Мальтийский крест Павла Первого

— С ней вообще невозможно разговаривать!

Я представила, как Камнеломова сидит за своим столом и слушает рассказы Леокадии о привидении в замке, и невольно пожалела старушку.

Тем не менее мне хотелось спросить ее — а от меня-то вы чего хотите?

А она снова как будто прочитала мои мысли:

— Вы ведь журналист, репортер. Выяснять всякие сомнительные обстоятельства — это ваша работа.

Ну, в общем, она права… тем более что Бурнус поручил мне написать статью, а материалов для нее никаких нет.

Но ввязываться в такое запутанное дело мне не очень хотелось…

— Я хочу вам кое-что показать! — проговорила Леокадия взволнованно.

— Но вы же говорили, что не хотите появляться со мной в музее, — напомнила я ее слова. — Говорили, что там и у стен есть уши.

— Да, но только в рабочее время, — ответила она, — а если вы придете вечером, там почти никого нет, и я могу провести вас в служебные помещения замка и показать вам странные вещи…

Что-то мне в ее предложении не нравилось. Приключения — это не для меня, во всяком случае так говорит мама. Опять же шляться по пустым помещениям замка… поймите меня правильно, в то, что там бродит призрак покойного императора, я, конечно, не верю, но не помню, говорила я или нет, что я ужасно боюсь темноты. То есть умом-то я опять-таки понимаю, что никакие монстры не выскочат на меня из темного угла, но ничего не могу с собой поделать. Как только я остаюсь в помещении без света, на меня тут же нападает страх. Такой, что сердце с размаху ухает вниз, желудок сводит судорогой, как будто я проглотила комок колючей проволоки, руки становятся ватными, а ноги невозможно оторвать от пола, поскольку к каждой привязано ядро, как у каторжников в Средние века.

Так что никакого желания бродить с Леокадией Львовной вечером по музею я не испытывала.

Но с другой стороны… Бурнус ждет статью, а тут хоть будет что описать! Да и потом — что может случиться со мной в музее? Ну не царит же там кромешная тьма, все же какое-то освещение есть…

Правда, с Верещагиным-то случилось, и случилось самое плохое… но эту неприятную мысль я постаралась отогнать от себя.

— Ладно, — сказала я, — когда и куда мне прийти?

— Приходите к девяти вечера к боковому фасаду со стороны Михайловского сада. Там стоит такая полосатая будка, так я вас буду ждать возле нее… к этому времени в музее уже никого не должно быть.

На том мы и распрощались до вечера. Леокадия отправилась в музей, а я не спеша прогулялась по Михайловскому саду в раздумьях, куда мне идти. Если в редакцию, то скоро конец рабочего дня, и к тому же главный редактор, который раньше в упор меня не видел, отчего-то начал испытывать ко мне интерес, так что вполне возможно, что он снова вызовет меня в кабинет и спросит, как продвигается статья. А мне сказать нечего. Так что лучше в редакцию не ходить. А идти домой.

Правда, мама обязательно спросит, куда это я намылилась вечером, но можно сказать, что к Жанке. Кстати, я позвонила Жанке на предмет подарка, она сказала, что будет в салоне только завтра, чтобы я занесла и оставила у заведующей. Василиса уволилась, и теперь в салоне все тихо и спокойно. Или же завтра она будет с утра, у нее клиентка попросилась к девяти.

Дома я застала только домработницу Валентину, которая удивилась, что я так рано, а также оценила мой обновленный вид.

— Давно пора! — сказала она. — А то ходила, как мымра какая-то, кто тебя бы такую замуж взял?

— Да я замуж не собираюсь… — привычно отмахнулась я.

— А зря! — припечатала Валентина. — Потом спохватишься, да поздно будет. Тебе сколько, двадцать семь?

— Ну да…

— Самое время!

Забыла сказать, что Валентина работает у нас уже много лет и всегда знает, как лучше. Удивительно только, как они ладят с мамой.

Вот кстати…

— Валь, а мама говорит, что я на отца похожа, это точно?

— Ну… — Она посмотрела искоса, потом пошла в мамину спальню и вернулась с фотографией. Это был портрет моего отца в серебряной рамке. Портрет не слишком удачный, какой-то официальный.

Отец смотрел прямо в объектив очень серьезно, без намека на улыбку. То ли освещение было неудачное, то ли фотограф плохой, но видно было, что отец очень устал.

И если вы думаете, что это фото стояло у матери на тумбочке возле кровати, то глубоко ошибаетесь. Где уж нашла его Валентина, я не знаю, но серебряная рамка потемнела от времени.

Я внимательно рассмотрела отцовский портрет и не нашла никакого сходства со мной. Немолодой усталый человек, волосы седые, заметные залысины на лбу.

Я прислушалась к себе и не нашла никаких ростков дочерней нежности. Когда отец умер, мне было шестнадцать лет, но я не помню, чтобы в детстве он проводил со мной много времени. На море мы ездили только с мамой, в выходные его тоже не было. Он много работал, мало бывал дома.

Возможно, я и пыталась в очень юном возрасте как-то приласкаться к отцу, но, судя по всему, эти попытки мои быстро пресекли, и я не настаивала.

Так что смерть отца я восприняла довольно спокойно. Мама, кстати, тоже; во всяком случае, я не помню, чтобы она плакала.

— Тут, конечно, ничего не понять, — сказала Валентина, переводя взгляд с меня на портрет, — тут он немолодой уже. Нужно ранние снимки найти, где он в юности. Вроде бы на антресолях альбом есть…

С этими словами она засобиралась домой, напоследок налив мне тарелку куриного супа. Она варит не бульон, а густой наваристый суп с картошкой и вермишелью, так что получается вместе первое и второе. Вкусно…

Я съела полную тарелку и захотела добавки. Просто удивительно, какой у меня в последнее время аппетит.

Тут в кухню вошла мама, а я и не слышала ее прихода.

Мама, видно, привыкла уже к моему новому образу, поэтому только слегка поморщилась.

— Тебе тарелку поставить? — спросила я, чтобы отвлечь ее.

— Я не хочу есть, — ответила она и налила себе стакан минеральной воды.

— Ах, ну да, ты же в кафе была… — Я отвернулась было, но тут же подскочила на месте, поскольку бутылка воды выскользнула у нее из рук и покатилась по полу, облив мне ноги.

— Что такое?

Мама даже не обратила внимания на то, что уронила бутылку и что вода из стакана льется на стол. Она смотрела на меня… глаза у нее были просто дикие.

— Мам, ты что? — я подбежала к ней. — Тебе плохо?

— Отстань! — Она вырвала свой локоть. — Не трогай меня! Как ты посмела за мной шпионить!

— Что-о? — Я отскочила, потому что испугалась, что она меня ударит. — Да вовсе я за тобой не шпионила, я просто случайно видела тебя, когда мимо проезжала на эскалаторе в торговом центре…

— Да? А что ты там делала днем? Может быть, ты уже давно работу бросила? Может быть, ты уже зарабатываешь чем-то другим, в таком-то виде?

Голос у нее был какой-то чужой — визгливый, надрывный. И сама она выглядела непривычно — вроде бы костюм тот же самый, и макияж ее, но некрасиво кривился рот, и глаза совсем дикие, и смотрят на меня с самой настоящей ненавистью.

Если бы такое случилось раньше, буквально позавчера, то я бы испугалась, забилась в угол, потом постаралась спустить все на тормозах и сама же еще просила у мамы прощения. Характер у нее не то чтобы взрывной, но трудный; бывало, что она срывалась и кричала на меня. Но чтобы с такой ненавистью…

Мимоходом я прислушалась к себе и поняла, что нисколько перед ней не виновата, а значит, и скандал устраивать незачем.

— Успокойся, мама, — сказала я строго, — возьми себя в руки. И не надо на меня кричать. Меня вовсе не касается, с кем ты была в кафе, я за тобой не следила…

Тут я заметила, что она меня не слышит, что мои слова просто до нее не доходят, потому что она продолжала орать, накручивая себя:

— Намазалась, как потаскуха дешевая! А все эта твоя Жанка. Все зло от нее, все твои проблемы! Это она тебя с толку сбивает! Работает в паршивом салоне, там и денег-то кот наплакал, так она… — Дальше пошли неприличные слова.

В первый момент я удивилась, потому что никогда такого от мамы не слышала. Потом я разозлилась, схватила тарелку и бросила ее на пол. Тарелка со звоном разлетелась на множество осколков. Мама смотрела на них, открыв рот. Тогда я бросила на пол другую тарелку. И мама отступила к дверям.

— Никогда! — раздельно произнесла я. — Никогда не смей говорить о Жанне такими словами. Она мне жизнь спасла! Если бы не она, меня бы уже не было, ты понимаешь?

— Да брось ты! — Мама осторожно переступила через осколки тарелок и собиралась выйти, но меня уже понесло.

— А может быть, ты именно этого и хотела? Иначе зачем ты послала меня в этот дурацкий лагерь? Может быть, тебе было бы лучше, если бы меня не было?

— Не болтай глупостей! — Мама пришла в себя и выглядела вполне обычно.

— Нет, послушай, — не успокаивалась я, — если я тебя раздражаю, если я мешаю тебе, может быть нам лучше пожить отдельно? Разменяем эту квартиру, продадим дачу…

Скажу сразу, я вовсе не собиралась так делать, просто болтала, что в голову взбредет, поскольку очень рассердилась на маму за Жанку. Не стоило ей награждать мою подругу такими эпитетами. Тем более что все это неправда.

Но мама отреагировала на мои слова неадекватно. Она жутко испугалась. Вот вы не поверите, но в глазах ее мелькнул самый настоящий ужас.

— Нет-нет! — На неверных ногах она сделала шаг вперед. — Что ты, зачем ты так? Я, конечно, погорячилась, но беру свои слова назад! Мы не должны разлучаться! Ведь ты — единственное, что у меня есть, то есть мы вдвоем есть друг у друга…

Как-то не очень сочетались ее слова с выражением лица. А на лице у нее я прочитала только растерянность и злость. Конечно, она пыталась взять себя в руки, но я-то хорошо знаю свою маму, прожила с ней всю жизнь.

— Ладно, — сказала я примирительно, — мы обе погорячились, оставим это.

— Ты не всерьез? — она подошла ближе, наступая на осколки тарелок. — Ты ведь не хочешь разъехаться?

— Нет, конечно. — Я погладила ее по плечу, что далось мне не слишком легко.

Вот не хотела я никакой ласки в данный момент. А если честно, то мы редко с мамой нежничали. Даже в детстве, может быть, когда я совсем маленькая была…

Вот няня Зина меня часто тискала, щекотала, подбрасывала на руках, играла «в лошадки»… Хорошая была няня, лет до шести у нас работала. Потом мама отдала меня в частный садик, потом — в школу. Зину к тому времени уволили, и из школы забирала меня изредка Валентина, когда мама была занята. Школа тоже была частная, классы маленькие, учителя в основном следили за тем, чтобы дети не переутомлялись и чтобы родители не жаловались.

Мною не слишком в школе интересовались — ни учителя, ни ученики. Робкая, пугливая, необщительная девочка. Некрасивая к тому же, и никаких особенных способностей, кому такая интересна?

Как видите, я насчет себя никогда не обольщалась.

— Вера, очнись! — Мама осторожно высвободила свое плечо, и я осознала, что стою с ней рядом и молчу уже минут пять.

— Извини, задумалась просто! — Я отвернулась и пошла в кладовку за веником.

— Не трогай, я сама! — Мама забежала вперед. — Ты такая неловкая, неуклюжая, обязательно что-то случится! Порежешь руку или поскользнешься!

Я не стала спорить и ушла к себе, хотя не помню, чтобы я падала на ровном месте или резалась осколками. Но если правду сказать, до сегодняшнего дня я не била тарелки. Вот интересно, что об этом скажет Валентина…

У себя в комнате я включила компьютер и задумалась. Крути не крути, а статью с меня спросят. Так что нужно писать. Только непонятно, с чего начинать. И я решила записать все, что случилось со мной за последние два дня. Причем писать все, а потом уже решу, что включать в статью, а что — нет.

Итак, я написала про газету и про то, как главный редактор послал меня в Михайловский замок, но тут пришлось отвлечься от темы, чтобы объяснить, как я попала в эту газету и почему я так удивилась, что главный вспомнил о моем существовании.

У меня клаустрофобия, я плохо схожусь с людьми, не могу проехать в лифте, боюсь оставаться в темном помещении… про это я уже говорила. Не говорила только, отчего все это со мной случилось. То есть предпосылки были и раньше, так что то, что случилось со мной в детском лагере, упало на благодатную почву.

В тот год мы с мамой часто ссорились. Помню, что она все время была мной недовольна, ругалась, кричала. Помню, что я тоже все время с ней спорила, пыталась возражать, настаивать на своем. Что ж, мне было двенадцать лет, подошел подростковый возраст, очевидно, я тоже была не подарок.

В общем, мама сказала, что терпение ее лопнуло и что в отпуск со мной она не поедет, что ей нужно отдохнуть от семьи. А меня она отправит в детский лагерь на месяц, там я побуду в коллективе, успешно изживу свои комплексы и стану наконец нормальным человеком. А если не изживу, то хотя бы хамить матери перестану.

С отцом мы этот вопрос не обсуждали, он в то время часто ездил в командировки — то в Москву, то еще куда-то по России. Как я уже говорила, мое воспитание он полностью доверил матери.

Детский лагерь находился довольно далеко от города, по Выборгскому шоссе. Лагерь был не муниципальный, а частный, то есть заново отстроенные красивые домики, большая столовая, а также что-то типа клуба, сделанного под бревенчатую избу. Были там еще игровые и спортивные площадки, и даже крытый бассейн. Денег за мое пребывание мама заплатила приличную сумму, отвезла меня на место и уехала, напоследок присовокупив, чтобы я не названивала ей каждые пять минут, а справлялась сама.

В домике, куда меня определили, проживало десять девочек. Там была одна большая спальня, общая душевая на три кабинки, туалет и раздевалка, где хранились куртки и обувь. Лето в тот год было дождливое и прохладное, так что куртки были очень востребованы.

Скажу сразу, что не было у меня никаких особенных надежд на этот самый лагерь. Ну, к примеру, что найду я там себе замечательных друзей и мы все весело проведем время за летними развлечениями, как то: игра в мяч, купание в озере и долгие посиделки у костра.

Ни о чем таком я не думала, просто надеялась, что тихонько пересижу этот месяц, ни с кем не пытаясь налаживать отношения и не вступая в явный конфликт. Не получилось.

Это в школе можно было быть незаметной. Туда дети приходили на несколько часов и разъезжались потом на машинах, которыми управляли заботливые мамы, а иногда и водители. К тому же учителя внимательно следили, чтобы все было тихо-спокойно. В лагере же мы находились все время вместе, все двадцать четыре часа в сутки. Кроме того, там было нечего делать.

Вот именно, как я сейчас понимаю, условия-то были неплохие, но вот работой с детьми никто не занимался. Начальником лагеря был немолодой лысый мужик, в прошлом учитель математики в школе. Его за что-то уволили или он сам ушел и устроился на лето в лагерь.

Уж не знаю, каким он был учителем, да мне и все равно, тем более теперь, но поговаривали, что уволили его за пьянку. Во всяком случае, утром на линейке… Ззабыла сказать, в нашем лагере были порядки строгие, утром всех выгоняли на построение и поднимали флаг лагеря, довольно красивый кстати, там на зеленоватом полотнище был вышит очень симпатичный бобер. Бобер был выбран, очевидно, потому, что не так далеко была речка Бобровка, на которой и правда якобы когда-то жили бобры.

Так вот этот самый Сергей Иванович выходил утром на построение в ужасном виде, глаза у него были красные, как у вампира, руки тряслись. После построения он уходил к себе в домик, и видели мы его только вечером у костра, где он пел под гитару старые авторские песни. Голос у него был козлиный, при этом еще он ужасно фальшивил.

Персонал у такого директора вел себя соответственно, приличным человеком оказался только тренер по плаванию. Ну, у него и выхода не было: за детьми в бассейне нужен глаз да глаз. Но к обеду бассейн закрывался, и мы были предоставлены сами себе.

Нет, конечно, были там какие-то кружки, которые, надо сказать, быстро захирели.

С погодой, как я уже говорила, нам не повезло, тем летом были очень частые дожди, поэтому мы ужасно скучали. И от скуки буквально лезли на стенку.

Ко мне-то это не относилось, я привыкла проводить время одна, играла в телефоне, нашла в клубе шкаф с невостребованными книжками и пыталась читать, одна девочка научила меня плести фенечки…

Не могу сказать, что я была довольна той жизнью, но все же можно было продержаться до конца смены. Если бы не Маринка Зотова. И не ее подружки.

Теперь я понимаю, что виной всему было отвратительное руководство лагеря. Собрали человек сто детей, которым совершенно нечем было заняться.

Уже потом, в институте, я прочитала у кого-то выражение «Праздность — мать всех пороков». Это уж точно.

Маринка Зотова была крупная рослая девица из очень обеспеченной семьи. Но в данный момент ее родители разводились и делили нажитое имущество, поэтому им было не до Маринки, ее и сплавили в первый попавшийся лагерь, чтобы не мешалась под ногами. Привез Маринку на шикарном «Мерседесе» водитель — хмурый немолодой мужик. Привез, вытащил из багажника чемодан и уехал не прощаясь, как видно, не считал уже Маринку хозяйкой.

Как я сейчас понимаю, хоть у Маринки и был тогда сложный жизненный период, ее родители разводились со скандалом и про нее вообще забыли, тем не менее от природы она была самая настоящая сволочь, это не лечится.

Начать с того, что она перессорила всех девчонок в нашей спальне. Причем действовала очень хитро. Сегодня приближала к себе одну, завтра — другую, и наговаривала этой на ту, первую.