельзя не упомянуть о том хорошем впечатлении, которое произвело на меня отношение к нашей армии со стороны короля Александра, его правительства и сербского народа. Это хорошее, братское отношение к нам неизменно проявлялось во всех областях жизни.
Из Болгарии продолжали поступать донесения о работе коммунистических деятелей, но сплоченность и дисциплина помогали нам и в этом трудном положении. Все могущие работать прилагали усилия, чтобы встать на работы, хотя бы и тяжелые, и тем самым облегчить материальное положение нашего командования.
Генерал Врангель со своим штабом продолжал напряженную работу по сохранению нашей воинской организации и облегчению тяжелого положения ее чинов.
11 июня 1923 года пришло сообщение, что в Болгарии в ночь с 8-го на 9-е произошел переворот. Арестованы все министры во главе со Стамболийским, и образовано новое, антикоммунистическое правительство. Вскоре из Болгарии получены были известия, что в стране спокойно и жизнь начинает принимать нормальный характер. Положение наших стало улучшаться.
Главнокомандующий приступил к хлопотам о возможности возвращения высланных из Болгарии начальствующих лиц, и в конце июня было получено соответствующее разрешение. В июле уже началось возвращение начальников к своим частям. Генерал Кутепов вскоре по прибытии в Сербию был назначен в распоряжение Великого князя Николая Николаевича и уже не числился командиром 1-го армейского корпуса.
По приказанию генерала Врангеля я выехал в Болгарию 26 июля и прибыл в Софию 27-го, где и обосновал штаб корпуса. Начали налаживаться отношения с новой болгарской властью. Я был принят министром внутренних дел, генералом Русевым, оказавшим мне весьма любезный прием. Затем в том же министерстве я давал показания о действиях прежнего правительства в отношении нас, русских.
Несомненно, что упорная коммунистическая пропаганда оказывала свое вредное влияние на болгар, ибо с середины сентября начали вспыхивать в разных местах Болгарии восстания коммунистов, и новому правительству пришлось принимать энергичные меры к их ликвидации. В Софии был введен полицейский час – 20 часов, после которого, до утра, движение по городу прекращалось. Пришлось и нам принять меры предосторожности и отдать распоряжение на случай восстания коммунистов. В конце сентября в стране было объявлено военное положение, введены военно-полевые суды, объявлен призыв запасных и прекращен прием частных телеграмм. Быстрые и решительные меры со стороны правительства способствовали восстановлению порядка в стране.
В связи с материальными затруднениями нашего командования необходимо было ускорить постановку на работы всех трудоспособных, включая и начальствующих лиц. По распоряжению генерала Врангеля, с начала 1924 года были приняты меры к отправкам наших чинов на работы во Францию и Бельгию. Весной эти отправки начались.
1 сентября 1924 года генерал Врангель объявил Приказ № 35 – об образовании Русского Обще-Воинского Союза. В Русский Обще-Воинский Союз включались все воинские части и воинские союзы и общества всех белых армий, боровшиеся на разных фронтах и рассеянные по всем странам зарубежья, а также и те, которые в будущем пожелали бы присоединиться к объединению. Внутренняя жизнь, регламентируемая уставом отдельных обществ и союзов, сохранялась в силе. В своем административном управлении Русский Обще-Воинский Союз делился на отделы, а отделы – на отделения. В созданном Русском Обще-Воинском Союзе генерал Врангель стремился объединить всех, кто оставался верным Родине – России.
16 ноября 1924 года Великий князь Николай Николаевич принял на себя Верховное возглавление Русского Зарубежного Воинства.
С разрешения генерала Врангеля, оставаясь во главе 1-го армейского корпуса, 6 июня 1926 года я отбыл из Болгарии во Францию. Начальником группы 1-го армейского корпуса в Болгарии я назначил генерал-майора Генштаба Зинкевича.
ПРИЛОЖЕНИЕ № 1
Статья в выдержках болгарской газеты коммунистического толка от 29 сентября 1922 года. В переводе.
Подготовлявшийся военный контрреволюционный переворот на Мине Перник.
Тайное «созаклятническо» собрание врангелевских генералов в Общинном Управлении. – Власть бездействует. – Арест генералов и захват всего их архива рабочими. – Рабочая демонстрация и митинг перед дирекцией шахт. – Рабочие шахтеры защищают свою правду и свободу под знаменем коммунистической партии. – Дирекция шахт провоцирует рабочих.
В течение лета дирекция шахт разместила около 2000 врангелевцев в шахтерских казармах и бараках при шахтах. Еще тогда мы писали на этом месте, что «дружбашкото» правительство и его перниковская дирекция размещают военные врангелевские части и их штабы и обращают шахты Перника в контрреволюционный военный лагерь против работающих на шахтах и всего рабочего и малоимущего класса в стране.
Вопреки много раз объявленным союзом работающих на шахтах фактам, напечатанным в рабочем вестнике, что в шахтах помещаются явно военные врангелевские части, правительство, дирекция и «блок» публично заявили, что это не военные части, а обыкновенные рабочие шахтеры.
Эти ложные, преступные заявления не помешали дирекции шахт назначить многих генералов и других офицеров на работу в шахты, с тем что они никогда не пойдут на работу, а под прикрытием шахтеров совершают свободно свою военную контрреволюционную и организационную работу по перевороту на Пернике.
С начала сентября штабы разных полков сильно разрослись и наняли несколько частных помещений под клубы для своих штабов под разными названиями – «Русский Красный Крест», «Русская столовая», «Русская лавка» и другие подобные заведения. А перниковские хозяева перед призраком коммунистического революционного движения рабочих и малоимущих с большим удовольствием предлагали и давали свои дома разным врангелевским штабам, генералам и другим офицерам.
Партийная организация, местный комитет и все рабочие бодрствовали и проникли в штабы и их заведения.
27 сентября узнали, что в самом Общинном Управлении в нижнем этаже состоится заседание штабных генералов, полковников и других офицеров во главе с генералом Вл. Витковским из Велико-Тырнова, приехавшим для инспекции своей армии на Пернике.
Др. Александр Миленов, как коммунистический общинский советник, заявил городскому голове, что тот допускает в самом помещении Общинного Управления заседание военного штаба Врангеля для конспирации и организации контрреволюционного нападения на рабочих и малоимущих.
На это заявление и протест городской голова сначала не обратил никакого внимания, и только когда ему объяснили его большую ответственность за кровавые последствия и что если он будет продолжать бездействовать, то для самозащиты шахтеры Перника и малоимущие крестьяне сами будут действовать и разгонят контрреволюционный военный штаб, только тогда он был вынужден спуститься вместе с др. Ал. Миленовым в комнату, где заседал врангелевский штаб.
На заседании присутствовали 21 офицер и 3 часовых у внешних дверей. При входе др. Миленов им заявил, что они арестованы, но, пока городской голова поставил стражу, 6 человек бежало вместе с генералом Вл. Витковским в русский Красный Крест. Др. Миленов с 4 рабочими нашел их там с готовым уже для побега автомобилем с охраной 15 других офицеров, арестовал генерала Вл. Витковского и агронома Успенского и отвез их в Общинное Управление. При обыске были захвачены все документы и бумаги всей военной организации, из которых самые важные были зашифрованы.
Весть о захвате контрреволюционного штаба моментально распространилась по району шахт, и рабочие собрались перед шахтерским домом в числе более 2000 рабочих. Им были показаны захваченные документы врангелевского штаба и его организации. Это вызвало сильное возмущение среди собравшихся, и все единодушно решили устроить демонстрацию перед управлением шахт и требовать немедленного интернирования и высылки всех военных начальников с шахт.
Тысячное собрание тотчас развернулось в демонстрацию, стройными рядами по 4 в ряд и при полной дисциплине, во главе с местным комитетом и избранной собранием рабочей комиссией, и направилось к управлению шахт. Там образовался большой 3000-ный митинг, на котором власть была вынуждена объявить, что не освободит арестованных и их вышлет из Мины Перник, ибо в противном случае сами рабочие на другой день их арестуют и связанными отправят правительству, чтобы последнее видело своих «обыкновенных мирных рабочих» – генералов и других офицеров-врангелистов.
Избранная рабочая комиссия, с одобрения собрания, решила явиться к министрам и предъявить требования всей шахтерской массы.
Поделиться книгой: